В тени веков. В погоне за былым

– При всем уважении, вы не можете не пускать его в родной дом. Извините, что вмешиваемся, но такое наказание слишком жесткое и неравновесное. Оно несправедливое, это же ясно, как день. И было бы разумно выносить решение, когда перед вами предстали бы те подлецы, что устроили охоту на Стьёла. То есть, так у вас принято хранить покой в поселении? Никто ничего по-настоящему не замечает – и нет проблем? – следом возмутилась и Мелон. – И куда же ему идти, где переждать? Вы просто выгоняете его за ворота в никуда.

Старейшина переглянулся с указниками, затем о чем-то пошептался с ними минуту, после чего потребовал одного из своих помощников развернуть новый пергамент и продолжить вести запись.

– Здешняя власть не та, что в больших городах и уж тем более не ровня столичной. Пусть мы и живет вдали от важных людей и того, на чем держится существование королевства, голос каждого, – одноглазый указник, сидящий справа от Диссаи, обвел единственной рукой совет, – весит в Заводи гораздо больше, чем может показаться, ибо за нами закреплено особое право. И чужаки вроде вас не смеют препятствовать или даже оспаривать его. Вы не знаете ничего о жизни поселения и его людях, чтобы влиять на местные устои и решать чью-то судьбу.

– Если не хотите осложнить положение и навредить Стьёлу, то лучше не вклинивайтесь. Никто его не выгоняет, а всего-навсего предостерегает и требует достойно понести наказание. Два сезона достаточно, чтобы все вернулось в прежнее русло, – подытожил Диссая, поднимаясь с места.

Он неспешно сошел со ступеней и подошел к Одилу, но тот невольно отшатнулся, когда сухая тяжелая рука старца протянулась к нему.

– Единственное, чем могу помочь, так это попросить одного своего старого друга приютить у себя. Дать крышу над головой и честную работу. Он живет в мелком городке землепашцев и всяких ремесленников в трех днях пути отсюда, ближе к Ледяным Пикам. Если отправлю предупредительное письмо в ближайшее время, то к тому моментк, как ты явишься туда, он уже будет знать, кого принимать.

– Эй, постой, старик, не гони лошадей, – на сей раз внезапно встрял в разговор колоброд – он хоть и делал вид, что ему плевать на происходящее, на деле же тщательно прислушивался к каждому слову. Хальвард подошел и встал рядом с Тафлером, ненароком показывая свое согласие с наемником. – Не стоит так утруждаться, уж я-то лучше знаю, куда ему податься, и ничьи одолжения парню точно не нужны. И тем более менять одно замшелое захолустье на другое. Предлагаете ему горбатиться на кого-то, кого он и в глаза не видел, и сидеть в изгнании среди людей, которые ему никто и для которых он тоже что-то вроде бродячей псины? Нет, не пойдет.

– Неужто чужак, который выдает себя не то за паломника, не то за служителя невесть кого и чего, думает, что и впрямь знает, что лучше для парня? Мне неизвестно, кто ты и откуда, как ваши со Стьёлом пути сошлись, но здесь не тебе решать, – лицо Диссаи стало угрюмым, точно небо, на которое нашли тучи.

– О, да, не мне, тут ты прав, старик. Но вот в чем загвоздка: у вас троих – да даже будь вас с десяток! – тоже нет права выбирать за кого-то. Вы учинили суд и вынесли приговор – чудно! А теперь он, – Хальвард указал пальцем на Одила, – сам решит, с кем и куда ему идти.

Старец внезапно смягчился и снисходительно улыбнулся, но промолчал, давая понять, что его устраивают суждения бродяги.

– Вот и славно! Все устроилось само собой, как я и думал. Как и должно быть. Ну, теперь-то дела пойдут намно-ого быстрее, – устало выдохнул колоброд, словно только что закончил таскать мешки, и поспешно засобирался на выход. – Если собрание суда закончено, то рассиживаться и обсуждать уже нечего.

– Знаешь, для последователя Высшего, который должен оберегать справедливость, ты не слишком-то рвался её отстаивать, – чуть развернувшись, едва слышно произнес Кирт. – Странный из тебя жрец Скомма, и вид у тебя уж больно довольный, учитывая, что сейчас твоего подопечного заставили в одиночку нести повинность и вообще отвечать непонятно за что.

