Чайный дворец

– Не знаешь?! – закричала Ренше. – Ты ведь ушла с ним! Как ты могла вернуться одна? – Поварешка со свистом опустилась на Лене. Паника и отчаяние охватили женщину. – Как ты могла? Ты ушла с ним и вернулась без него? Где Генри? Где он?

Лене подняла руки, защищаясь, но удары продолжали сыпаться на нее, сопровождаемые проклятиями и руганью, каких она никогда не слышала от матери. Она кричала и плакала, съежившись на земле, пока Ренше внезапно не остановилась, издав глухой крик. Только тогда Лене осмелилась поднять глаза. Мать стояла с поднятой поварешкой, глядя на землю. Ее деревянные башмаки были мокрыми от водянистой крови. Ренше выронила поварешку, схватилась за живот и, пошатнувшись, отступила к дому, где оперлась на дощатую стену. Лицо стало мертвенно-бледным.

– Позовите Грит, – хрипло вымолвила она. – Лене!

Девушка поднялась на ноги. Удары, которые и так казались ей слишком слабым наказанием после всего случившегося, тут же были забыты.

– За домом… – Ренше ухватилась за руку старшей дочери, тяжело дыша и наклонив голову. Было ясно, что ее мучает страшная боль. – Я закопала там немного грошей и… – Она стиснула зубы.

Лене повернулась к сестрам, которые испуганно стояли в стороне, не понимая, что происходит.

– Грит! – закричала она. Повитуха Грит жила на другом конце деревни, у гавани. – Бегите скорее!

Девочки кинулись со всех ног. Поддерживая мать, Лене завела ее в дом.

– Генри, – всхлипывала Ренше. – Где Генри?

Каждое ее слово резало сердце.

– Он вернется, – с трудом выговорила Лене, помогая матери пройти в тесную комнату. Она не знала, что делать дальше.

– Принеси соломы. Быстрее!

Девушка выскочила на улицу, обогнула лачугу и беспомощно оглядела двор. Почти всю солому они сожгли зимой вместе с торфом для отопления и готовки. В полуразрушенном сарае оставалось лишь несколько охапок.

Когда все пошло под откос?

Лене вспомнила наводнения, каждый год они приносили столько страданий и смертей. Вспомнила прошедшие войны и революции, которые приносили нищету и забирали сыновей: юноши отправлялись батрачить в Голландию, на службу к чужеземным хозяевам, и больше не возвращались. Хозяйства без хозяев, поля без крестьян. И то ужасное несчастье, после которого все изменилось. Отец… В углу стояли лопата и мотыга. Мысль о том, что отец, возможно, больше никогда не возьмет их в руки, сводила с ума. Как теперь жить без него?

Из лачуги донесся жуткий крик. Лене торопливо собрала остатки соломы и побежала обратно. За дверью она застыла, будто приросла к месту.

– Мама?

Ренше лежала на полу не двигаясь, ее юбка была темной и мокрой от крови. В воздухе витал странный запах. Лене казалось, что все внутри ее замерло, оставив только тупую пустоту в голове. Она уронила солому и опустилась на колени рядом с матерью.

– Ты меня слышишь?

Ей уже приходилось переживать подобное. Когда-то давно она ждала брата или сестру, а потом…

Лене обняла безжизненное тело, положив голову матери себе на колени, и начала покачиваться взад-вперед. Это немного ее успокоило. Она тихо плакала, а слезы капали на лицо матери. В какой-то момент в комнату вошли люди, затенив свет. Первой была Грит, крепкая женщина с платком на голове. Края платка коснулись лица Лене, когда повитуха осторожно забрала мать из ее объятий. Следом вошла Юле, жена кожевника, хмурая старуха с неприятным запахом – она прикрывала руками гнилозубый рот. Потом появились другие – согнутые, опирающиеся на костыли или друг на друга соседки. Среди них были женщины, которые украдкой давали Лене кусок хлеба, пока мужья не видели. Но больше было тех, кто отворачивался, потому что нужда стала слишком велика. Некоторые пришли из сострадания, но большинство – как безмолвные свидетели трагедии, которую Лене пока не могла осознать.

