Финское королевство

В комнате повисла напряжённая тишина. Александра Фёдоровна кусала губы. Николай Александрович попытался сгладить обстановку, пошутив:

– Друзья, не ссорьтесь! В конце концов, портрет мой, и я, пожалуй, дождусь его окончания в том виде, в каком его задумал Валентин Александрович. И уж потом, если понадобится, мы с Александрой Фёдоровной к нему ещё пару рук пририсуем – с карманными часами и с украшениями…

Глаза императрицы наполнились слезами. Она резко покинула комнату, хлопнув дверью. Оттого Серова и называли злым портретистом. Но не потому, что он был злой. А потому что видел насквозь, как никто другой, – даже наш мрачный сосед Леонид Андреев.

Валентин Александрович же ехал задумчиво по Приморской дороге. Берег залива завораживал его, как многих и многих, избравших этот северный край в качестве своей второй, малой родины. А что, если отмотать время назад? Вернуться в царские покои, стать более сдержанным в отношении государыни, внести в свой прекрасный мир всего одну чужую деталь? И потом до конца жизни с трудом отбиваться от высочайших заказов, оставаясь портретистом № 1 во всей огромной империи? Однако история не знает сослагательного наклонения. А история с портретом на этом даже не окончилась…

По слухам, Валентин Александрович заявился с ним на заседание художников «мирискусников» – была такая художественная группа. И пока ждал остальных, устроил для коллег маленькое представление: установил во главе стола для совещаний изображение самодержца, а верх картины замаскировал, тем самым создав у всех входящих полное впечатление, что перед ними сидит живой царь!

Конечно, всё это слухи, коих вокруг фигуры нашего примечательного соседа было предостаточно. Он прожил всего сорок шесть лет, но яркой кометой пролетел над Лилиоками и оставил неизгладимый след над нашими головами.

Ваммельсуу. Андреев

– Валентин! Валентин! Ты не хочешь нарисовать этот берег? – из полудрёмы Серова вывел голос Леонида Андреева, ещё одного частого гостя королевства Лилиоки.

Художник бросил взгляд на залив, где вот‑вот собирался разыграться шторм:

– Хочу, конечно, и нарисую.

– Не все портреты писать, – проворчал Андреев.

– Не волнуйтесь. Вот ваш напишу – и успокоюсь…

Леонид Андреев имел собственную виллу Аванс всего в нескольких верстах от Лилиок – в Ваммельсуу. Но пока что он бывал у нас только наездами, ещё не решившись на грандиозное дачное строительство. С Серовым, насколько мне известно, его связывала нежная многолетняя дружба. Кроме того, художник действительно задолжал литератору портрет. Они обсуждали его написание в течение нескольких летних сезонов, пересекаясь на разных дачах и всякий раз возвращаясь к этому разговору. А когда Андреев уже и сам поселился неподалёку, выбора у Серова не осталось.

Сам Леонид был не менее примечательным соседом, чем Валентин. А по состоянию на начало нашего века обладал едва ли не большей узнаваемостью и популярностью. Мрачные картины жизни, отображённые в его прозаических произведениях, приводили к обморокам у многих знакомых мне экзальтированных дам, а господа всерьёз обсуждали, не является ли творчество нашего дорогого соседа ничем иным, как происками самого дьявола! Я не шучу – сам неоднократно слышал подобное. Достаточно сказать, что его высокий трёхэтажный дом в Ваммельсуу финские крестьяне прозвали Пирулинной, что в переводе означает Замок Дьявола, ни больше ни меньше!

Соседа я наблюдал и мрачным, и весёлым, и усталым, и полным жизненных сил – готовым немедля сесть в повозку или в лодку с мотором, которой он очень гордился. Чтобы отправиться куда угодно, в неизведанное, без какого‑либо плана и ясной перспективы. Но чаще я вспоминаю его таким…

Вилла Аванс. Ваммельсуу. Лето N‑го года

По террасе Замка Дьявола расхаживал взад‑вперёд его хозяин. Читал свою рукопись старой полуглухой кухарке. Леонид Николаевич не делал разбора среди своих слушателей: если рядом никого больше не находилось, мог зачитать любой, даже самый страшный отрывок ребёнку, корове или собаке. В данном случае под руку нашему гениальному современнику попалась кухарка, которая не могла отказать хозяину, но одновременно и не сильно понимала, о чём идёт речь.