– Хм! Да, выглядит не очень со стороны, даже спорить не стану, но я лишь выполняю свою работу, и правильность заключается в том, что ни в Заводи, ни еще где-то ему не место. Знаете, мужики, а ведь вы сделали огромное одолжение, и не только мне одному, – не заботясь о манерах, развязно обратился Хальвард уже к представителям деревенского Совета. – А за Стьёла не волнуйтесь – он больше здесь не появится. Ни через два сезона, ни через год. И даже в день смерти каждого из вас его здесь не будет. Не надо, выход уж сами найдем, – поморщился бродяга, махнув рукой на помощников старосты, видя, как те собрались было по безмолвному приказу Диссаи выпроводить визитеров.

Весть о нелепом и слишком суровом наказании выбило почву из-под ног Одилов. Они ожидали чего угодно, но только не такой экзекуции. За Диссаей никогда не водилось невозможных и дурных решений, и потому на его голову посыпались осуждения, которые он, конечно же, своими ушами не слышал. Грай пребывал в полном недоумении и вслух, будто в мороке, рассуждал о том, что узнал от Стьёла и остальных; Марна же без конца причитала, ругая старейшину. Но каким бы ни было негодование и желание изменить наказание, оба знали: они бессильны перед Советом, даже таким мелким и жалким, как местный. Наемники не встревали, не пытались утешать и давать ложных надежд ни на что, ибо отлично знали, как все в итоге должно сложиться. Один лишь Хальвард изредка говорил о чем-то смутно походившем на воодушевляющие речи, правда, оратор из него получался не самый лучший. И все же, к нему прислушивались, а когда негодование угасло, они и вовсе попросили у колоброда совета. А тот только и рад был тому, что его персона и труды не остались не замеченными, и он все с тем же непринужденным видом заявил, что помимо совета есть еще кое-что, что ему стоит рассказать Одилам. И разговор их не должен покинуть стены дома, если хозяева хотят добра своему сыну. После чего последовала последняя просьба: их никто не должен слышать. Что за тайны хотел раскрыть колоброд Одилам, наемники не представляли, они остались сидеть в трапезной, смотря, как Грай, Марна и Хальвард спускаются в подвал.

Близилась ночь. Стьёл сидел в одиночестве позади дома и жёг в разведенном небольшом костре свои старые вещи: криво выструганные из дерева игрушки, которые нашел среди хлама в старом сарае; в огонь летели обрывки плотной бумаги, на которой неумелой рукой были выведены когда-то непонятные рисунки и какие-то заметки. Последним, что поглотило пламя, стали надломленные стрелы без наконечников, старая рогатка и «клятвенное» письмо, которые принадлежали Нелосу. Горе-воришка и сам не знал, зачем он вообще так долго хранил их, а теперь они и вовсе перестали быть нужными. Дерево затрещало, пожираемое огнем, и в стороны разлетелся ворох искр.

– Вот и все, – вздохнул Стьёл, – больше ничего нет.

Он оглянулся, почувствовав чье-то присутствие, и заметил, как к нему шагает колоброд. Не дожидаясь приглашения, тот уселся рядом с парнем и подставил руки к огню.

– Было бы по чему вздыхать, – бодро заявил бродяга, достав из-за пазухи трубку и закурив. – Все равно твоя судьба не была связана с Заводью. Так или иначе пришлось бы покинуть её, и с этим ничего нельзя поделать, увы. Так уж устроено – не тебе менять свой путь. Теперь остается только подчиниться воле Высшего, свыкнуться с мыслью о новой жизни и своем предназначении.

– А если я не хочу? Если, – парень сделал небольшую паузу, но тут же продолжил, – Он ошибается, и я не тот, кто нужен? Это же я, Стьёл Одил, который вечно все портит, который соображает дольше всех, и у которого везения столько же, сколько волос на камне.

– Зато у тебя не пусто вот тут, – Хальвард слегка похлопал себя по груди и снова вернулся к курению, – а это дорогого стоит, можешь поверить. Да и везение тут ни при чем, все уж давно отмерено каждому: положено что-то – получишь, а не положено – значит обойдешься, значит другого отсыпят. Или не отсыпят.

– Неужели все так? Не верится как-то. Не знаю, мне кажется, не все в руках Высших или проведения, иногда люди и сами способны сделать выбор, стать кем-то совсем другим, пойти иным путем, а не тем, который якобы за них выбрал неизвестно кто.

– Могут-то могут, только вот многие и не догадываются, что даже если выберешь сотню разных дорог, попробуешь их всех, так или иначе придешь туда, куда предначертано. Конец всегда будет для каждого свой, и я не о смерти, не о том, как всякий покинет этот мир. Получишь то, что должно, как бы ни противился, ни отказывался, ни пытался доказать обратное.

