Эклипсион. Книга 1. Часть 2

А мама… Она сидела, опершись подбородком на руку, улыбалась, слушая их разговоры. Иногда она гладила их волосы, говорила, что они оба выросли слишком быстро.

– Ещё немного, и вы станете выше меня.

– Скоро ты будешь самой маленькой среди нас, мама. – поддразнивал её Роберт.

– Но самой мудрой, – мягко отвечала она, трепля ему волосы.

Он вспомнил, как впервые поехал с отцом на заседание совета. Тогда ему было всего тринадцать, и он был горд тем, что сидит рядом с Хельмиром, наблюдая, как тот отдаёт распоряжения, как говорит, как ведёт себя с лордами.

– Править – значит видеть дальше своего меча, Роберт, – говорил отец.

– Но если ты не можешь защитить своих людей, какой тогда смысл в короне? – спросил он тогда.

Отец задумался, затем усмехнулся и похлопал его по плечу.

– Ты задал правильный вопрос. И когда-нибудь сам найдешь на него ответ.

Голос мамы был мелодичным, а её руки всегда тёплыми. Она всегда знала, когда Роберт злится, даже если он не подавал вида.

– Ты хмуришься, как твой отец, у тебя такие же глаза. Я всегда вижу, когда тебе больно.

– Ничего мне не больно, мама.

– Глупенький, – она смеялась и целовала его в висок. – Ты можешь быть сильным, но не забывай быть и добрым.

Он никогда не признавался, но именно эти слова всегда вспоминал, когда стоял перед сложным выбором. Роберт резко открыл глаза. Всё это осталось в прошлом. Всё это было до того, как он оказался здесь – на краю пропасти, размышляя о предательстве.

Сын короля Эдгара — Рейнальд. Золотой Дворец.

Рейнальд двигался осторожно, стараясь не выдать себя даже шорохом. Коридоры Золотого Дворца, где располагались личные покои его отца, были погружены во мрак. Лишь редкие факелы отбрасывали колеблющиеся тени на каменные стены. Стража, как он и рассчитывал, находилась в дальних залах – ночью здесь царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня.

Дверь в кабинет была заперта, но Рейнальд давно знал, где отец хранит ключ. Ему не впервой бывать здесь – с детства он приходил, чтобы слушать рассказы о войнах и политике. Тогда он был просто любопытным мальчишкой, но теперь пришел с иной целью. Он ловко провернул ключ в замке, стараясь, чтобы скрип не привлек внимания. Кабинет встретил его запахом старых пергаментов, воска и легкого аромата древесины – отец любил зажигать благовония, что придавали помещению чувство уюта. На массивном дубовом столе, среди множества свитков и чернильниц, лежала она – королевская печать. Тяжелая, с искусно выгравированным гербом Великого Драгхейма, она была ключом ко многому. Одним движением можно было скрепить ею указ, приказ, письмо – и никто не осмелился бы усомниться в подлинности документа. Рейнальд протянул руку, но в последний момент замер. Мысль о краже крутилась в голове, но вместе с ней приходило и осознание последствий. Его отец мог сразу заметить пропажу. Подозрения падут на всех, кто мог проникнуть в кабинет, а у отца хватит ума понять, кто мог пойти на такую дерзость. Рейнальд медленно убрал руку. «Глупо. Нужно сделать иначе». Он достал небольшую коробочку, спрятанную в складках плаща. Внутри был кусок мягкого пчелиного воска – не слишком свежий, чтобы не прилипнуть к гравировке, но и не слишком твердый. Он использовал этот воск для чистки зубов – старый способ, которым пользовались ещё во времена его деда. Воск мягко тянулся, очищая межзубные промежутки, и оставлял лёгкий аромат мёда во рту. Медленно, сдерживая дыхание, он прижал воск к печати, вдавливая его так, чтобы каждая линия герба отпечаталась четко. Он прижал сильнее, надеясь, что малейший изгиб металла передастся слепку. Когда он отнял руку, перед ним оказался идеальный отпечаток. Теперь оставалось лишь доставить слепок мастеру, который знал, что с ним делать.