– Некто в сером, именуемый Он, говорит о жизни Человека. Подобие большой, правильно четырёхугольной, совершенно пустой комнаты, не имеющей ни двери, ни окон. Всё в ней серое, дымчатое, одноцветное: серые стены, серый потолок, серый пол. Из невидимого источника льётся ровный, слабый свет – и он так же сер, однообразен, одноцветен, призрачен и не даёт ни теней, ни светлых бликов, – проговорил писатель.

После чего кухарка жалостливо поглядела на хозяина: «Ну всё, можно идти?»

– Иди, иди, милая, – великодушно отпустил Андреев. И, не увидев ничего в бездонном взгляде своей работницы, продолжил: – На Нём широкий, бесформенный серый балахон, смутно обрисовывающий контуры большого тела. На голове Его такое же серое покрывало, густою тенью кроющее верхнюю часть лица. Глаз Его не видно. То, что видимо: скулы, нос, крутой подбородок – крупно и тяжело, точно высечено из серого камня. Губы Его твёрдо сжаты…

Но одной высокой литературой сосед не ограничивался. Человек он был многогранный. В какой‑то момент Лиличка даже посвятила его в придворные фотохудожники своего королевства. Ибо значительную часть времени Леонида Николаевича можно было наблюдать «охотящимся» за белками в лесу или выглядывающим поверх высокой травы, точно американский индеец. Всюду он таскал за собой массивный фотоаппарат. И в поисках удачного кадра мог подолгу сидеть в засаде – в том числе на нашем участке, – чтобы потом неожиданно выпрыгнуть и щёлкнуть затвором.

– Смотрите и слушайте, пришедшие сюда для забавы и смеха. Вот пройдёт перед вами вся жизнь Человека, с её тёмным началом и тёмным концом. Доселе небывший, таинственно схороненный в безграничности времён, не мыслимый, не чувствуемый, не знаемый никем – он таинственно нарушит затворы небытия и криком возвестит о начале своей короткой жизни…

– И вам добрый вечер, Леонид Николаевич! – Я спрятал лёгкое смущение за официальной деликатностью. – Не изволите пройти вместе на ужин?

– Не изволю! Юра, посмотрите на эту белку! Я битый час дожидаюсь, пока она‑таки сгрызёт свой орех!

Я посмотрел на белку вслед за фотохудожником:

– Полагаю, можно и вовсе не дождаться. А ужин имеет свойство остывать…

– Позвольте… Пошла‑пошла‑пошла… – Белка вдруг решила обмануть наши ожидания, и сосед унёсся вслед за ней куда‑то уже за границы Лиличкиного королевства.

Часто в нашем парке можно было наблюдать Андреева и вместе с Серовым. Последний любил прогуливаться не спеша. В то время как первый кружил вокруг на велосипеде.

– Леонид, успокойся, утихомирься. У самого‑то голова кругом не идёт? Когда ты уже остановишься?

– Когда рак на горе свистнет.

– Книги, фотография, велосипед… Ты никогда не выберешь что‑то одно!

Продолжая нарезать круги, Андреев едва не проехал Серову по ногам.

– А почему твой дом финские крестьяне называют Пирулиной? – Отшатнувшись, художник решил сменить тему.

– Почем мне знать?

– А Пирулина в переводе с финского – замок дьявола!

Оставив вопрос без ответа, Андреев укатил далеко вперёд. Сам он называл свою усадьбу Аванс: по слухам, деньги на её обустройство взял в долг у издательства. В то время как молва человеческая чего только о нём не говорила. Леонида Николаевича называли и русским Эдгаром По, и сфинксом российской интеллигенции. И он тоже был нашим соседом.

Проехав далеко вперёд, Андреев бросил велосипед и на ногах съехал вниз по крутому склону. Когда надоедала техника фотосъёмки – уникальная для своего времени – он спускался к заливу, где его уже дожидался целый флот из яхт, лодок и лодочек. Была среди них, к примеру, моторная лодка Савва, названная в честь сына писателя. Савву, в свою очередь, назвали по имени нашего известного мецената Саввы Морозова. Андреев и других своих детей называл в честь ушедших друзей: Веру – как актрису Веру Комиссаржевскую, а Валентина – как ближайшего друга и соседа по даче Серова.