– То есть, если кому-то суждено быть богачом, то он хоть спустит все деньги на ветер, все равно снова придет к богатству? Или… или если кому-то по судьбе уготовано быть героем или отшельником, или оказаться на дне, или получить то, что ему даже не снилось, то такая доля обязательно настигнет?

– Быстро схватываешь, парень, а говоришь, не соображаешь. Так и есть, все лишь зависит от дорог – кто-то пусть и не нарочно, но выбирает покороче, не сопротивляясь, а кто-то бежит через чащи, думая, что так сможет обмануть и себя, и судьбу, и вообще весь мир. Можно ходить кругами, петлять в дебрях жизни, что-то там придумывать – это не спасет от уготованной участи. Знавал я одну деваху – редкую потаскуху, каких еще поискать. Родилась на улицах в каком-то грязном городе без названия, отдавалась каждому за мелкую плату, любила веселиться и выпить как следует – порой выпивала больше, чем любой здоровяк или последний пьяница. А видел бы ты её бёдра и дойки! К ней мужичье толпами ходило – любила она это дело, ей всегда мало было. И вот, однажды попалась она на глаза какому-то богатому вельможе, который потом стал захаживать к ней чуть ли не каждый день, даже сделал так, чтобы другие мужики не смели к лачуге, где она жила, и близко подходить. Как думаешь, что было дальше? Что с ней произошло?

– Не знаю, – внезапно сконфузился Стьёл и потер шею. Он никогда не был с женщиной, и уж тем более не знался с уличными девками. Ему ни разу не довелось оказаться с одной из них в постели и на себе испытать их «искусство». Однако видел их и слыхал, как и остальные, какое убогое существование они влачат, если не считать тех, кто давно пристроился под чье-то теплое крыло. С его губ сорвался нервный смешок. – Ну, у них жизнь – не мёд, с ними обращаются, как с последними отбросами, даже с собаками беспризорными так не поступают, как с… блудницами. Наверное, её этот самый вельможа избил до смерти или изуродовал. Богачам же ничего не будет за такое. Они бесчинствуют, а обездоленные страдают.

– Он на ней женился. Представляешь, старый похотливый козёл взял в жены потасканную девку из подворотни! Уж не знаю, что она ему там делала или он с ней делал, но через три месяца эта хитрая лиса уже была уважаемой особой. Конечно, только внешне и на бумагах. А как известно, ничто не способно изменить сущность. Никакие деньги, никакое положение и знатное окружение так и не превратили уличную девку в порядочную женщину, хоть, по слухам, одно время она пыталась быть таковой. Её даже видели в храмах, где та не просто сидела в углу и зевала от скуки, а молилась и делала подношения. Она не была плохим человеком, вовсе нет, но не могла совладать со своей порочной природой. Свое тело она предлагала уже не всяким ублюдкам, а богачам. Гуляла и пила так же, как и прежде, а как её муж помер – а случилось это ровно через год после свадьбы, – так и вовсе как с цепи сорвалась. Конечно, на людях вела себя, будто чистая серебряная слеза, но знал бы ты, что творилось в её доме. Шлюхой была – шлюхой осталась. Состояние проматывала, правда, потом спохватилась, когда заметила, что денег становится все меньше и меньше.

– Но это же только её вина, ничья больше. Ей было дано то, о чем любой бедняк мечтает, а она просто взяла и все испортила. Судьба тут вообще ни при чем.

– Хм, может, оно и так, конечно, если бы не отпал один крошечный кусочек, из-за которого и посыпалась вся мозаика: при всей своей слабости и любви к плотским развлечениям, спустя время она прекратила устраивать приемы и раздвигать ноги, когда ей пожелается и неважно для кого – видать, захотела завязать с распутством и грязью. Ну и как-то отказала тому, кто не терпел отказов, за что и поплатилась. Тот человек приложил уйму усилий, чтобы лишить её всего и вновь отправить на ту же улицу, из которой она и вышла когда-то в люди. Пожила она в роскошестве всего-то года три. Вот так. Позволила бы она тому хлыщу её отыметь, прожила бы в богатстве еще несколько лет.

– Говоришь так, как будто ходил за ней тенью.