Рейнальд спрятал слепок в небольшую кожаную сумку и осторожно вышел из кабинета, так же бесшумно закрыв за собой дверь. Возвращать ключ на место не было необходимости – никто не заметит его отсутствия, если кабинет останется запертым. Двигаясь по темным коридорам замка, он внимательно прислушивался. Где-то далеко раздались шаги стражника – размеренные, ленивые, сопровождаемый зевком. «Они не ждут ничего необычного», – с удовлетворением подумал он. Пройдя через внутренний двор, он юркнул в боковой проход и вышел к хозяйственным постройкам. Это был его путь наружу – через запасные ворота, которыми пользовались торговцы и ремесленники. Преодолев замковый двор, он скользнул в узкую улочку и направился к нужному месту. Город спал, но кое-где слышались звуки: вдалеке кто-то переговаривался, скрипели повозки, поздние гуляки возвращались в дома. Его цель была недалеко. В лавке ремесленника, к которому он пришёл, не горел свет, но это не значило, что хозяин спит. Рейнальд трижды постучал в дверь, выдерживая установленный ритм. Прошло несколько мгновений, прежде чем за дверью послышались осторожные шаги. Затем заскрипел засов, и створка приоткрылась. В проеме появился мужчина средних лет, с жилистым телосложением и острым взглядом. Это был Гельмут, искусный мастер, который за правильную цену мог вырезать из металла все, что угодно.

– Поздний визит, господин Рейнальд, – пробормотал он, пропуская гостя внутрь.

– Дело срочное, – Рейнальд снял капюшон, оглянулся, проверяя, есть ли за ним слежка, и зашел в теплое, пахнущее плавленым металлом помещение.

Гельмут закрыл дверь, после чего устало посмотрел на него.

– Что вам угодно?

Рейнальд молча развернул сумку и достал слепок. Свет свечи поймал контуры выгравированного герба, и ремесленник, прищурившись, нахмурился.

– Понимаю… – Он провел пальцем по воску, изучая детали. – Тонкая работа.

– Ты справишься?

– Конечно, но это непросто. Настоящая печать делается из серебра, с добавлением укрепляющих сплавов. Если кто-то сравнит ее с подлинником, может заметить разницу.

– Сделай так, чтобы не заметили.

Гельмут фыркнул.

– Это потребует времени и… немалых денег.

– Ты получишь золото, очень много золота, если печать будет готова к рассвету.

Мастер хмыкнул, взял слепок и, не произнеся ни слова, исчез в глубине мастерской. Рейнальд опустился на низкий стул и наблюдал, как огни кузни бросают красный отблеск на ряды инструментов. Эта ночь могла стать решающей, и в воздухе висела та тихая сосредоточенность, которая бывает только у людей, делом которых являются чужие судьбы.

Гельмут разжёг горн, бросил в раскалённую чашу куски металла и, словно дирижёр тонкого оркестра, начал свою работу. Он плавил сплав, вливал его в форму, выводил базовые очертания печати. На первый взгляд задача казалась механической, но Гельмут хмурился: самая трудная часть подделки, говорил он себе и Рейнальду без слов, не в том, чтобы отлить круг и выгравировать знак. Главное – добиться не просто сходства внешних линий, а идеального соответствия рельефа, степени отпечатка и самого «поведения» металла под нажимом.

Проблема заключалась в нюансах. Нужно было выверить смесь сплава так, чтобы металл вёл себя при штамповке точно так же, как королевская матрица; нужно было передать мельчайшие бороздки и засечки, те едва различимые трещинки и притуплённые краевые вырубки, которые выдавали подлинник и по которым даже опытный глаз мог бы счесть подделку за оригинал. Ещё сложнее было получить нужный звук при постукивании печати, ту тяжёлую, узнаваемую тональность удара, и ту тяжесть в руке, которую ощущают те, кто держал королевский знак на протяжении поколений.

Гельмут окунал заготовку в охлаждающий раствор, достал пилку и начал медленно шлифовать края. Его пальцы двигались осторожно и уверенно, как у часовщика. Он не гнался за гладкостью, он вычитывал форму, отнимая лишнее, добиваясь той самой плотности линии, того самого «весового» ощущения, от которого зависело доверие получателя. Для него работа над заготовкой только начиналась. Отливка дала лишь костяк. Теперь предстояло придать печати душу: ввести искусственную изношенность в углы, сделать едва заметные следы от многократных ударов, придать краям ту степень мягкости, что появляется с годами.

Пока Рейнальд смотрел, на заготовке проступали не только линии герба, но и замысел мастера. Гельмут нанес тончайшие гравировки, выверял тени в рельефе, сглаживал и подрубал, добиваясь, чтобы отпечаток подделки ложился так же, как ложится настоящий королевский знак.