Добравшись до воды, Андреев прыгал в лодку, заводил мотор и принимался рассекать по заливу, уносясь куда‑то далеко‑далеко, едва ли не в эстонские пределы. Следом неспешно выходил на берег и Серов. Провожал друга взглядом. А сам садился на пенёк или кусок гранита, доставал краски и припасённый альбом и принимался зарисовывать открывавшуюся картину…

– Ты не понимаешь… – Ещё часто говаривал один другому.

– Ну объясни! – Требовал второй.

– Метод растро базируется на трёх цветах – трёх точках, которые в дальнейшем дают цветовую гамму. Братья Люмьер использовали для этого обыкновенные зёрна крахмала. Крахмал гранулирован до мелких составляющих величиной в одну десятую микрона. Дальше он окрашивается в три основных цвета. Правда, вместо красного берётся оранжевый. Всё это помещается одним ровным слоем на стекло. Промежутки между гранулами засыпаются чёрной сажей и покрываются защитным слоем. Таким образом получается цветной фильм, цветофильтр в котором хаотично разбросан в виде маленьких линзочек! – Так сущность цветной фотографии Андреев объяснял уже мне. Но какой я собеседник? Я лишь кивал и поддакивал, провожая его от нашего дома до Аванса.

Кстати, вилла Андреева была оснащена по последнему слову техники: электричество, центральный водопровод и даже телефон, по которому можно было в любой момент набрать друзей в Петербурге. Последнее, что я помню, – как из его дома донёсся звонок. Андреев нехотя поднялся и оставил меня одного на террасе:

– Нет, в Англии быть не могу. По месту оседлости я – финн, потому навсегда уже пустил корни в этой земле!

Умер он здесь же, уже в независимой Финляндии, вскоре после Октябрьского переворота. А я до сих пор вижу его в Лилиоках: как он устраивает фотоохоту в нашем парке, или качается в кресле‑качалке на нашей террасе, или проявляет цветные фотографии в небольшой тёмной комнатке виллы Аванс, куда меня однажды угораздило заглянуть. Благодаря этим снимкам я и теперь могу видеть свою Лиличку на единственном цветном изображении, чудом совершившемся ещё до повсеместного внедрения технологий.

– В ночи небытия вспыхнет светильник, зажжённый неведомой рукою. Это жизнь Человека. Смотрите на пламень его. Это жизнь Человека! – Декламировал Андреев. А я теперь вынужден читать его только в переводе с французского…

Санкт‑Петербург – Выборг. Куприн

Ещё один наш выдающийся современник – Александр Иванович Куприн, автор «Поединка», «Гранатового браслета», «Олеси». Дай бог ему здравия! В Лилиоках и окрестностях дачи он не имел, но, как и многие, наезжал по праздникам и часто присутствовал в жизни нашей. Не могу представить типичного финского лета и без этой значительной фигуры.

Однажды в вагоне первого класса поезда Санкт‑Петербург – Выборг к популярному литератору подсела журналистка. Сам он ехал в соседнюю с нами Куоккалу – на читку пьесы «Дети солнца». С хитрым татарским прищуром перечитывал письмо‑приглашение с размашистым «М. Горький» внизу. Знаю, потому что у Лилички было такое же… Ну а Куприна атаковала юная барышня.

– Александр Иванович, только что прочитала ваш «Поединок». Замечательное произведение о русской жизни!

– Вот спасибо! – писатель благодарно улыбнулся и спрятал письмо.

– Но, пользуясь случаем, хотела задать вам всего один маленький вопросец. Можно?

– Попробуйте!

– Я из «Петербургских ведомостей», нештатный автор, – затараторила барышня. – А редактор попросил меня обязательно спросить кого‑нибудь из выдающихся писателей, которых повсеместно можно встретить в Петербургской Финляндии… Простите, я разволновалась…

– О чём спросить‑то? – Куприн человек хоть и добрый, но тоже не простой.

– Я сейчас достану блокнот и в точности запишу ваш ответ! Чтобы не было никаких ошибок, никакой фантазии с моей стороны! – Журналистка действительно достала из сумочки бумагу и карандаш. – Скажите, Александр Иванович, только честно…

Куприн немного напрягся.

– …Над чем вы сейчас работаете?!

Такая длительная подготовка и такой простой вопрос едва не выбили Куприна из колеи.

– Пишу роман «Нищие», – ответил он после паузы, посмотрев на юное создание со смесью лёгкой жалости и анатомического интереса.

Пока та аккуратно выводила в блокноте: «Пишет роман «Нищие»».

Когда модному писателю слишком досаждали репортёры, он привычно отвечал всем: «Пишу роман «Нищие»» – чтобы не говорить, над чем работает в самом деле.

