Эклипсион. Книга 1. Часть 2

Пыль поднялась такой завесой, что солнце стало мутным кругом, и на расстоянии двух шагов уже нельзя было понять, кто перед тобой, свой или чужой. Слышно было только тяжёлое дыхание, треск дерева, звон железа, короткие крики, которые обрывались так быстро, будто их перерезали вместе с горлом. Таргельд видел, как один юный солдат, ещё с мальчишеским лицом, наклонился поднять выпавшее копьё, и в ту же секунду стрела, поймавшая щель под кромкой шлема, оборвала в нём жизнь, словно кто-то задул свечу. Он видел, как на правом краю строя конь, обезумевший от боли, проломил щиты, и люди, пытаясь закрыть брешь, вязли в крови и грязи, падая на колени, поднимаясь, снова падая, потому что земля под ногами уже была не землёй, а скользким настом из крови, пепла и истоптанной травы. Он видел, как мужчина с седыми висками, крича что-то своим, поднял меч, чтобы собрать их, и тут же исчез под телом лошади, рухнувшей на него всей массой, и этот крик сначала превратился в хрип, а потом в тишину.

И в этой тишине между ударами становилось ясно самое страшное. Война не похожа на песни. Она не похожа на полотна. Она пахнет потом и кишками, она звучит треском костей, она выглядит как люди, которые ещё секунду назад были людьми, а теперь стали комками под копытами, как руки, тянущиеся к небу в пыли, потому что человек хочет ухватиться хоть за что-то, когда всё рушится. Строй сенарийцев держался, но держался, как держится плотина, по которой уже пошли трещины, и каждая такая трещина была чьей-то жизнью, чьим-то сыном, чья мать никогда не узнает, где и как умер её сын.

– Держать строй! – гремел голос Таргельда. – Щиты выше, копья крепче! Сенария стоит за нашими спинами!

Но натиск был страшен. На правом фланге строй пошатнулся, туда рванулся Дарас Клин, сам став плечом рядом с простыми копейщиками, его щит звенел от ударов сабель, но он не отступал. На левом фланге Эрвин повёл конницу в контратаку, и его клинок сверкал в дымке, рубя и рассекая врагов. Вилард, стоя на возвышении и командовал стрелками: болты летели точно, сбивая коней и ломая натиск, но степняков было слишком много. Лиан Торн, не вытерпев, рванулся вперёд со своим отрядом. Его юный голос перекрыл шум битвы:

– За Сенарию! За наших жен и детей!

Он врезался в центр орды, и там, в клубах пыли, сверкали мечи, блестела сталь, слышались крики коней и людей, и каждый шаг вперёд стоил десятка жизней. Но в один миг строй степняков сомкнулся, молодого капитана окружили, и небо над ним заслонили чужие сабли.

В этот миг земля задрожала сильнее. Сначала – глухо, потом всё громче. Над холмами поднялся туман пыли, и вдруг оттуда вырвалась свежая сила. Тяжёлая конница сенарийцев мчалась во весь опор. Тысячи стальных копий блеснули в солнечном свете, гул топота заглушил крики, и воины закричали от радости:

– Подкрепление! Подкрепление пришло!

Тяжёлые всадники ударили во фланг степнякам, словно молния в старое дерево. Строй врагов треснул, кони сминали их, копья пробивали насквозь, а мечи разили беспощадно. Таргельд, увидев этот миг, поднял свой клинок к небу, и его голос перекрыл весь шум вокруг:

– Вперёд! Вперёд! Покажем им, что нас так просто не сломить!

И войско двинулось. Копейщики шагнули, арбалетчики бросили тетивы и схватили мечи, каждый, кто ещё стоял, ринулся вперёд. Толпа степняков дрогнула, закричала, но было поздно. Их строй разорвался, бегущие давили друг друга, в панике бросали оружие, кони спотыкались о тела, и всё это было сметено волной сенарийцев.