Наконец Гельмут откинулся назад, утер пот и посмотрел на Рейнальда. На заготовке была достигнута внешняя точность, но он сказал вслух то, что уже думал: это только начало. Осталось состарить металл, подогнать вес, проверить отпечаток в тех условиях, где его будут вдавливать в сургуч, и убедиться, что каждый штрих ведёт себя ровно так, как ведёт себя подлинник. Только после этого печать станет инструментом, способным говорить от имени короны.

– Хорошая работа, – пробормотал Рейнальд, разглядывая готовую заготовку.

– Сколько у меня ещё времени? – спросил он, не отрываясь от работы.

– Пара часов я думаю будет.

Гельмут коротко выдохнул и продолжил. К тому моменту, когда в окна мастерской начали пробиваться первые бледные лучи солнца, работа была завершена. Перед Рейнальдом лежала новая печать – точная копия той, что он видел на столе отца. Гельмут стер с лица капли пота, оглядел свой труд и протянул ее:

– Готово. Сможете отличить?

Рейнальд взял печать в руки. Вес был таким же, гравировка идеальной, даже отпечаток оставался четко таким, как у настоящей. Он кивнул.

– А у тебя и впрямь золотые руки.

Он достал из плаща мешочек с золотыми монетами и бросил его на стол. Гельмут, не торопясь, проверил оплату, усмехнулся и махнул рукой:

– Удачи вам, господин Рейнальд. Буду ждать Вас снова.

Рейнальд молча кивнул и спрятал печать. Теперь у него был инструмент, который мог изменить ход событий. Осталось лишь дождаться подходящего момента, чтобы пустить его в ход. Через несколько часов, когда солнце уже стояло высоко, Рейнальд пересек внутренний двор замка. Город просыпался: с улиц доносились крики торговцев, вдалеке звенели молотки кузнецов, а в замковой крепости началось движение слуг и стражи. Его шаги были уверенными, но в душе все еще тлела напряженность. То, что он задумал, было рискованно, но теперь пути назад не было. Двери зала, где находился Роберт, были закрыты. Два стражника по бокам лишь коротко кивнули, пропуская его внутрь. Роберт сидел за массивным столом, заваленным картами и свитками. Он выглядел уставшим, но сосредоточенным. Когда Рейнальд вошел, он поднял взгляд и сразу понял, что юноша пришел с чем-то важным.

– Ты так рано, – заметил он, откладывая в сторону перо.

– Тебя что-то беспокоит? Вижу, что ты совсем не спал. Но дело не терпит отлагательств, – спокойно ответил Рейнальд и, подойдя ближе, вытащил из-за пазухи поддельную печать. Он положил её на стол.

Роберт взглянул на нее, затем снова на юношу. Взяв печать в руки, он провел по ней пальцами, оценивая работу мастера.

– Хорошая работа, – признал он. – Пожалуй, даже слишком.

Рейнальд усмехнулся.

– Теперь можешь готовить указ. Мы направим его немедленно с нашим гонцом.

Роберт чуть прищурился, раздумывая. В комнате воцарилась короткая пауза. Он положил печать на стол и чуть сдвинул ее пальцами, словно взвешивая не только предмет, но и само решение. Затем, вздохнув, он кивнул.

– Хорошо. Сегодня я подготовлю его.

Рейнальд коротко кивнул, повернулся и уже направился к выходу, но, остановившись на полпути, бросил через плечо:

– Тебя точно ничего не тревожит, Роберт?

Тот поднял взгляд, чуть устало улыбнулся и покачал головой.

– Нет, всё в порядке, – ответил он негромко. – Просто самочувствие сегодня неважное.

Эдгар и Хельмир. Тарнмир. Королевская платформа для воздушных фрегатов.

На королевской платформе для воздушных судов царило оживление. Стражники в парадных доспехах выстроились вдоль мраморных ступеней, слуги спешно загружали последние сундуки на борт, а военный оркестр готовился исполнить прощальный гимн. Хельмир стоял рядом с королём. Его фигура была напряжена, но взгляд оставался твёрдым. Он понимал, насколько важна эта поездка, и ещё сильнее – насколько важна его собственная роль на время отсутствия Эдгара.

– С сегодняшнего дня и пока я не вернусь, ты остаёшься править Драгхеймом, – произнёс король, пристально глядя на своего советника. – Я верю в тебя, Хельмир. Не подведи меня.

– Слушаюсь, мой король, – твёрдо ответил тот, прижав кулак к груди в знак верности. – Вы можете рассчитывать на меня.