– Зачем же вы это делаете? – спросила однажды Лиличка за чаем в Лилиоках.

– Как зачем? – искренне удивился наш гость. – Надо же дать человеку заработать. Сам был в их шкуре, тоже трудился репортёром…

«Роман «Нищие» повествует о судьбе нищих в нашей стране, о различных невзгодах, которые нищие испытывают каждый день, и о том, как непросто быть нищим», – продолжала записывать за ним барышня в вагоне.

Однако ни одной главы из этого перспективного произведения Куприн так и не выдал. Нищие были излюбленной темой другого нашего соседа… А случай в поезде вскоре стал восприниматься как любимый дачниками анекдот.

Линтула. Горький

Алексей Максимович Пешков, вошедший в историю под псевдонимом «М. Горький» (дай бог и ему здравия), снимал виллу Линтула здесь же, в овеянной литературной славой Куоккале. Куприна он встречал как дорогого гостя и старинного приятеля. И хотя тот не хотел отпускать извозчика, предпочитая двигаться дальше, Горький умело завлек его к себе.

– А как же Пенаты, едемте? Вы же там собирались читать свою пьесу? – спросил автор «Поединка».

– Э‑нет, брат… – Горький приобнял Куприна за плечи и повёл к своему дому. – Прежде чем ехать к Илье Ефимычу, рекомендую как следует подкрепиться! Поесть чего‑нибудь, знаете ли… Всё‑таки мы не лошади, питаться сеном нам и не по нутру!

– Намекаете на любовь Репина к растительной пище?

– Даже не намекаю, мой дорогой товарищ, а говорю прямо текстом!

Разговор прервал велосипедист, стремительно приближавшийся к горьковской даче.

– Андреев, – изрёк хозяин.

– Вне всяких сомнений, – согласился Куприн.

Леонид слез с велосипеда, и все трое проследовали на дачу. Где я в тот момент уже развлекал дам: мою Лиличку и тогдашнюю хозяйку Линтулы – однофамилицу последнего гостя и замечательную актрису МХТ Марию Андрееву. Потому часть диалога на улице не слышал, а часть домыслил – чем ещё заняться в Париже?

В передней кто‑то уже разложил гору столичных журналов и газет. И пока на соседней открытой веранде Горький с Куприным продолжали о чём‑то негромко переговариваться, Андреев ходил кругами и от скуки перебирал свежую корреспонденцию. Как вдруг замер на месте. С обложки литературного журнала смотрела карикатура с памятником Горькому в лавровом венке. И всё бы ничего, даже было смешно. Но рядом неизвестный художник изобразил микроскопическую фигуру самого нашего ближайшего соседа, который поднимался по лестнице к голове исполина и тщетно пытался сорвать с неё венок. Живого Андреева аж затрясло!

Тут же с террасы зашли и Горький с Куприным – оба некстати засмеялись.

– Иногда всё складывается так плохо, хоть вешайся, – пробормотал с улыбкой Куприн. – А глядь, назавтра жизнь круто меняется. И вешаться тянет уже кого‑нибудь другого… – Докончив вырванную из окружения фразу, Куприн переключился на скандальный журнал, который, вероятно, уже успел прочитать в поезде. Протянул его Андрееву.

– Видел. Не впечатлило, – подчеркнуто равнодушно тот вернул журнал обратно. Но было видно, что карикатура его задела.

– Считаю, что проделка на страницах журнала – недостойная, – «оправдался» Алексей Максимович.

– Безобразная. Так представить ваши отношения, – согласился Куприн.

– Ладно бы она была сделана талантливо, но эта… – продолжил ворчать Горький. – А вы что думаете, Лилия Святославна?

– Безобразие!

– …Юрий Эрастович? – обратился он и ко мне.

– Я полностью с вами согласен, – признал я. Иного мнения быть не могло.

– Вот‑вот, иных мнений здесь и быть не может! – подытожил сосед, уже тогда ставший классиком.

После чего все, не сговариваясь, обернулись и заметили, что Андреев куда‑то исчез.

– А где Леонид Николаич?

– Только что был здесь, – пожал плечами я.

Андреев уже быстро сбегал по лестнице вниз. Пока мы отвлеклись на карикатуры, на улице зарядил дождь – обычное для данной местности явление. Однофамилица гостя Мария Андреева вышла куда‑то по своим делам. Но сейчас вернулась, промокшая до нитки, выставив у двери зонт:

– О, Леонид Николаевич! Я и не успела с вами поздороваться из‑за этого треклятого дождя! Словно небеса сегодня разверзлись над Куоккалой!

