Финское королевство

Наши гости ещё какое‑то время интересовались судьбой ушедшего, сквозь окно наблюдая, как он удаляется от дома и скрывается за линией горизонта. А Илья Ефимович был, несомненно, искренен. В самом деле, физически не мог существовать без своих холстов или палитры. Опоздание к ним причиняло ему подлинные страдания.

– А я бы отыскала красок и здесь, – заметила Лиличка, с грустью провожая дорогого гостя взглядом.

– Ох, нет, дорогая, – успокаивал я супругу в очередном письме. – Зная Илью Ефимовича, могу с уверенностью предположить, что ничем удержать его в нашем доме было нельзя! Там нет таких красок – есть только в его родной, любимой и незаменимой палитре, которую он не спутает ни с одной другой.

– Пусть так… Хочу верить, что всё действительно так… Или это просто желание немного укротить мою грусть?..

Пенаты. Лето. Среда

Но у Репиных мы бывали намного чаще, чем художник у нас – и непременно по средам. А чтобы составить должное впечатление об этом знаменательном дне недели в наших краях, приведу одну из типических середин недели, наполненную духом Русской Финляндии и отменными гостями – как с соседствующих дач, так и из столичного Петербурга.

Помимо нас с Лиличкой, общество в тот раз составляли уже знакомые вам писатели: Леонид Андреев, Александр Куприн и Максим Горький со спутницей, Марией Андреевой, психиатр Владимир Бехтерев – также наш сосед, Корней Чуковский – тогда ещё, кажется, газетный репортёр, а ныне детский писатель, и другие лица.

Сам Илья Ефимович с удовольствием устраивал нам экскурсию, хотя делал это уже не раз. А мы с не меньшим пиететом осматривали храм в египетском стиле, башню – в персидском, а также эфиопский фонтан, мостики, беседки и глыбы гранита, которые, вероятно, лежали на его участке с самого начала времён. Древнерусский стиль ограды изнутри участка уступил место входящей в моду эклектике. В имении Репина можно было встретить всё что угодно – из любой страны и эпохи. Ну а в настоящем времени, как я уже говорил, за художником всюду неотступно следовала тень – Наталья Борисовна Нордман. Гости в очередной раз негромко обсудили меж собой этот довольно необычный союз и зашли в гостеприимный (по средам!) дом.

Жилище художника с чем только не сравнивали: царским теремом, скворечником, лабиринтом из комнат, лестниц и кладовок. Но сам хозяин придумал ему меткое обозначение – городило, от слова «городить» – возводить, строить или пристраивать. Дом рос на наших глазах в течение многих лет. Создавалось впечатление, что Репин в конце концов присоединит к нему весь участок вокруг, а то и соседние! Ну а своеобразным достоинством и неизбывной необходимостью для художника был свет. Поэтому крыша Пенатов во многих местах была прозрачной, и дневное солнце буквально преследовало вас повсюду – внутри дома тепло ощущалось, как на улице.

Хотя, конечно же, не свет был главным новшеством этого места. Гораздо сильнее вновь прибывших поражало полное отсутствие слуг – во всяком случае, в дни наших посещений – и необычный свод правил, несоблюдение которых каралось… Мы ещё толком не прошли внутрь – чрез тамбур, далее по коридорам и мимо мастерской, завешанной портретами наших хороших друзей… А кое‑кто уже застыл в нерешительности перед грозной табличкой возле входа:

«Здесь действует самопомощь!

Снимайте пальто и калоши сами!

Открывайте дверь в столовую сами!

Бейте весело в там‑там тоже сами!»

Регламентировалось буквально всё: как приезжать, одеваться и раздеваться, вести себя за столом и покидать имение. Грозная Наталья Борисовна завела на нас особую тетрадь, которая была не менее толстой, чем моя бухгалтерская книга, и, как полицейский жандарм, записывала туда любую провинность. Не ударил при входе в там‑там (такой род барабанов) – штраф, помог супруге раздеться – нарушение, взял под опеку нового гостя, который поначалу ожидаемо стушевался – предупреждение.

Приезжали, большей частью, к обеду.

– Это вы зря не поели, – Горький вновь и вновь поднимал свою излюбленную тему.

– Отчего же зря? – спрашивал кто‑то из новых гостей.