В комнатушку проскользнула Ханна и тут же бросилась к Лене.

– Что случилось? – спросила она.

Грит подняла голову, и ее сочувственный взгляд остановился на сестрах.

– Она потеряла много крови. Помогите мне уложить ее на кровать. А потом молитесь.

Зейтье протиснулась к ним, но Ханна, бледная и молчаливая, взяла ее за руку и отвела в сторону, бросив отчаянный взгляд на мать. Лене вместе с Грит уложила беременную на кровать.

– Поставь воду кипятиться, – сказала повитуха.

Юле, жена кожевника, покачала головой:

– Уже поздно. Так было с Энне, первой женой Ханнеса. Упала и…

– Вон, – тихо, но твердо сказала Лене. – Все вон.

Она выпроводила толпу зевак из тесного помещения. Женщины ворчали на грубость, но ушли. Странное было ощущение – быть хозяйкой в доме, но Лене не стала об этом думать. Зейтье и Ханна сидели на табуретках возле очага, обняв друг друга.

– Растопите огонь.

– У нас больше ничего нет.

– Тогда идите и найдите что-нибудь! – Лене почти кричала. – Юле!

Старуха-кожевница, задержавшаяся дольше всех, не забыв при этом бросить несколько язвительных замечаний о состоянии дома и детях, обернулась.

– Принеси нам торф!

– Ах! А как насчет «пожалуйста»?

Лене вышла на порог.

– Пожалуйста, – сказала она ледяным тоном, который звучал скорее как приказ.

Юле задумалась. Было видно, что ей не хочется делиться запасами с нелюбимыми соседями. Наконец она кивнула.

– Ради Ренше. Она такого не заслужила. А где твой отец, этот бездельник?

– С остальными у Лейбухта.

– Как бы он не закончил с петлей на шее.

– Не закончит, Юле. – Лене сглотнула. – Не закончит. Зейтье пойдет с тобой, тогда тебе не придется возвращаться.

«И не будешь сыпать своими ядовитыми замечаниями, когда тебе вздумается», – подумала она.

– Зейтье?

Лене вернулась в дом. Младшая сестра неохотно выскользнула из объятий Ханны.

– Иди с Юле.

Зейтье мужественно кивнула и вышла.

Ханна встала.

– Что с мамой?

– Рожает, – ответила Лене резче, чем хотела.

– Когда рожают, разве так тихо?

– Почем мне знать?

Она подошла к темному углу с сырыми стенами, где лежала мать. Грит откинула ей юбку, и зрелище было ужасным. Нижняя юбка и чулки пропитались кровью, живот натянут, как барабан.

– Я попробую достать ребенка. Мы должны ее перевернуть на бок.

Справились они с трудом. Лене держала голову матери, не осмеливаясь смотреть на то, что делала Грит. Она слышала только тяжелое дыхание повитухи и влажные, липкие звуки.

– Не получается!

Грит вытерла руки простыней, но кровь осталась между пальцами и в сгибах локтей. Вид был настолько ужасен, что Лене невольно зажмурилась. И вдруг она почувствовала, как тело матери потяжелело в ее руках, услышала глубокий вздох.

– Мама?

Грит встала и подошла к Лене.

– Пуповина обвилась вокруг шеи ребенка. Он мертв, Лене.

– Но…

– Это случилось ночью. Господь уже забрал его.

Девушка нежно погладила бледные щеки матери. Та лежала так тихо, так мирно. Как же больно будет ей, когда она проснется и узнает, что снова потеряла ребенка… Лене почувствовала, как леденящая рука сжала ее сердце.

– Почему ты не достанешь его? Он ведь все равно должен родиться.

Грит вытерла пот со лба.