Но Андреев прошёл мимо, лишь бросив на ходу:

– Здравствуйте, Марья Фёдоровна! Вы ничего не пропустили…

– Вы прямо сейчас поедете к Репину, не позже? – удивилась артистка.

– Я поеду домой!

– Но как же читка «Детей солнца»? Алёша…

Тогда Андреев застыл в дверях и проговорил с нескрываемым сарказмом:

– Вы, вероятно, полагаете, что Алексей Максимович первый раз будет читать «Детей солнца»?.. Нет же, по меньшей мере в пятый! В его трактовке только я уже слышал пьесу дважды. А до того по его же просьбе сам же прочёл рукопись. Пожалуй, я скоро смогу пересказывать её наизусть! Прошу извинить меня, Марья Фёдоровна, но мне немного нездоровится – по части головной боли. Я уж лучше пересижу её у себя дома. Всего хорошего! – С этими словами Андреев вышел прямо под дождь.

– Прощайте, Леонид! – только и успела сказать хозяйка дачи.

Некрасивая история! Но в том числе из таких соткана вся наша жизнь. На финских дачах ссорились и мирились, здесь кипела литературная и художественная жизнь не менее напряжённо, чем в обеих столицах. Ну а я был скромным свидетелем лишь некоторых сцен, складывающихся сегодня в одну большую драму внутри чертогов моей памяти.

Пенаты. Репин

– Как‑то раз пригласили и меня с одним художником… Нет, не Серовым… Писать портрет царицы, – вспоминал Репин, стоя у ворот своих Пенатов.

– Да что вы? – подыграл я, хотя слышал эту историю не раз и не два – как от него, так и от полдюжины других дачников. Тем не менее я всегда стремился уважать мастера и относился к его словам с предельным почтением.

– И вот вышла ко мне беременная немка со змеиным лицом, кусающая свои надменные губы. А я и написал её беременной и злой… – Илья Ефимович и до, и после Революции относился к августейшей семье не очень‑то положительно.

– Не сомневаюсь, – буркнул я.

А он продолжал:

– Но тут идёт министр двора Фредерикс. Смотрит на мой портрет, начинает возмущаться… А потом видит портрет коллеги и говорит, дескать, вот так надобно писать императрицу, а не как на моём…

– Уж он‑то, думаю, вложил в портрет всю свою любовь к Александре Фёдоровне! – предположил я.

– То‑то и оно! Нарисовал у себя какую‑то… Фу… Голубоглазую фею!

От резкости Репина даже мне, привыкшему руководить большими стройками и общаться с самыми разными людьми, сделалось не по себе. Но я сдержался:

– И что ж вы ответили министру двора?

– Простите, я так не умею! – сказал я и испросил, чтоб меня вернули домой…

Куоккала… Знаменитые репинские Пенаты… Если вы не были там, я не смогу даже близко передать атмосферу этого исключительного места, где каждую среду можно было встретить весь цвет культурной России. Пожалуй, посвящу им отдельную главу, а пока…

На огромной веранде, при хорошей погоде превращавшейся ещё и в мастерскую, Репин писал знаменитый впоследствии портрет Марии Андреевой. По правую руку от мастера сидел Горький – тогдашний спутник жизни артистки МХТ. И если верить другому нашему соседу Андрееву, уже в шестой раз прилюдно читал вслух «Детей солнца». Помимо модели, художника и нас с Лиличкой, его слушали Куприн и пара ныне забытых писателей, которых, к стыду моему, мне теперь уж и не вспомнить!

– Старый барский дом. Большая, полутёмная комната. В её левой стене – окно и дверь, выходящие на террасу. В углу – лестница наверх, где живёт Лиза. В глубине комнаты – арка, а за ней столовая. В правом углу – двери к Елене, книжные шкафы и тяжёлая старинная мебель. На столах – дорогие издания. На стенах – портреты учёных‑натуралистов. На шкафу белеет чей‑то бюст…

Это было не самое моё любимое произведение Алексея Максимовича. И что уж говорить, я не придавал тогда особого значения всему, что видел и слышал каждый день. Зато сегодня эти сцены стоят перед глазами бесценными цветными фотографическими кадрами в чертогах моей памяти…

Из Пенатов, с заездом в Лилиоки, возвращались в город ближе к ночи – почти в пустом вагоне. Я да Куприн.