Эдгар усмехнулся и, крепко сжав плечо Хельмира, чуть хлопнул по нему, словно подчёркивая важность своих слов. Затем, не теряя времени, повернулся и уверенным шагом направился к трапу. Воздушный лайнер короля «Золотое Сияние» был чудом инженерного искусства – огромное судно с резными деревянными панелями, позолоченными гербами на бортах и магическими парусами, переливающимися бледно-голубым светом. Его стройные формы напоминали парящий в небе храм. Как только король вошёл на борт, капитан корабля подал команду. Рулевые активировали кристаллы, и лайнер плавно оторвался от платформы, медленно набирая высоту. В этот же момент в небе появились четыре боевых фрегата эскорта. Они двигались чётким строем, их тёмные корпуса отбрасывали длинные тени на улицы города. Каждое судно было вооружено – на палубах виднелись баллисты, а из-под парусов свисали массивные якорные цепи. Хельмир молча наблюдал, как воздушная эскадра поднималась всё выше. «Золотое Сияние» устремилось на юг, к границам Тайдзана, а за ним, словно щиты, шли боевые фрегаты. Он стоял до тех пор, пока королевский флот не скрылся за облаками, оставив после себя лишь светлый след от магической тяги. Теперь Великий Драгхейм оставался в его руках.

Рейнальд стоял на одной из террас дворца, откуда открывался широкий вид на королевскую платформу для воздушных судов. Вдали, высоко в небе, эскадра королевских судов уже терялась среди облаков. «Золотое Сияние», увенчанный сияющими парусами, направлялся в Тайдзан. Рейнальд чуть сузил глаза, следя за удаляющимися кораблями. «Вот и всё. Отец покинул столицу. Теперь осталось только ждать.»

С этого момента время работало на него. Подделанный королевский указ уже был отправлен в армии, ведущие войну на валдорийских землях. Приказы были ясны и не подлежали сомнению: немедленное прекращение поставок оружия и продовольствия. Командиры получат приказ из столицы и не смогут его игнорировать. Армии окажутся в осаде без припасов, ослабнут, начнётся хаос среди солдат. Теперь оставалось только ждать подходящего момента для удара, когда столица окажется максимально уязвимой.

Рейнальд не знал, сколько у него времени – дни, возможно, недели. Всё зависело от того, как быстро дойдут вести с фронта, как скоро армия начнёт страдать от нехватки снабжения. Но он знал другое: он должен быть готов.

Генерал Лауренс. Вольные земли.

Лагерь армии Сенарии, насчитывающий десять тысяч воинов, раскинулся посреди бескрайней летней степи. Закатное солнце заливало равнину мягким золотистым светом, удлиняя тени от повозок и палаток и окрашивая край небосклона в багряные тона. Высокая степная трава вокруг лагеря тихо шуршала под лёгким вечерним ветерком; дневной зной уже отступил, уступив место прохладной свежести вечера. По периметру стоянки темнели неглубокие рвы, спешно вырытые для защиты, но главной преградой служило кольцо из повозок: почти шестьсот тяжёлых телег стояли колесо к колесу, образуя подобие деревянной крепостной стены вокруг этого временного пристанища войска.

Внутри лагеря царила оживлённая суета. Высокие шатры военачальников, украшенные развевающимися на ветру стягами, возвышались в центре лагеря. Вокруг них нестройными рядами разместились сотни более скромных палаток простых воинов, разбитых прямо на утоптанной траве. Между палатками узкими тропками беспрестанно сновали люди – гонцы с донесениями, оруженосцы с копьями и колчанами стрел, да и сами бойцы, торопившиеся по своим делам. Повсюду раздавался разноголосый гул: перекликались воины, слышались отрывистые команды, позвякивала конская сбруя. Изредка по лагерю прокатывался весёлый смех или заводилась тихая походная песня, подхватываемая несколькими голосами. Так воины старались разогнать гнетущие мысли о грядущем бою.