– Он должен родиться, даже если мертв! Мы должны его похоронить. И пастор Хинрихс должен прийти для крещения! Грит!

– Она уже на небесах, Лене. И малыш тоже.

– Не говори ерунды. Мама просто спит…

Лене прижала к себе тяжелое, еще теплое тело матери. Лицо Ренше выглядело спокойным, расслабленным. Исчезли глубокие морщины, которые всегда лежали у нее на лбу, а рот был чуть приоткрыт, словно в едва заметной улыбке. Лене давно не видела мать такой умиротворенной. Потеря ребенка наверняка разбила бы ей сердце. Сначала муж, теперь малыш… Внутри все сжалось при мысли об этом. Слишком много горя, но его все равно необходимо как-то пережить.

Грит поднялась:

– Я пойду за пастором и Хиннерком с его повозкой.

Хиннерк был могильщиком.

– Нет. – Лене покачала головой и закусила губу.

Грит ошибается. Наверняка ошибается. Ренше просто уснула от усталости. Потому что, если Грит права…

– Лене? – Голос Ханны заставил ее вздрогнуть. Сестра стояла перед ней. – Я растопила печь и поставила воду.

Грит подошла к девочке и погладила по голове.

– Это хорошо. Вам нужно ее омыть. У вас есть для нее чистая рубашка?

Ханна посмотрела сначала на кровать, потом на Грит. Она понимала происходящее не больше, чем Лене. Наконец она осознала, что старшая сестра либо не услышала вопрос, либо не захотела отвечать.

– Какая рубашка? – спросила Ханна.

Грит тяжело вздохнула:

– Погребальная.

Внутри Лене вспыхнули боль и гнев, захлестнув с головой, словно яркое пламя, готовое поглотить целиком. Что это за разговоры? Почему Грит говорит такие вещи?

Потом и Ханна, и повитуха исчезли из ее поля зрения, и вокруг стало так тихо… Где-то лаяла собака. Где-то кричали чайки. Вдалеке звонил колокол – тонкий, резкий звук. Лене продолжала держать мать в объятиях и пыталась вспомнить, когда в последний раз сидела рядом с ней. Но не могла. Прошедшие годы слились в бесконечность, полную тягот, голода, смерти и каждодневной борьбы за выживание.

А впрочем… Что-то вдруг всплыло в памяти… Она была совсем маленькой, даже младше, чем Зейтье сейчас. Было тепло. Солнце ласково касалось ее лица, в руке она держала яблоко. Сладкий сок стекал по пальцам, и она поспешно слизывала его, чтобы не упустить ни капли. Она сидела на коленях у Ренше, и мамино дыхание щекотало уши, когда та тихо напевала песенку. Потом появился Генри. Высокий, красивый, гордый мужчина подхватил ее и подбросил в небо. Лене заливалась радостным смехом, крепко сжимая в руке яблоко, чтобы не уронить, а ее маленькое сердце трепетало от восторга. Может, поэтому она выросла страстной, неукротимой, упрямой? Не такой, как Зейтье и Ханна, которые никогда не знали этой теплоты…

– Лене? – раздался тихий голос.

Она растерянно подняла голову.

Рядом стояла Ханна, протягивая ей кружку с горячей водой.

– Последний чай.

На дне кружки плавало несколько листьев. Лене благодарно кивнула и сделала глоток. Потом снова положила руку на щеку матери – она уже была холодной.

– Лене… что с мамой? И с малышом? – спросила Ханна.

Горячая вода странным образом бодрила. Лене чувствовала, как она стекает по горлу и разливается по пустому желудку, придавая силы. Это помогло увидеть все яснее, отчетливее.

– Они на небесах, Ханна.

Младшая сестра с детским любопытством склонилась над лицом матери, внимательно его разглядывая.

– Ее душа там. Ты ведь это знаешь.