Пыль поднялась до неба, и под ней слышался только звон клинков, треск щитов и крики умирающих. Равнина превратилась в кипящее море смерти. Враг, ещё недавно казавшийся безбрежным, обратился в бегство.

Конница сенарийцев двинулась вперёд. Словно тень бури над равниной, они неслись по следам отступающих. Под копытами вздымалась пыль, смешанная с кровью и криками. Всадники неслись, как волны ярости, вгрызаясь в рассыпавшийся строй кочевников.

Враг дрогнул окончательно. Кто-то пытался спастись бегством, кто-то бросал оружие и падал на колени, кто-то, закусив губу, ещё держал меч, но знал – это конец. Никто не мог остановить несущийся вал железа и ярости.

Мечи сенарийцев били коротко и без жалости. Один всадник снёс голову степняку даже не сбавляя хода. Другой, поймав бегущего, вонзил копьё между лопаток, выдернул и ударил следующего. Лошади вскакивали на задние ноги, топча раненых и отбрасывая тела в стороны. Там, где проходила конница, оставалось лишь месиво из плоти, грязи и крови.

Степняки кричали. Кто-то звал мать, кто-то предков, кто-то просто выл. Их строй рассыпался окончательно. Они пытались прорваться к реке, но там их уже ждали. Вода приняла первых мертвецов, закрасневшись алыми разводами. Несколько десятков попытались переплыть, но стрелы нашли их в воде. Кто-то тонул, уцепившись за седло. Кто-то полз, захлёбываясь и мечи снова заканчивали своё дело.

Бежавших преследовали долго. До самого горизонта, пока равнина не осталась усеяна телами. Всадники, спешившись, добивали раненых. Некоторые степняки, уже безоружные, встав на колени, пытались заговорить, но ни слов, ни языка их никто не желал слышать. Слишком много было крови за их плечами. Пыль висела над полем, как саван. Над всем этим медленно кружили вороны. Они уже чувствовали предстоящий пир.

Капитан Арвин, лицо которого было изрезано алыми полосами, соскочил с коня. Он прошёл между тел, мимо отрубленных рук, мимо степняка с глазами, застывшими в страхе, и поднял знамя, упавшее в грязь. На нём был герб объединённой Сенарии. Он поднял его высоко.

– Они запомнят этот день, – прошептал он. – Все они.

Позади него воинство медленно собиралось. Люди стояли, тяжело дыша, покрытые грязью и кровью, молча глядя на закат. Битва закончилась. Но эхо её ещё долго будет звучать в их памяти.

Когда битва стихла, равнина обратилась в мрачное полотно смерти. На траве и в грязи лежали тысячи тел, вперемешку сенарийцы и кочевники, друзья и враги. Кровь пропитала землю, и теперь эта земля похлюпывала под ногами победителей.

Женщины и дети кочевников не бежали. Они остались среди своих павших, глядя на сенарийцев с отчаянием, но и с каким-то усталым пониманием: они знали, что теперь эти воины решат их судьбу. Это был миг жестокой тишины после кровавой бури.

Таргельд спешился, глядя на это поле. Его лицо было мрачным. Он видел, сколько своих людей они потеряли: тысячи сенарийцев остались лежать рядом с врагами. Их лица были бледны, руки всё ещё сжимали мечи, а глаза, открытые и неподвижные, смотрели в небо. Это было поле не только волевой победы, но и необъятной печали.

Таргельд подошёл ближе к пленным женщинам и детям, которые теперь смотрели на него. Он не нашёл слов, чтобы сейчас решить их судьбу. Его солдаты тоже колебались, не зная, как поступить. Одни говорили:

– Мы не можем оставить их в живых – они вырастут и снова поднимут мечи против нас.

Другие возражали:

– Но мы не палачи. Мы не должны убивать безоружных.