– Я ж объяснял, что мне приходится знать и видеть то, чего и не хочется вовсе. Был приставлен наблюдать за девкой – не спрашивай зачем и почему, не твоего ума дело! – вот оттуда и знаю. Не повезло девчонке. Кем бы она ни была, все равно её жаль, – колоброд цокнул, поморщился и выбил табак из трубки. – Ну и дрянь же здесь курят. Надо будет разжиться добротным табачком, мусора разного мне и так хватает. Вот тебе мой совет: никогда не поддавайся уловкам проклятых седых бород, а то они так тебя свяжут по рукам и ногам, что потом даже и табаку хорошего у них не допросишься. Когда мы прибудем на место, постарайся не растерять самого себя. Ты – это ты, несмотря на всякие предназначения или какие-то там капризы древних стариков или самих богов. Это единственное, что по-настоящему принадлежит тебе.

Стьёл ничего не ответил. Он уже окончательно запутался в хитросплетениях судьбы, в непонятной для него воле Высших, в темных и непростых жизненных дорогах. Прежде существование выглядело простым, каждый день – прожитый, наступивший или грядущий – был понятен, а теперь это понимание исчезло, растворилось в бесконечном непроглядном тумане.

– А как же ты? – спустя несколько минут Одил все-таки прервал молчание осторожным вопросом.

– А что со мной?

– Ну, разве ты принадлежишь сам себе, ведь тобой распоряжаются, как вещью, пошлют, куда захотят, заставят делать, чего тебе и не надо вовсе. Те, кому ты служишь, похоже, не очень-то считаются с тобой и не слишком любят.

– Я же не баба, что бы они меня любили. Хотя и бабы их давно не интересуют, если вообще когда-то им было до них дело. Что ты хочешь знать, парень?

– Многое… Всё, иначе в чем смысл? Меня призывают на служение Скомму, а мне известно лишь то, что со мной могут обойтись, как… с рабом.

– Хм, если ты окажешься таким же, как я, то – да, не раздумывая. И уж можешь поверить, они нисколько в том не раскаются. Но ты другой, это же ясно, как день, и сравнить нас могут только полные недоумки. Седые бороды очень уж любят порядок, послушание, но больше прочего – выполнение воли Скомма, и если плешивые мухоморы разглядят в тебе нечто особо ценное, то никакие оковы не грозят. Но, главное, не испытывай их терпение и благосклонность, а то беды не миновать.

– И что же ты натворил такого непростительного? – голос Одила стал тише, и парень опустил голову, в очередной раз прокручивая в мыслях слова старосты и деревенских указников.

– Сделал все то, чего так не выносит большинство праведных и честных людей, только вот мне до того нет никакого дела. Чего уставился? Да никого я не грабил и не убивал, по крайней мере, ни один добрый человек не пострадал. Жрецам запрещены любые земные удовольствия, тем более тем, кто отмечен самим Скоммом. Можешь не верить, но я лучший – был им и остаюсь, – жаль, что мою любовь к развлечениям никто из Судей не оценил и её недостатки перекосили весы не в ту сторону. Я предлагал как-то выпить наставникам и смотрителям кружку-другую, думал, мед или пиво выбьет из них проклятую напыщенность.

– И поэтому ты теперь на цепи?

– Боги, конечно, нет. Как-то под церемонию летнего солнцестояния я нарезался по самое не могу, завалился с тремя девками в одну из подземных алтарных – место закрытое и его посещали лишь в семь дней в месяце. А вот у меня был заветный ключ, – Хальвард прищурил один глаз, криво улыбнулся и потряс курительной трубкой перед лицом. – Тогда у меня, как у не последнего человека в общине, от многих дверей имелись ключи! Кутил так, кажется, два или три дня, пока меня не хватились. Вообще, до сих пор плохо помню, что вытворял в алтарной, только обрывки, но когда протрезвел, меня быстро взяли за яйца и предъявили обвинения в осквернении всего, до чего я дотянулся. И, как выяснилось, не только в алтарной. Я разбил с дюжину жертвенных сосудов, снес голову изваянию Полуденной Девы, помочился на каменные скрижали, на подношения и в главную чашу с селенитовой водой. Кстати, девки, которых привел с собой, меня обокрали. Да, стащили все деньги, что были у меня, и еще прикарманили несколько золотых статуэток из храма, а потом сбежали. Об этом рассказала одна из воспитанниц, которую я… оприходовал по пьяни.

– Ты… что сделал? – глаза Одила округлились и чуть не полезли на лоб от услышанного.