– Да, – кивнула Ханна. – Я просто хотела на нее посмотреть. Скоро Хиннерк приедет, и тогда мы будем держать мертвую стражу, а потом ее заберут и положат в гроб. Малыш останется в ее животе?

– Думаю, да.

– Значит, мы похороним их вместе?

– Да.

– Тогда мы останемся совсем одни.

– Может, отец еще вернется.

Ханна обняла Лене за плечи. Она чувствовала тепло тонких рук сестры и холод от тела матери, но все равно не хотела отрываться от него. Пока что.

– Да. Может быть.

Так они и сидели вместе. Потом Лене встала и принесла воды. Они вдвоем омыли Ренше, надели на нее воскресную рубашку, сложили на груди платок и надели ей на голову потрепанный чепец. Постепенно стали собираться соседи – молча, с каменными лицами заполняли крошечную хижину своим присутствием и своей скорбью. Мужчины снимали шляпы, женщины тихо молились. Наконец вернулась и Зейтье, села в самый темный угол и никуда не смотрела.

Ближе к вечеру они услышали скрип телеги на песчаной дороге. Пришел Хиннерк – когда-то высокий, а теперь согбенный годами могильщик с мешками под глазами, похожими на жирных слизней. Лене всегда боялась его.

– Есть деньги на гроб? – были его первые слова, еще до того, как он снял шляпу.

Лене уже выкопала горшок с остатками денег и пересчитала все, что у них было.

– Нет, – ответила она твердо.

Того, что там было, едва хватит на оплату повитухи. Зейтье и Ханна сидели на полу перед кроватью, прижавшись друг к другу и боясь поднять глаза. Зейтье без остановки гладила холодную руку матери.

Хиннерк осмотрел закопченную лачугу. Его взгляд скользнул по столу с глубокими выемками, из которых они ели, потому что не было тарелок. По покосившимся табуретам. По веревкам, протянутым от стены к стене, на которых сушились два застиранных, покрытых пятнами полотенца. По лежащему в углу тюфяку, из которого вылезла солома, – там спал отец, потому что для него не оставалось места рядом с Ренше и ее большим животом. По пустому ведру для торфа, по котелку над очагом. По кувшину для молока, который за последние месяцы видел только торфяную воду. По черпаку, ложкам и нескольким ножам. По мешку для картофеля из вышитого льна – скромному приданому Ренше, висевшему на гвозде словно выпотрошенное животное, потому что картофеля в нем уже давно не было. И снова взгляд Хиннерка вернулся к столу, на котором стоял побитый маленький горшочек – с грошами для Грит. Он, должно быть, догадывался об этом, потому что недовольно и презрительно фыркнул.

– Отец где?

Лене изо всех сил старалась не заплакать. Она была старшей, ей нужно было взять ответственность.

– Отец остался там, в море, прошлой ночью.

– А лодка ваша? Тоже там? – спросил Хиннерк хриплым голосом.

Он что-то пробурчал себе под нос. Бросил короткий взгляд на покойную и снял шляпу. Потом распахнул полы своего поношенного плаща, уселся на табурет и задумчиво принялся ковыряться в зубах.

– Я спросил, лодка ваша тоже там?

Лене покачала головой.

– Застряла в ваттах у Лейбухта.

Хиннерк шумно втянул воздух.

– Посудина-то у вас маленькая совсем, – пробурчал он.

Лене почувствовала, как внутри все похолодело. Лодка была последним, что у них осталось, и Хиннерк решил воспользоваться их бедой. Внутри росло желание сопротивляться. Она не станет молчать, как ее родители.

– Нет, Хиннерк. Лодка хорошая, быстрая и в отличном состоянии, – твердо произнесла она. – Мы недавно ее купили, и отец всегда что-то ловил.

Могильщик покачал головой. Взял горшок и высыпал его содержимое в одну из выемок на столе. Голландские виты, две четвертинки гроша, штуверы. Две монеты по два полноценных гроша, половина аренсгульдена и даже пара старых крюмштиртов. Всего – хорошо если на талер набежит. Этого недостаточно. Ни для Грит, ни тем более для него. Хиннерк это понял, и Лене тоже.