– Прежде чем ехать к Репину, стоило весьма плотно позавтракать! – поучал Алексей Максимович.

– Да вроде как обед скоро…

– Эх, тёмный вы человечище! Хотя для первого раза простительно… Скоро сами всё поймёте. Лишь не жалуйтесь мне потом, что Илья Ефимыч накормил вас соломой…

Ошибок, повторюсь, не прощалось никому. Своими глазами видел, как Репин вернул обратно двух больших почитателей собственного таланта, которые забыли отбарабанить при входе.

– А это что за новости? Что ж вы не ударили в там‑там‑то? Особое приглашение нужно?!

– Да вот… – разводили руками перворазники, пытаясь обняться с Репиным и тем самым разрешить проблему.

Но хозяин дома был непреклонен:

– А вы воротитесь да ударьте!

И только после исполнения соответствующей просьбы новичков принимали в проверенные ряды старожилов. А Репин, подводя их к остальным, объяснял:

– Сам‑то я могу и пропустить… Да Наталья Борисовна ведёт учёт всему!

После этих слов мы невозмутимо проходили мимо Нордман, а она угрожающе продолжала что‑то записывать в свой блокнот.

Гвоздём программы репинских сред, разумеется, был званый обед, плавно перетекающий и в званый ужин. Но в столовую запускали не сразу. Чтобы покушать здесь, порой предстояло истечь желудочным соком! Не удивлюсь, если Нобелевскую премию за соответствующие исследования наш общий знакомый, академик Иван Павлов, получил в предвкушении одного из обедов у Репина.

Наконец Илья Ефимович получил какой‑то специальный знак от Нордман и сделал общее объявление:

– Господа и дамы, время обеда… близко. Следим за часами!

После чего мы считали минуты и секунды. И только когда часы при входе в столовую показывали ровно шесть, Наталья Борисовна ударяла в гонг, который продолжался ещё и звуками органа – вероятно, записанными на граммофон.

– Добро пожаловать в столовую! – провозглашал Илья Ефимович.

И мы с шумом и гамом, смеясь, а иногда и поругиваясь, вваливались – по‑другому не скажешь – в самое популярное помещение в доме.

Далее, посреди обширной залы, целиком заполнявшейся солнечным светом, располагался большой круглый стол. А внутри него… ещё один. Меньший круг был заставлен яствами, о которых предупреждал Горький: овощным супом из сена, овощными же котлетами, тыквой, редькой, картошкой в мундире и какими‑то недобродившими яблоками. А в качестве запивки предлагались отвары из всевозможных же трав, произраставших в Русской Финляндии. Вращалось всё это с помощью специального рычага – опять же предназначенного для самопомощи: захочешь поесть – приложишь силу!

Голодные гости уже давно рвались к обеду, но не тут‑то было. Репин знаком всех остановил и обратился к Горькому:

– Алексей Максимович, вы у нас уже, так сказать, старожил. Не соблаговолите напомнить правила поведения прочим присутствующим?

– Отчего же не со‑благо‑волить? – Было видно, что внимание ему лестно. Он поднял со стола отпечатанное в терийокской типографии меню. – Здесь всё должно быть написано… Пункт один… Необходимо выбрать председателя… И он непременно обязан… важничать!

Гости переглянулись: кто, как не Горький, более всех подходил на эту роль? Но буревестник революции уже начал собственный спектакль:

– Тогда сомнений нет! – огорошил он коллегу Андреева. – Председателем у нас будет Леонид Николаич. Очень важная птица!

Андреев тяжко вздохнул, будучи не в духе от озорства старшего коллеги. А ко мне наклонился кто‑то из вновь прибывших:

– Это ведь у Горького про пингвина, что прячет тело жирное в утесах?.. А эти двое, насколько понимаю, близкие друзья, поэтому всегда друг друга подзуживают?

Я кивнул два раза. А слово снова взял Репин:

– Ну что же вы примолкли? Председателя изберёт лотерея. Равно как и способ рассадки вокруг стола. Наталья Борисовна…

И молчаливая Нордман со строгим выражением лица прошла мимо со шляпой, позволив каждому вытянуть по бумажке.

– Ох, вот те на! Оказывается, я здесь – наиболее важная птица! – воскликнул Горький и залился смехом, быстро перешедшим в кашель.