Это был момент, когда человечность сталкивалась с жестокостью войны. Таргельд чувствовал, как тяжёл этот выбор. Он видел мальчиков, которые ещё вчера играли с деревянными мечами, а теперь смотрели на чужих воинов с немым страхом. Он видел женщин, обнимающих младенцев, и понимал, что любой приказ станет пятном на душе его людей. В конце концов, Таргельд поднял меч к небу и сказал:

– Пусть эта битва будет нашей последней жестокостью сегодня. Мы не будем убивать тех, кто не держит в руках оружие. Мы не станем рабовладельцами. Но мы возьмём их под нашу защиту и научим, что мир возможен, даже после ужаса, что мы сегодня пережили.

Когда решение было оглашено, и женщины с детьми уже начали переходить под охрану сенарийцев, в лагере раздался громкий голос. Это был Арвин – командир подкрепления, суровый воин с холодным взглядом. Он шагнул вперёд, не скрывая своего негодования.

– Ты правда думаешь, Таргельд, что мы должны оставить их в живых? – произнёс Арвин с жёсткой усмешкой. – Эти кочевники убивали наших родных, близких, друзей, жгли наши деревни, а ты хочешь пощадить их семьи? Либо они умрут, либо пойдут в рабство. Они не заслужили другой участи!

Солдаты вокруг зашевелились, чувствовалась напряжённость. Некоторые кивали Арвину, другие смотрели на Таргельда, ожидая его ответа. Таргельд обернулся, его лицо было спокойным, но голос звучал твёрдо:

– Нет, Арвин. Сегодня достаточно крови. Ты видишь этих женщин и детей? Мы не знаем, кто они. Возможно, они такие же пленники этих степняков, как и наши люди. Среди них есть те, кто был украден из наших деревень. Мы не станем убийцами невиновных.

Арвин нахмурился, и его голос стал громче.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы забрали их с собой? Позволили им жить среди нас? Ты забыл, сколько наших друзей они погубили?

– Я не забыл, – ответил Таргельд, его взгляд стал стальным. – Но я не позволю, чтобы наши мечи стали орудием бессмысленной резни. Мы – не кочевники. И мы не опустимся до их жестокости. Эти люди вернутся в наши деревни, они помогут восстановить то, что было разрушено. Они станут частью нашего мира, а не его врагами.

На миг повисла тишина. Солдаты переглядывались, кто-то поддерживал Арвина, кто-то – Таргельда. Но слово полководца было законом. Арвин сжал кулаки, но наконец кивнул, признавая правоту Таргельда.

Сенарийцы разместили женщин и детей кочевников в лагере, дали им воду, хлеб и немного тёплой еды. Они делали это неохотно, многие с тяжёлым сердцем, но приказ Таргельда был ясен. Никто из уцелевших не должен был умереть от голода или жажды.

Вскоре после того, как пленников устроили у костров, Тарвин подошёл к самой старой женщине, которая сидела, укутавшись в старый шерстяной платок. Рядом с ней было несколько стариков, их лица были изрезаны морщинами, а глаза смотрели на Тарвина с горечью.

– Вы остались в живых, – тихо начал Тарвин. – Мы не хотим брать вас в рабство. Мы предлагаем вам остаться на наших землях и жить в мире.

Старуха подняла на него глаза, в которых светилась печаль. Её голос был хриплым, но твёрдым:

– Ты говоришь о мире, воин, – произнесла она. – Но как мы можем поверить тебе, когда ваши мечи только что забрали наших сыновей и внуков? Ты хочешь, чтобы мы жили в мире среди тех, кто сегодня прервал наши роды?

– Я понимаю вашу боль, – ответил Тарвин, стараясь говорить мягко. – Но послушайте: не все из вас были нашими врагами. Многие из вас сами стали жертвами этой войны. Среди вас есть те, кто был похищен из наших деревень. Мы не хотим больше крови. Мы предлагаем вам шанс на новую жизнь. Если вы не захотите остаться, мы не будем держать вас силой.