– Ваш отец не рыбак. И с одной ногой в море? Что за безумие! Зачем, черт побери, он вышел в море этой ночью?

Лене крепко сжала губы. Что она могла сказать? Что отец хватался за любую соломинку? Что новость о кораблекрушении разлетелась по деревне как пожар? Все ринулись за добычей. Все были замешаны. Все знали, что маяк нарочно погасили. «Все, кроме отца», – с горечью подумала она. Если бы он остался дома, ничего бы не произошло.

– А потом еще и Ренше одну оставил. Она и так с ним натерпелась. Пошел в молодости на флот, а вернулся калекой. Есть нечего, работа с утра до ночи. Шестеро детей, трое умерли. Разве этого было мало? Седьмого захотелось?

Лене сжала левую руку в кулак, спрятав под юбкой. Где все они были раньше со своими «добрыми» советами? Хоть бы кто-нибудь пришел, чтобы предложить помощь! Она не могла ненавидеть неродившегося малыша, пусть даже тот забрал у нее мать. И чувствовала себя так, будто перед ней вдруг воздвигли стену – непреодолимую, без выхода, везде мрак и вопиющее отчаяние. Но она не имела права показывать это младшим сестрам… Еще недавно чувство ответственности придавало ей сил, однако теперь оно повисло на шее, как тяжелый жернов, тянущий вниз.

– Лучше бы он тогда не вернулся, – вздохнув, сказал Хиннерк.

Лене села на второй табурет и бездумно принялась двигать монеты по столу.

– Почему? – спросила она, и ее сердце билось так сильно, что, казалось, готово было разорваться.

– Разве ты не знаешь?

– Никто мне ничего не рассказывал.

– Вот как, – кивнул могильщик. – Твой отец был хорошим моряком. Устроился на флот к голландцам, неплохо зарабатывал. Потом Ренше на него глаз положила. Несколько лет все шло хорошо. А потом появился Сундер Маттес и попросил Генри взять с собой его сына. Мальчику было всего девять лет. Генри согласился.

Лене знала Маттеса. Мрачный человек, горький, как желчь. Она старалась его избегать. Вроде и привыкла, что в деревне их считают изгоями, но с Маттесом было иначе. Он ненавидел их семью.

– Что же произошло?

– Они попали в жуткий шторм. Мальчик утонул, а твой отец лишился ноги.

– Значит, это был несчастный случай? – с надеждой спросила Лене.

Хиннерк покачал головой.

– Твой отец так говорил. Но потом, несколько месяцев спустя, в Лер приехал матрос из Амстердама и рассказал, как все было на самом деле.

– Вот как? Значит, была и другая правда, – тихо произнесла Лене, чувствуя, как сердце сжалось от предчувствия чего-то страшного.

– Ты умная девочка, Лене. У каждой истории две стороны. Матрос сказал, что Генри позволил мальчику утонуть, чтобы спасти свою шкуру.

– Что?!

– И тот матрос был не единственным, кто так говорил. Маттес пошел к дросту и стражникам. Твоего отца не повесили только потому, что он в конце концов признал свою вину. Он тебе не рассказывал?

Лене провела рукой по лицу.

– Нет, – наконец ответила она. – Мы из-за этого все потеряли?

Хиннерк пожал плечами.

– Одни говорили, что это Божья справедливость. А другие…

– Что?

– Другие шептались, что Маттес был влюблен в Ренше. Я это только слышал. – Хиннерк поднял свои большие руки. – Сплетни. Говорят, между ними что-то было. Маттес тогда был богат. У него были земли у ручья, и ходили слухи, что он каждый год закапывает горшочек с серебряными гульденами.

Старик провел рукой по губам.

– Ну, вот и все.