У десятков костров шли последние приготовления к предстоящей схватке. Одни воины, усевшись на бревнах или прямо на земле, занимались своим снаряжением: методично точили мечи и копья, плавно водя точильными камнями по стальным лезвиям, проверяли ножи и стрелы, чинили оборванные ремни да натирали маслом потускневшие доспехи. Другие хлопотали над ужином: у многих палаток в котелках варилась густая каша, а ближе к центру лагеря дымила большая полевая кухня. В нескольких подвешенных над огнём котлах кипела наваристая похлёбка, насыщенный аромат которой разносился по округе, перебивая даже привычный дух пота, дыма и промасленной кожи. Низкое небо постепенно заволокло дымом костров; горьковатый чад стелился над шатрами серым маревом, и в воздухе дрожали багровые отблески пламени. Чуть поодаль от огней мерцали силуэты лошадей. Днём эти кони тянули повозки обоза, а теперь стояли привязанными к телегам и кольям, негромко фыркая и переступая усталыми копытами по выжженной земле. Казалось, и они ощущали напряжение – некоторые животные тревожно пряли ушами и беспокойно били копытом, чуя близкую опасность. Несколько конюхов дежурили у табуна, переходя от лошади к лошади, поправляя сбрую и стараясь успокоить самых норовистых тихим ласковым словом.

Ночь постепенно опускалась на степь. На бархатно-тёмном небе одна за другой загорались холодные звёзды, а им навстречу внизу вспыхивали огоньки лагерных костров. Издали этот походный город казался созвездием, раскинувшимся на равнине: десятки пылающих точек образовали неразрывный круг света и жизни посреди бескрайней тьмы. Гул лагеря понемногу стихал. Там и тут ещё доносились голоса, но многие воины, закончив свои хлопоты, уже устраивались на короткий отдых – кто прямо под открытым небом у своих костров, завернувшись в плащи, а кто в тесноте палаток рядом с боевыми товарищами. Доспехи и оружие лежали тут же, под рукой: в любую минуту каждый был готов вскочить по тревоге. По периметру стоянки в ночной тьме несли службу часовые. Шагая вдоль вырытых рвов и громоздящихся повозок, они всматривались в даль равнины и прислушивались к звукам ночи – к стрекоту кузнечиков да редкому крику ночной птицы, настороженно ожидая любого признака врага. В эти предбоевые часы над лагерем витало напряжённое ожидание. Огромный военный стан, словно единый живой организм, затаил дыхание в предчувствии скорого рассвета и, возможно, сражения, которое он принесёт.

Ночь тянулась медленно. Лагерь спал нервным сном. Короткие часы отдыха прерывались шорохами, лязгом оружия, тревожным всматриванием часовых в чёрную даль. Казалось, сама степь наблюдала за войском, тая дыхание. А когда на востоке побледнело небо, рога загудели, возвещая утро, и сердца воинов сразу охватило холодное предчувствие.

Разведчики вернулись к Таргельду на рассвете, их кони были покрыты пеной.

– Мы настигли их, генерал! – крикнул старший. – Степняки больше не бегут от нас. Они остановились. Похоже, решили дать нам бой.

Таргельд только кивнул. В его глазах не было удивления.

– Так и должно было случиться. Мы задели то последнее, что в них ещё осталось, их гордость.

Он снова оглядел строй. Усталые лица, чёткие линии щитов, мерцание стали, и что-то холодное, но твёрдое сжалось в груди. В этот миг всё вокруг как будто замерло: птицы замолчали, ветер притих, даже пламя факелов сжалось в тонкие язычки. Таргельд опустил ладонь на эфес меча, почувствовал знакомую шершавость кожи и холод металла, и вдруг из гортани вырвался не просто приказ, а зов, сгусток боли, надежды и долга, выкованный годами утрат и малой радостью побед:

– Сыны Сенарии! Давайте дадим клятву перед землёй и мёртвыми, что не отступим, каким бы ни был страшным враг, что будем стоять плечом к плечу до последнего вздоха, что щит прикроет брата, а копьё пронзит врага, что не предадим память павших и не позволим степи забрать нашу землю и наших детей! Готовьтесь к бою, потомки Анора и Валдримара!

Слова его упали на строй, словно холодный весенний дождь. Они разносились не громче рога, но в них было всё: тревога, требование и обещание. Голос Таргельда рванулся вперёд и стал единым с дыханием армии. Ряды вздрогнули. Копейщики подняли древки, щиты подскользнули в руках и заняли прежние места. Арбалеты защёлкали, готовые к первой стреле. Конные отряды затянули поводья, а сами кони фыркнули и топнули. Эрвин, который всегда держал лицо каменным, вдруг глубоко вдохнул и ударил кулаком по груди, словно пытаясь выдавить страх наружу, и его единственный глаз загорелся новым огнём. Лиан Торн, голос которого дрожал от юной ярости, стиснул рукоять меча до побелевших костяшек и выпустил короткий рёв, что отозвался эхом по рядам.