Один из стариков, седой и сутулый, с горечью усмехнулся:

– Ты говоришь красивые слова. Но мы кочевали поколениями. Мы жили в этой степи, и она была нашим домом. Теперь ты говоришь, что мы можем остаться с вами, но позабыв о наших традициях. Как нам поверить, что вы не обернётесь против нас завтра?

Тарвин выдержал этот взгляд и ответил:

– Мы не требуем, чтобы вы забыли, кем вы были. Мы лишь даём вам выбор. Вы можете остаться и жить с нами, принять наши законы и найти мир в этой земле. Или же, когда вы окрепнете, вы можете уйти. Мы не будем держать вас силой, если вы захотите уйти с миром. Но сегодня, здесь, я прошу вас: примите нашу помощь и дайте нам шанс показать, что можно жить без боли и страданий.

Старики переглянулись, и напряжение немного спало. Они не сразу согласились, но в их глазах мелькнула искра понимания. Они видели, что Тарвин говорит искренне. И хоть боль утраты не исчезла, они кивнули – хоть и медленно, но с явной надеждой.

Так начался путь к примирению, который был трудным, но необходимым. И пусть не все раны залечились сразу, но первый шаг был сделан, шаг к тому, чтобы когда-нибудь на этой земле смог наступить настоящий мир.

Когда ночь опустилась над лагерем, Арвин дал своим людям чёткий приказ: внимательно следить за кочевниками, чтобы никто не сбежал и не попытался напасть на них ночью. Он не доверял тем, кого они только что пощадили, и его люди выставили караулы по периметру. Свет костров мерцал в ночи, и тени тревожно плясали на земле, пока воины сторожили покой лагеря.

Тем временем у одного из костров произошла неожиданная встреча. Ночь лежала тяжёлая и бесшумная. От костров поднимались тонкие цепочки дыма, звёзды дрожали высоко и холодно. У одного из огней сидел Эдмар – молодой воин с выцветшим плащом и глазами, в которых ещё тлело что-то человеческое. В стылом круге света тихо шевелились фигуры: сытые лица, усталые руки, и, чуть поодаль, тёмная крошка, вглядывающаяся в проходящих солдат. Мальчик подошёл неохотно, словно боясь, что его голос разобьёт тишину.

– Ты похож на моего отца, – вдруг сказал он, и в словах дрогнула вся его детская серьёзность. – Мой отец давно ушёл на войну… и не вернулся, – тихо сказал он.

Эдмар вздрогнул так, будто в сердце у него прошёл холодный ветер. Он осторожно отодвинулся, опустил взгляд на ребёнка и только тогда спросил спокойным голосом:

– Как тебя зовут, мальчишка? – спросил он.

– Рудар, – ответил тот.

Эдмар глубоко вздохнул. Он покачал головой и мягко сказал:

– Нет, я не твой отец, Рудар. И, если честно, я даже не знаю, кем был твой отец.

Мальчик нахмурился и после короткой паузы спросил:

– Вы наши враги? Моя мама говорит, что вы плохие люди. Что вы взяли нас в плен.

Эдмар немного растерялся, но потом ответил:

– Знаешь… возможно, у твоей мамы есть причины так говорить. Мы забрали у вас многих близких в сегодняшнем бою. Мы сделали вам больно, и я этого не отрицаю.

Он замолчал, подбирая слова, и продолжил:

– Жизнь – сложная и жестокая штука, Рудар. В ней редко есть правильный путь. Порой человек просто идёт, как умеет, и делает то, что должен, не всегда понимая, чем всё это может закончится. Мы люди и мы можем ошибаться. И ошибки наши порой несут самые страшные последствия.

Он посмотрел прямо в глаза мальчику и сказал тише:

– Но такова жизнь. Жестокая и тяжёлая. И всё же в ней нужно искать место для надежды.

Эдмар громко вдохнул и продолжил, глядя прямо в детские глаза:

– Я знаю, что сейчас живёт в твоём сердце. Ты хочешь мести. Хочешь отомстить тем, кто отнял у тебя отца. Я не стану тебе лгать: я видел, как месть меняет людей. Месть словно огонь. Сначала он согревает тебя и даёт силы. Но тот же огонь вскоре пожрёт тебя изнутри. Он съест всё доброе, что было в тебе, и оставит лишь пустоту.