Он встал, сложил руки и тихо прочитал «Отче наш». Потом надел шляпу и повернулся к выходу.

– Лодка в обмен на гроб.

– Хиннерк! – Лене вскочила и побежала за ним. – Это все, что у нас осталось! Как я прокормлю Зейтье и Ханну? Буду руками ловить креветки и плести корзины? Они ведь еще дети!

– Достаточно взрослые, чтобы работать. Подумай хорошенько, но не затягивай. К вечеру Ренше нужно вынести. Ночью холодно, конечно, но она уже весь день лежит. Пастор приходил?

Лене покачала головой.

– Ты все еще можешь устроить бедняцкие похороны. Но лучше с цветами и отпеванием. А потом – крест из железа, у меня как раз есть один. Или камень с именем. Ренше заслужила это. Пусть хотя бы в смерти получит то, чего достойна, а не будет закопана в самом дальнем углу кладбища. Я оставлю телегу здесь, а ты пока подумай.

Он удалился широкими, размеренными шагами. Вдали Лене увидела Марту с ее четырьмя детьми, жену пекаря. Марта перешла на другую сторону, когда Хиннерк прошел мимо. Потом коротко кивнула Лене и свернула к своему дому.

Лене только сейчас заметила, как тихо было в деревне. Все казалось вымершим, и причина была не в трауре по Ренше. Те, кто остался, ждали возвращения мужчин. Стоял ледяной холод, но не он заставлял Лене дрожать. Ее тревожила мысль о том, что еще не все кончено и где-то там, на перекрестке, лежит окровавленный человек, который не даст уйти никому из них.

Она вернулась в дом, где царила тяжелая тишина. Зейтье подошла к ней, взглянув на железный котел на давно остывшем очаге.

– Я хочу есть, – прошептала девочка, опустив глаза, словно стыдилась своих слов.

Лене начала перебирать немногочисленные кувшины и горшки. Все, что она нашла, – это горсть чечевицы.

– Иди и посмотри, не выросла ли черемша. Или одуванчики, или руккола. Я сварю нам суп.

Того торфа, который дала Юле, хватит лишь на это. Лене набросила платок на голову и плечи. На улице по-прежнему завывал ветер, хотя буря уже утихла. Зейтье в своем старом, не раз заштопанном платье дрожала от холода.

– А ты куда?

– Пойду что-нибудь одолжу.

– У кого? Нам никто не даст.

Сердце Лене разрывалось на части. Она потянулась за материнским платком, собираясь набросить его на плечи сестры, но Зейтье испуганно отстранилась.

– Он мамин!

– Больше нет. Теперь он твой.

– Его отец подарил…

– Я знаю, – мягко сказала Лене, оборачивая платок вокруг хрупких плеч сестры. – Он не рассердится.

– Он вернется? – с сомнением спросила Зейтье.

– Остальные еще не вернулись. Возможно, он с ними.

Зейтье бросила тревожный взгляд в темный угол, где покоилась их мать.

– Что он скажет…

Малышка крепко обняла ее. Ханна увидела это, подбежала и тоже прильнула к старшей сестре. Лене почувствовала, как у нее затряслись колени. Голод, как будто дикое животное, терзал ее изнутри. Стало на миг дурно, но она быстро взяла себя в руки.

– Ханна, иди с Зейтье. Соберите травы. Я скоро вернусь.

Девочки кивнули и быстро выбежали на улицу. Лене закрыла дверь и направилась к ближайшему дому – дому пекаря. Но Марта не открывала. Лене отступила и заглянула в убогий сад.

– Марта? Открой!

Наконец щелкнул засов, и на пороге появилась жена пекаря. Она была ровесницей Ренше, но выглядела гораздо моложе – вероятно, благодаря хорошему хлебу, который они ели каждый день.

– Чего тебе?

Ее взгляд, скользнувший по оборванной фигурке, говорил сам за себя.

– Мы голодные.

– Что, дома ничего не осталось? Где Генри?