Таргельд сплюнул на землю, и в то же мгновение воздух наполнился звоном доспехов, скрипом подков и тяжёлым гулом барабанов, который будто бы пришёл из самой земли. Он собрал себя в одну мысль. Подобно отцу, что хоронит сына на заре и снова идет в поле, он отдал последний приказ, тихий и жёсткий:

– Ни шагу назад. И да пронесут века славу этого дня! За Сенарию!

И строй, ответив единым рёвом, зашатался и завертелся в предбоевой пляске: ремни подтянулись, перчатки сцепились крепче, клинки вышли из ножен, а лица исказились решимостью. Каждый солдат почувствовал, как по венам побежал лед, как наливается грудь, как умножается их дыхание, что казалось, весь мир уместился в одном вдохе.

Степь встретила рассвет безмолвием, каким встречают приговор. Солнце поднялось медленно и туго, красноватое, словно вытащенное из дыма, и его свет лёг на равнину так, будто пытался высветить правду, которую никто не хотел видеть. Впереди, на расстоянии полёта стрелы, стояли степняки, их конница вытянулась тёмной полосой, и кони, раздувая ноздри, били копытами землю, поднимая пыль, которая уже сейчас висела в воздухе, как предвестие пожара. За линией всадников тянулись повозки, укрытые грубой тканью и шкурами, там прятались женщины и дети, и оттуда, из тени, мерцали лица, неподвижные, бледные, смотрящие на своих мужчин так, как смотрят на закрывающуюся дверь.

У сенарийцев в это время не было красивой торжественности, только тяжёлая, будничная работа перед резнёй. Люди подтягивали ремни на панцирях, проверяли застёжки, меняли хват на древках, дышали коротко, чтобы не выдать дрожь. Щиты прижимались к плечу, копья опускались, упираясь в землю, и строй сжимался плотнее, превращаясь в стену. Таргельд стоял в передних рядах, чувствуя, как рядом с ним войско становится единым телом, и даже звуки меняются, отдельные голоса тонут и остаётся лишь общий шорох кожаных ремней, скрип металла и глухой стук сердца в ушах. Он взглянул на свою ладонь, на старые шрамы, стянувшие кожу, и понял, что это ощущение, когда время сужается до одного вдоха, всегда приходит одинаково, хоть первая это битва, хоть двадцатая.

Рог степняков ударил по воздуху, и тишина разлетелась, как стекло. Конница сорвалась с места, сначала шагом, затем рысью, и это было похоже на то, как огромный зверь поднимается на ноги, пробует силу, а потом решает, что пора. Через мгновение степняки уже шли галопом, и земля начала гудеть под копытами, гудеть так, что дрожь входила в кости. Они разбились на две части, одна ударила прямо в центр, другая ушла широкими дугами, пытаясь обогнуть фланги, и в этом манёвре не было красоты, только привычка хищника обходить добычу, чтобы вцепиться в бок. Над их головами взметнулись стрелы, десятки, сотни, они поднялись чёрной стаей, на миг затемнив небо, и пошли вниз, свистя и шурша, словно дождь из железных игл.

Щиты сенарийцев поднялись разом, и по строю прокатился гул, будто кто-то ударил по огромному барабану. Стрелы втыкались в дерево, звенели о металл, находили щели, где ремень прилёг не так плотно, где пластина чуть сместилась, и там люди падали без слов, коротко и тяжело. Но строй не расползался, потому что задние ряды тут же вдавливали передние обратно в линию, подхватывали выпавшие копья, закрывали пробелы своими щитами. Копья упёрлись в землю и наклонились вперёд, и в тот миг, когда первая волна конницы врезалась в железный частокол, мир будто потерял чёткие границы.

Кони, налетевшие грудью на наконечники, взвивались и падали, хрипя и брыкаясь, кровь брызгала на щиты и лица, тёплая, липкая, пахнущая жизнью, которая уходит из прежнего тела. Всадники летели вперёд, цепляясь за поводья, падали под копыта своих же, и земля, уже вспаханная ударами, принимала их безразлично. Где-то копьё ломалось, где-то щит уходил назад на полладони, где-то человек спотыкался о тело, и в эту крошечную слабину тут же врывался степняк, рубя сверху вниз, не думая, не выбирая, просто работая клинком, как топором по сырому мясу. В одно мгновение строй становился стеной, в следующее уже месивом из людей и лошадей, из щитов, древков и криков, и вся разница между жизнью и смертью держалась на том, кто первым устоит на ногах.