Мальчик стоял стиснув губы. Вдруг из темноты лагеря донёсся резкий крик, ломкий от усталости и страха:

– Рудар! Рудар, где ты?

Из тени палат шагнула женщина, глаза её были широки и напуганы. Она рванулась к мальчику и схватила его за плечо так, что тот чуть не вскрикнул. Её голос при этом был суров и дрожащ:

– Рудар! Ты куда пошёл? Я тебя искала по всем кострам!

Она вцепилась в него, как в якорь, и оттащила в сторону. В её взгляде был и отчётливый упрёк, и боль, и паника. Она смотрела на Эдмара с ненавистью, и слова вырывались из её рта будто искры:

– Не смей водиться с этими убийцами! Не смей даже смотреть в их сторону!

Рудар упрямо оглянулся через плечо. Было видно, что в нём боролись два начала – любопытство и страх перед материнской яростью. Мать же, не дожидаясь ответа, взяла его за руку крепче и потащила прочь, сквозь ряды палат и тёмные проходы лагеря, туда, где разместили всех пленных кочевников.

Эдмар остался у костра. В груди его было лёгкое, едва уловимое недоумение. Но увидел в матери Рудара не только страх, но израненную гордость. Она бежала, держа ребёнка, и глаза её сверкали, словно железо в огне. Он хотел было крикнуть ей вслед, как человек, которому есть что сказать, но слёзы в голосе матери и её суровый укор отрезали ему слова. «Не смей водиться с этими убийцами» – эта фраза застряла у него в голове. Он понимал, почему она так говорит: её мир разрушен, и в нём теперь нет места чужому сочувствию.

Эдмар положил ладонь на своё колено и притянул к себе плащ. Вокруг костра шевельнулись люди, кто-то уже заснул, а кто-то всё ещё делил последний ломоть хлеба. Ночь стала ещё более холодной и безмолвной, но в сердце воина зазвенела новая нота: он должен был поговорить с этой женщиной.

Ночь уже прочно овладела лагерем. Тьма легла густым покрывалом на равнину, и лишь костры, подобные рассыпанным углям, кое-где ещё тлели, догорая в последних вздохах. Воздух был холоден и прозрачен, и потому звёзды сияли особенно ярко – тысячи острых, словно кованых искр, распластанных над миром. Где-то в траве стрекотали сверчки, и этот тонкий звон звучал так, будто сама земля не хотела засыпать и нашёптывала древние песни.

Эдмар сидел у своего костра и его мысли не давали покоя. Отчего-то, он сам не мог этого объяснить причину, но ему очень сильно хотелось поговорить с той женщиной. Её взгляд, полный боли и ненависти, не уходил из памяти, словно рана, которую нельзя перевязать. Он не знал, зачем именно – оправдаться, попросить прощения или просто дать понять, что он не враг её сыну. Но желание было столь навязчивым, что стало мучить его.

Он поднялся, вошёл в палатку и взял с собой несколько тёплых вещей – старый, но крепкий плащ и шерстяную накидку, которые принадлежали его товарищу, павшему сегодня в битве. Он бережно снял кусок вяленого мяса и кусок хлеба. Всё это он сложил в торбу, словно собирался не на короткую встречу, а в дальнюю дорогу. Тихо ступая, он отправился туда, где разместили пленников. Лагерь спал, но слышалось дыхание десятков людей, шелест тканей и едва уловимый запах сырости, впитавшийся в землю.

Спустя некоторое время он увидел её: женщина с сыном устроились в стороне, вдали от главного круга. Они готовились ко сну. Рудар уже улёгся на солому, а мать склонилась над ним, накрывая его тонким, изодранным плащом, который больше напоминал рыбацкую сеть, чем защиту от ночного холода.