В ответ Мария Андреева стала его успокаивать и нежно гладить. Напомнил о себе и доктор Бехтерев. Но Алексей Максимович остановил его рукой, продолжая покашливать и одновременно смеяться. Тогда уже рядом стоящий Леонид Андреев вроде как по‑дружески, но всё равно ощутимо, ударил товарища по спине.

– Если Горький скончается во время обеда, предлагаю, ещё не дожидаясь того, выбрать заместителя председателя нашего собрания! – мрачно пошутил Леонид.

– Господи, типун вам на язык! – возмутилась Лиличка.

– Не скончаюсь, Леонид, не скончаюсь, – откашлявшись, пообещал живой классик под нервный хохот собравшихся.

– Ладно, давайте же поскорее есть! – вмешался обладатель крепко сбитой, накачанной фигуры и, по‑видимому, голодный более других, Куприн.

– Правильно! – поддержал его хозяин дома. – Устами Александра Иваныча глаголет истина!

– Не иначе вы Александра Ивановича за младенца держите? – захохотал, снова покашливая, Горький.

– Алексей Максимович, довольно паясничать! – отсмеявшись, предложил Репин, бросив взгляд на часы. – У присутствующих уже десять минут как начал вырабатываться желудочный сок. Наши господа физиологи, Бехтерев с Павловым, не дадут мне соврать!

Смех смехом, но предупреждение Горького о том, что подкрепиться необходимо было ещё до посещения обеда в Пенатах, всё более походило на правду. И тогда слово вновь взял литературный классик:

– Ну всё, теперь на правах председателя я уж дочитаю меню до конца… За председательствующим, то есть мной, сохраняется несомненное право снимания крышек с блюд!

– Вы – Бог снимания крышек с блюд… – проворчал Андреев.

– Леонид Николаич, на Страшном суде вам это тоже зачтут… А я читаю дальше… Где уж я остановился… Он, то есть я, обязуется напоминать присутствующим о… – Горький бросил вопросительный взгляд в сторону хозяев дома.

– …Солнечной энергии! – ответили Репин с Нордман хором, после чего хозяйка добавила более строго: – Это настойки в центре стола.

– Ну да, конечно… А вот и самое главное! Взаимная помощь меж кем бы то ни было не допускается! Не допускается, Леонид Николаич! – акцентировал Горький.

– Я и не думал вам помогать, – ответил тот.

– Мне жалко Леонида, – Лиличка повернулась ко мне. – Всё‑таки они с Алексеем Максимовичем в разных весовых категориях…

– Может, вместо этого цирка пойдём в ближайший придорожный трактир? – шепнул Андреев мне уже с другой стороны.

– …А за нарушение данного принципа, то бишь за взаимопомощь с ближним, виновный наказуется речью! – продолжал вещать Горький. – Да, ещё, речь сию необходимо начинять идеями!

– И это должны быть не оторванные слова, – пояснил Репин.

– А со смыслом, – в свою очередь поправила мужа Наталья Нордман.

– …Обед, составленный из диких трав, имеет идею раскрепощения от ига старых идолов, – Горький призадумался. – Попахивает революцией, товарищи!

– Это в кулинарном смысле, – поправила серьёзная Нордман.

– Ну пусть так… Наконец, последнее… Соглашаемся укреплять друг друга в принципах круглого стола, несмотря ни на что! Всё… Возражения имеются? – Горький огляделся, по‑хулигански накручивая ус.

А все ответили ему хором:

– Не‑е‑ет!!!

– Тогда давайте уже садиться, – сказал молчавший доныне Бехтерев, чем вызвал неожиданные и для себя самого продолжительные овации. Как говорится, и часа не прошло!

А гости шумно, с шутками и прибаутками, и в порядке, определённом лотереей, принимались рассаживаться вокруг стола. Кто‑то менялся, обнаружив, что его разлучили с супругой, – на этот раз хозяева дома смотрели на это сквозь пальцы. То ли Лиличкин авторитет возымел своё действие, то ли даже Репин с супругой уже очень хотели есть!

Тем не менее Нордман продолжала что‑то записывать, а мы могли лишь теряться в догадках, в какое ведомство после обеда направится сей документ. И она же пристально следила за любым публичным упоминанием мяса за столом. Вместо него нам подавали всё что угодно другое – от куропатки из моркови до…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Своя земля – земляника, а чужая земля – черника…