– Репин перед уходом не спросил вас, что думаете о сегодняшнем портрете? – поинтересовался писатель.

– Он мне не понравился… – признался я. Сошлись на том, что и головной убор был выбран неудачно, и сама модель чем‑то напомнила уже помянутую Александру Фёдоровну, царствие ей небесное… А по словам Куприна, даже и сам художник оказался не очень доволен своим творением.

В темноте не сразу обнаружили, что рядом спит ещё один путешественник. Перешли на шёпот. Хотя установить личность и даже разглядеть пол случайного попутчика не представлялось возможным – тот напрочь закрылся от нас газетой.

– Я могу и вовсе молчать, – предложил Куприн. – Вот также пристроиться к окошку и… Но вы обещали поделиться одной небезынтересной информацией!

– Ах да… Сегодня случилось историческое событие, которое вполне бы могло остаться незамеченным…

– Рассказывайте, не томите! – потребовал Куприн. – Что случилось? Горький сознался в любви к императору?

– Нет‑нет… – усмехнулся я. – Но сегодня Репин согласился наконец покинуть свои гостеприимные Пенаты и в следующий вторник быть у нас, в Лилиоках!

– О, поздравляю!

– Спасибо!.. Меня, правда, там уж не будет… – Тогда оба порадовались за Лиличку. Но не успели договорить, как нас прервал голос кондуктора:

– Просыпаемся! Поезд подъезжает к конечной станции.

Тогда и неизвестный попутчик резко стащил с себя газету, вскочил на ноги и первым ушёл в тамбур. При этом по пути… поклонился каждому из нас как старому знакомому. Мы же переглянулись, не признав в «соседе» своего. Но так как у Куприна была и есть замечательная память на лица, позже он рассказал мне, кого мы встретили в вагоне. Это был Леонид Красин… Террорист, руководитель Боевой группы при ЦК большевиков. Кстати, хороший знакомый Горького. Вот такие у нас были соседи.

V. РАЗРЫВ

Я сильно нажал на перо, и оно прорвало исписанный лист, оставив на подоконнике кляксу. А вдобавок сломалось пополам. Последнее, что я успел записать в своей «бухгалтерской книге», прежде чем кое‑как соединил две разрозненные части вместе: «Глава V. Разрыв»…

Новороссийская контора железной дороги

Я вновь накричал на подчинённого, указав тому на недочёты в разложенных на столе схемах строительства дорог. Сотрудник неумело оправдывался. Но если я видел какой‑то недостаток и полагал нужным об этом сказать, никакое оправдание уже не могло иметь для меня силы.

Отослав человека полностью переделывать все чертежи, над которыми, быть может, он корпел не один день, я принялся за письмо к тебе: «Душа моя, любезная моему сердцу, ненаглядная моя женушка, моя Лиличка! Всей душой, всеми мыслями рвусь к тебе, моя голубка! Не бывает минуты, чтобы я не думал о тебе, не разговаривал с тобой, не имел в голове твоего светлого образа! Перед глазами мысленно представляю твой последний портрет. Намеренно не вешаю его здесь, чтобы никто другой не посмел смотреть на тебя моими глазами. На нём ты уже не так юна, как у Крамского, но неподражаемо лучше: пополнела, похорошела, налилась светом и здоровьем. Такую я тебя люблю ещё больше и буду любить всегда! Уверен, что сеансы у Репина были незабываемы: у него всегда набивается столько зрителей, что не убравшиеся, степенно прогуливаясь под окнами снаружи, вынуждены заглядываться на внутренний художнический процесс как бы ненароком… Спасибо Илье Ефимовичу за то, что сохранил твою красоту для меня!»

Пенаты. Лето

На веранде, залитой колючим скандинавским солнцем, под чириканье птиц и освежающий ветер с залива знаменитый наш сосед Илья Ефимович Репин рисовал мою любимую артистку и романистку Лилию Козловскую. Она позировала на месте Марии Андреевой и была уже без живота. Но с бледным, явственно нездоровым оттенком на лице. Глядя на неё, мастер стёр на щеках портрета румянец. А затем, недовольный собой, принялся перерисовывать и предыдущие штрихи… Чтобы потом снова их стереть и вернуть румяна на кожу – борясь с собой, требованиями к реализму в искусстве и текущим состоянием модели.