Эдмар остановился на краю света, падавшего от ближайшего костра. Его шаги были медленными и осторожными, словно он боялся нарушить тишину. В небе звёзды сверкали ещё ярче, и казалось, что холод делает их ещё острее. Ночь держала дыхание, и лишь сверчки стрекотали в траве, а далеко-далеко, в степи, отзывалась ночная птица.

Он шагнул ближе, в руках сжимая узел с тёплыми вещами и пищей. Его лицо освещал тусклый свет, и в этой тени оно выглядело усталым, но в глазах светилось что-то мягкое, то, чего он сам, быть может, давно в себе не замечал.

– Возьмите это. Ночи холодные, и я думаю, вам это пригодится.

Женщина вскинула на него взгляд, полный недоверия и обиды. Её слова были резки, как хлёст ветра:

– Нам ничего не нужно от убийц. Забирай свои вещи и убирайся прочь.

Эдмар кивнул, принимая её гнев как нечто заслуженное. Он ответил спокойно, но в его голосе звучало искреннее тепло:

– Это не мои вещи. Они принадлежали моему другу, который погиб сегодня. Ему они уже не нужны, а вам могут пригодиться. Если не хотите брать из моих рук, я оставлю это здесь. Но, прошу, подумайте хотя бы о мальчике.

Он наклонился и положил свёрток прямо у её ног, затем выпрямился и сделал шаг назад. Мать мальчика всё ещё смотрела на него со смесью злости и горечи, но он видел, как её взгляд на миг смягчился, когда она посмотрела на сына.

– Вы думаете, что защитите нас? – горько усмехнулась она. – Мы всё равно станем вашими пленниками и рабами. Какие бы слова вы ни говорили, это ничего не изменит.

Эдмар покачал головой и ответил тихо, но твёрдо:

– Я не могу изменить всё одной ночью. Но я могу начать с малого. Я обещаю вам, что пока я здесь, никто вас не тронет. Я не требую, чтобы вы доверяли мне. Но знайте: есть те, кто не считает вас рабами.

Женщина на миг замолчала, а потом тихо сказала, почти шёпотом:

– Я слишком много видела, чтобы верить таким, как ты. Вы никогда не жили так, как мы. Нам каждый день приходилось бороться за крохи, за глоток воды, за кусок хлеба. А вы… вы живёте на всём готовом. В тепле, в изобилии. У вас всегда есть крыша над головой. Что вы можете знать о настоящей нужде?

Эдмар молчал, слушая её слова. Лёд её голоса больно резал его слух, но в нём не было лжи, а лишь усталость. Он глубоко вдохнул, и наконец сказал:

– Думаешь, я ничего этого не знаю? Я сирота. Мне было семь, когда на мою деревню напали кочевники.

Он опустил глаза, и перед ним встал дымный образ прошлого.

– Мы жили бедно. Мать работала в полях от рассвета до заката, руки её всегда были в мозолях, а взгляд – усталый, но тёплый. Отец же… – он замолчал на миг, словно не решаясь, – отец пил. И чем больше пил, тем меньше оставалось его рядом с нами. У меня было три сестры. Две старшие и одна младшая. Мы спали в одной комнате, под одной крышей, и казалось, что так будет всегда.

Он сжал пальцы, будто снова ощущал под ладонью неровные доски того дома.

– Но однажды пришли кочевники. Налетели, словно буря: крики, пламя, звон железа. Они жгли наши дома, гнали скот, убивали всех подряд. Мне было страшно. Я пролез под пол амбара. Там было сыро, пахло гнилью и зерном, но я затаился и не смел даже дышать. Сквозь щели я видел, как всё рушится.

Его голос дрогнул, но он продолжал, не позволяя себе остановиться:

– Я видел отца. Он был пьян. Слишком пьян, чтобы даже подняться. Когда кочевники ворвались в наш дом, он едва стоял на ногах. Он не защитил ни мать, ни сестёр. Они кричали… а он только шатался и ронял кружку из рук. Я тогда не знал, кого ненавижу больше. Кочевников, что сожгли мой дом и перерезали всю мою семью. Или его – человека, что должен был нас хотя бы попытаться защитить.