– Еще не вернулся.

– Ну так жди, пока вернется. Пусть сам заботится о своей семье.

Дверь захлопнулась прямо перед ее носом. В других домах Лене ждало то же самое. Лишь кузнец дал ей несколько гнилых картофелин, а пастор Хинрихс протянул небольшой сверток, который выглядел многообещающе.

– Вот, дитя мое. Времена тяжелые. Ты понесла огромную утрату, и милость Господа будет с тобой. Я не откажу тебе в помощи. Но знаешь ли ты, что такое попрошайничество и разбой?

Лене потянулась за свертком, но пастор быстро убрал руку. Видимо, сначала она должна выслушать проповедь.

– Вернется ли твой отец?

– Не знаю.

– Он должен заботиться о своей семье, а не полагаться на милостыню.

– Он не полагается.

– Как будет похоронена Ренше?

Лене опустила взгляд.

– Как заслуживает. Со службой, псалмами и достойной могилой в хорошем гробу.

– И кто за это заплатит? Не вздумай лгать!

– Я.

Лене подняла голову. Их глаза встретились. Пастор, готовый уже произнести резкий ответ, вздохнул с явным неодобрением и протянул ей сверток.

– Ты побираешься, Лене. Я понимаю, времена трудные. Наводнения последних лет унесли последние колосья с полей, и милосердие сейчас не главная добродетель. Сегодня вечером я помолюсь за Ренше. Было бы хорошо, если бы вас заботила и духовная пища.

Она кивнула. Все ясно: больше от него помощи не будет.

– Спасибо, – тихо произнесла она.

Не успела Лене дойти до калитки, как услышала: пастор с шумом захлопнул дверь за ее спиной. Она стояла на улице, чувствуя, как лицо горит от стыда.

«Ты побираешься».

Прямо на улице осторожно развернула сверток. Внутри оказался кусок черствого хлеба и колбаса с зеленоватым налетом. По крайней мере, ее можно сварить, это придаст супу хоть какой-то вкус.

Она уже собралась вернуться домой, когда издалека донесся металлический звук. Корабельный колокол. В тот же миг весь Хогстервард словно очнулся от глубокого сна, как если бы его разбудил пушечный выстрел. Все двери распахнулись. Женщины и дети выбежали на улицу, а за ними и те мужчины, кто не присоединился к ночной вылазке, потому что были слишком стары или слишком богаты. Например, пекарь, который зарабатывал достаточно, подмешивая в муку опилки. Или кузнец, боявшийся воды. И старый Йон, опирающийся на руку своей жены Эльзы, – когда-то он был зажиточным крестьянином. Ходили слухи, что в его саду закопан горшочек с золотом, и он был одним из немногих, кто еще не распродал свое имущество.

– Они возвращаются! – закричал один из сыновей кожевника.

Лене положила сверток в торбу и затянула ее покрепче. Сердце подскочило к горлу. Может, кто-то из тех, кто возвращался, спас Генри? «Это возможно», – нашептывал ей голос.

О Господи! Если у Тебя есть хоть капля милости, верни его!

Она бросилась бежать.

Картина возвращающейся флотилии Хогстерварда навсегда запечатлелась в душе Лене. Сумерки опустились на землю, небо за низкими облаками горело огнем. На пристани собралась вся деревня, крики и возгласы смешивались с хриплым криком чаек. И вот на горизонте показались суденышки.

Впереди шла «Грете». С тугими парусами она ворвалась в маленькую гавань, как королева. На носу стоял капитан; Йорг Грот поднял руки, будто принимал приветственные крики, возвращаясь из победоносного похода. За «Грете» следовали лодки поменьше, встречаемые с таким же восторгом. Дети бегали вдоль набережной, откуда-то выплыл красноносый Фолькер с аккордеоном, вперемешку играя «Прощание с Польшей», «Лютт Маттен», «Айзенбарт» и «Хаммель-Польку».