– Она сама ко мне полезла, когда я выполз в главный храм, клянусь своим хозяйством! А ты думал, все, кто ходит в белом или серебряном, кто отмечен какими-то знаками и обложен покровительством сверху, кто приносит вечные клятвы и прячется за алтарями, невинные и никогда не помышляют о таком? Не каждый отказывается от обычных удовольствий, да и зачем? Чище без них вряд ли станешь. Вот и та храмовница оказалась вовсе не скромницей, какой прикидывалась, и даже не девственницей – хорошо же притворялась, плутовка. Но, видать, чем-то она обладала, каким-то даром или чутьем, раз попала в храмы Скомма и воспитывалась под строгим надзором треклятых старцев.

– И что было дальше? – в голосе парня слышался неподдельный интерес.

– А сам как думаешь? Девчонка оказалась не только блудливой, но еще и лживой. Она оклеветала меня прямо на совете, сказала, будто я взял её силой, решила, что умнее всех, но забыла, где находилась и кому что заливала. Правда вскрылась почти сразу и за все время обучения – а в общину я попал ешё мальцом, – я не видел такой быстрой расправы за ложные обвинения. Стоило ей снова начать брехать, точно собаке, как девчонку на месте прибило одной из железных фресок с посланием основателей «Ложь – забвение. Ложь – смерть». Забавно, да? Её придавило к полу так, что потом пришлось не просто отмывать кровь и соскребать кишки, а менять плиты. Вот так. А меня заставили сначала оттирать собственную блевотину с жертвенников и посуды, чистить огромную чашу, куда помочился, и восстанавливать статую. Потом отправили на своих двоих под стражей в горные пещеры, в грязь и вонь – добывать своими руками ту самую селенитовую воду. Она редка, очень редка и ценна – нужна для того, чтобы разговорить особо молчаливых или заставить умолкнуть на веки. Потом меня продержали в темнице какое-то время на сухом хлебе, а после – вышвырнули вон из обители.

– Изгнали?

– Да, и при этом сделали совершенно безвольным. Я как бы сам по себе, но все равно на привязи. Теперь мне приходится идти, куда прикажут, и выполнять любую работенку без лишних разговоров. Но если хорошенько поразмыслить, то не все так плохо, как кажется. Я жив, Скомм все еще покровительствует мне и я не лишен своих сил, хотя мне и такое грозило. Со временем привыкаешь ко всякому дерьму, которое тебе подкидывают со всех сторон.

– Похоже, ты доволен тем, что имеешь, – слабая улыбка коснулась уголков губ Стьёла.

– Вполне. Жаловаться не на что, все по справедливости, – развел руками Хальвард, нахмурившись. – Но я знаю одно и очень ясно: придет время – и спираль снова повернется, и тогда все встанет на прежнее место. Так что, я отлично понимаю, каково тебе приходится, но не вздумай глупым мыслям и пустой жалости раздавить себя, иначе туго придется. Ладно, пора на боковую – надо выспаться. Кажется, завтра предстоит очередной тяжелый день и долгая дорога.

– Илилла и Кирт сказали, куда направляемся? – Одил продолжал жадно ловить каждое слово колоброда, хоть разговор и был окончен. Теперь ему хотелось знать больше. И начало казаться, что стать подопечным этого странного жреца, который смотрел на мир совсем не так, как многие, не столь ужасная участь. Как и стать последователем одного из Высших.

– Понятия не имею. Утром узнаем.

Глава III. Знакомые лица

Камышовая Заводь осталось далеко позади, как и вечно хмурые и сонные топи, как и прошлая жизнь Стьёла вместе с пустыми мечтами, которым уже никогда не сбыться. Впереди всех подстерегала неизвестность – каждого своя, – а вокруг теперь простирались лишь заснеженные холмы, сменяемые полями, спящими рощами, в которых терялись мелкие одинокие домишки. И ожидали лишь протоптанные дороги да редкие встречники.

Погода благоволила уже второй день: морозное солнце слепило так, что глазам становилось больно, и приходилось двигаться там, где укрывала тень. На светло-голубом небесном полотне не было ни облачка, и если новая метель и собиралась с силами, то явно не в ближайшие дни и где-то далеко. Однако ясность царила лишь снаружи: унылая мрачность коварным призраком не просто следовала за путниками, но и поселилась в их мыслях. Даже вечно бодрый Хальвард, который всю дорогу не замолкал, теперь погрузился в непривычное для остальных молчание. С серьезным и почти суровым лицом последние несколько часов он только и делал, что курил, думал, перебирал свои записи в виде помятых клочков бумаги, снова думал и опять курил. Несколько раз Стьёл пытался расспросить о том, что так увлеченно изучает жрец, но тот словно никого не слышал, продолжая читать и размышлять. Илилла и Кирт время от времени сменяли друг друга за поводьями. Разговоры почти не звучали – каждого одолевали собственные и далеко не пустые тревоги: Тафлера заботил проклятый Наллен, который так ловко лгал и водил за нос всех, кто хоть как-то был связан с Эрдом. Мелон не оставляли тёмные мысли о Флаине и его прислужнице, идущей за своим хозяином и безропотно выполняющей любой его приказ. Наемница никогда бы не подумала, что тот, в ком течет кровь Мелонов, способен пойти столь отвратительным путем, избрать для себя по собственной воле разрушение. Сила Флаина во много раз превосходила силу наемницы, и Или это серьезно беспокоило, ведь несмотря на явное различие, её далёкий сородич желал получить оставшуюся часть Сна Глубин. И извратить полностью его природу, поработить и сделать подвластной только себе. Но что-то подсказывало, что это было не единственной целью, которую преследовал Флаин, и на подчинении истоков дара Высших он не остановится.

Горе-воришка тоже поддался угрюмому настроению и почти всю дорогу отмалчивался. Его голову занимали думы о Скомме, служении ему, непонятном предназначении и множество сомнений, среди которых закрались подозрения, что все происходящее с ним – злая шутка. Жестокий обман. Иногда чудилось, будто вся его роль заключалась в чем-то ином, более мелком и ничтожном, как и сам парень, как и его жизнь. Но стоило взглянуть на Хальварда – и странные опасения пропадали, и вместо них снова появлялась удивительная уверенность.

Путь пролегал гладко, но все же без отдыха не обходилось. Это была уже вторая остановка: первая случилась близ бараков, где жили лесорубы и промысловики – тихое местечко неподалеку от лесных чащ. В этот раз на глаза попался старый могильник среди заснеженных сопок и оврагов, сплошь усеянных колючим сухим кустарникам и убогими, но частыми деревцами. Еще лет тридцать назад скорбные земли служили последним прибежищем для почивших, чьи тела по разным причинам не были преданы огню. Сюда приносили не только людей, померших своей смертью, но и казненных преступников, и убитых – всех, кому не посчастливилось неспокойно покинуть подлунный мир по собственной или чужой вине. Ныне осиротевшие края прежде знавали более радующие глаз виды с фермами и крошечными поселениями, которые населял самый разный люд; по дорогам колесили повозки, топтались кони и скот, да и человек, идущий куда-то на своих двоих, был не редкостью. Сам же погост среди местных считался не просто уважаемым, невзирая на то, кого предавали земле, а самым что ни на есть сакральным местом. Со временем здесь возвели пару склепов для людей, чье происхождение было столь же значимым, как и их жизнь, и поступки, а кончина – ужасная, печальная и несправедливая. Порой сюда свозили и хоронили мёртвых тайно, дабы никто не знал, где нашли последнее прибежище их кости, и не мог осквернить тела и без того несчастных и проживших слишком мало. Ведь давно не секрет, что для некоторых нет ничего легче, чем сражаться с покойниками – те уже не ответят ни словом, ни делом. Когда-то здешний добрый люд и присланные смотрители приглядывали за могильником, который местные прозвали Принимающей Матерью. Неизвестно, чем кладбище заслужило такое внимание и почтение среди таких же скорбных уголков, пропитанных слезами и горечью, но несмотря на скромные размеры, оно превратился в почти ритуальное место. В минувшие дни погост облюбовали мутные личности, которые небольшими группками собирались среди захоронений и устраивали ночные трапезы и странные мессы. И начало это происходить незадолго до изменений, которые полностью преобразили края. На Принимающей Матери начали хоронить все меньше, а кто прежде приходил почтить память почивших, уже не появлялся, да и следить за мёртвыми землями уж было некому – желание присматривать за ними постепенно угасало даже у самых добросовестных. После стали пустеть ближайшие фермы, пока не превратились в призраков и их не коснулось безжалостное время; дороги перестали слыть безопасными из-за наводнивших местность разбойников и подонков всех мастей. Могильник, как и когда-то обжитые уголки, пришёл в упадок: не обошло стороной разорение руками пришлых и жадных до чужих богатств даже мертвецов; серость, уныние и гнетущий дух смерти, которая здесь уже не имела никакого значения. Погост стал просто бледной тенью и жалким напоминанием о старом. Не осталось ничего: ни имени, ни ценности, ни памяти – все стерлось с годами. Но именно такой укромный уголок и приглянулся четверке.