Эдмар поднял глаза на женщину. В его взгляде не было ни злости, ни оправданий – только тяжесть того, что он вынес.

– Так что не говори, будто мы живём только в изобилии и тепле. Я знаю, что значит голодать, что значит бояться за свою жизнь. Я вырос далеко не в роскоши. И если я здесь, в этой армии… то не потому, что люблю убивать, а потому что это единственный путь, что остался у меня после того дня.

– Ты сказал всё, что хотел, воин, – произнесла она наконец, не повышая голоса. – Теперь иди.

Эти слова не были криком и не были проклятием. В них не чувствовалось ненависти – лишь желание остаться одной с сыном и своей болью. Эдмар кивнул. Когда он уже собрался уходить, он всё-таки представился, словно желая оставить после себя не просто образ воина, а живого человека:

– Меня зовут Эдмар, – тихо сказал он.

Женщина на миг задержала взгляд на нём. И впервые её голос прозвучал не как у пленницы, а как у матери, уставшей от боли:

– Моё имя… Мелирия.

Звук этого имени прозвенел мягко, почти певуче, как отголосок далёкой песни, унесённой ветром по степи. Эдмар слегка наклонил голову в знак уважения и только после этого отошёл в темноту.

В глубине лагеря несколько сенарийцев, пытаясь хоть на миг забыть о тяжести прошедшего дня, позволили себе немного вина. Один из воинов по имени Джейми, молодой и порывистый, достал старый струнный инструмент, похожий на лиру с длинным грифом, и начал петь негромкую, но живую песню. Несколько его товарищей пытались подпевать, словно стараясь отогнать тяжёлые мысли, но их смех звучал натянуто, а веселье было похоже на хрупкую маску.

Их прервала тяжёлая поступь. К костру подошёл старый воин по имени Горм, седовласый ветеран, который пережил не одну битву. Его лицо было мрачным, а глаза сверкали яростью. Он вперился взглядом в молодого певца и резко оборвал его песню.

– Ты решил петь, когда наши братья ещё не остыли в земле, паршивый щенок? – прорычал Горм, и в его голосе была сталь. – Ты смеешь веселиться, когда на нас смотрят те, чьи жизни мы только что сломали? Убери свой инструмент. Сейчас не время для песен.

Молодой воин поднял взгляд на Горма, и в его глазах мелькнуло возмущение. Он не хотел ссориться, но и не понимал, почему старик не даёт им хоть немного отвлечься от кошмара.

– Мы победили, старик, – возразил он. – Разве мы не имеем права на минуту забвения? Мы тоже теряли друзей, мы проливали кровь. Эта песня не смешок в глаза выжившим, а глоток воздуха. Она даёт хоть на миг почувствовать, что мы сами всё ещё живы.

Горм шагнул ближе, и его взгляд стал ещё жёстче.

– Живы? – произнёс он. – Посмотри вокруг. Эти кочевники видят, как ты играешь, и в их глазах нет понимания. Они потеряли близких, как и мы. Если ты хочешь петь, пой о тех, кто больше никогда не вернётся. Но не смей смеяться над их горем.

Слова Горма оказались последней искрой. Молодой воин, разгорячённый вином и накопившейся яростью, не выдержал и толкнул старика, а тот, несмотря на возраст, ответил ему тем же. В следующий миг они уже повалились на землю, сцепившись в яростной схватке. Горм, несмотря на свои годы, был крепок и опытен, а молодой воин был силён и горяч. Они катались по земле, сбивая с ног тех, кто пытался их разнять. Кто-то из солдат крикнул за подмогой, и через мгновение появился Таргельд. Его лицо было мрачным, и он не стал тратить время на уговоры. Он громко рявкнул, его голос разнёсся по лагерю, как удар бича: