Финское королевство

Мы часто пересекались с Робертом Карловичем по делам моей службы в Министерстве финансов. Время от времени он звал меня куда‑то ещё – поиграть вместе в винт, съездить в театр. Но поскольку я был вечно занят и, откровенно говоря, не был большим любителем ни карт, ни театров, я довольно долго воздерживался от его настойчивых приглашений. Пока однажды не взял билет и между делом – не вспомню уже, по какому именно поводу – отправился на финское побережье соседней с Петербургом Выборгской губернии.

В Гельсингфорсе, разумеется, я бывал и до этого. А потому проезжал эти места и раньше. Но сойти с поезда и оценить их по достоинству не было повода. Помню только, что всякий раз поражала меня разница между русской частью пути – знакомой мне и прежде дорогой до Сестрорецка – и той местностью, что шла дальше. Сразу за рекой Сестрой начинались деревни, населённые финнами и карелами, которые во множестве выходили к поезду и махали нам в окно. По сравнению с обычным поведением великоросских крестьян это выглядело весьма необычно. И позднее мне объяснили причину: финское население уже тогда начало оставлять сельский труд, становясь извозчиками и обслугой для богатых гостей из столицы, что было и проще, и экономически выгоднее.

Ну а Бергман сам был если не финном, то шведом финского происхождения. Обустроив в данной местности дачу – известную тогда Виллу Талиса, – строго говоря, он и не покидал своей исторической родины. Как впоследствии многие из нас, день проводил за делами в Петербурге, а вечером наезжал сюда, чтобы утром снова отправиться на службу – за границу, в автономное Великое княжество Финляндское.

В первый раз вилла не поразила моего воображения. Видел я в своей жизни дома и дворцы побольше и побогаче. Да и сам имел квартиры, не уступавшие роскошью иным дворцам. Скорее Талису можно было назвать дачей. Хотя и крупной, особенно по нынешним меркам. Думаю, в ней было больше десятка комнат, большую часть из которых занимали представители самого многочисленного семейства Бергманов, меньшая отводилась гостям, в том числе и мне.

Мы хорошо провели там несколько дней. Опять же не вспомню, по какой причине мне удалось настолько отлучиться со службы в Петербурге. Но стояли хорошие погоды. И в один из дней хозяин взял всех на свою яхту. Называлась она не то «Гарри», не то «Генри», и помимо паруса имела ещё и паровой двигатель – словом, тогда это представлялось едва ли не чудом техники.

Приключения с яхтой начались почти сразу же. Вдруг, по выходу в залив, стала портиться погода. И я даже предлагал Бергману повернуть обратно. Но, вроде бы, его младшие дети, так долго ждавшие этой поездки, воспротивились моему предложению и упросили отца не отказываться от прежних замыслов. Так мы вышли довольно далеко в море. Взрослые выпивали и разговаривали. А дети прыгали от радости, особенно когда начался шторм. Но только поначалу.

Я всегда смотрел на детей с удивлением. Наверное, потому, что у самого их не было. Для меня дети, как, вероятно, и женщины – это особый вид человеческий, немного другой народ, пришельцы с иной планеты. Я видел, как только что они играли, резвились и ничего не боялись. Но грянул гром, борт нашего судна стали захлестывать высокие волны, и младшие Бергманы резко присмирели, дико испугались, а кое‑кто даже спрятался за мою широкую спину.

Шторм действительно был сильным, особенно для такого внутреннего моря, как Балтийское, и такой небольшой его части, как Финский залив. Ненадолго я, да и другие взрослые, даже согласились с молодым поколением. Показалось, что ещё чуть‑чуть – и наша яхта даст сильный крен либо опрокинется вовсе. А вместо выхода на службу управляющий Крестьянским поземельным и Дворянским земельным банками, то есть ваш покорный слуга, на следующий день окажусь в петербургских газетах: в разделе некрологов или, в лучшем случае, происшествий…

Так или иначе, поездка отложилась в памяти. К счастью, у нас оказался сильный ангел‑хранитель, и мы благополучно вернулись на берег. А благодаря «чудесному спасению» стали походить на одну большую семью. Хотя с большинством её представителей я и был знаком не больше пары дней… И как‑то сразу жизнь вокруг заиграла новыми красками. Обычная деревянная дача, она же Вилла Талиса, показалась маленькой крепостью на берегу бурного северного моря. А когда окончательно выглянуло солнце, мне понравилось уже и на земле. В суровой для любителей жарких стран, российского Кавказа или Крыма скандинавской природе я нашёл своё своеобразное очарование.

Ну а главное – конечно же, люди. К Бергманам я возвращался снова и снова. А потом и сам подумал обзавестись землёй где‑то неподалёку. Оллинпяя, Келломяки, Терийоки, Тюрисевя, Ваммельсуу, Метсякюля, Куоккала, Оллила. От загадочных финских названий пестрело в глазах. Однако я навсегда сроднился с этими местами. Хотя мы забегаем вперёд, и это будет уже совсем другая история.

Далее приведу некоторые события, которым сам свидетелем не был, но узнал о них от непосредственных участниц и могу представить, как всё было…

СПб. Редакция «Вестника Европы». 1890 год

По парадной лестнице, обгоняя других литераторов и придерживая руками моё любимое платье василькового цвета, быстро поднималась входящая в моду молодая романистка Лилия Козловская. Запыхавшись от большого числа ступеней, нагнала другую нарядную барышню – ту, что звалась Татьяной. За вызывающей одеждой и причёской, слоем белил на лице та скрывала даже ещё более юный возраст. Чуть позже она даже вскружит голову молодому драматургу Чехову – пусть к делу это и не относится…

Так или иначе, девушки остановились прямо посреди лестницы. И, не стесняясь любопытствующих, заворковали, перебивая друг друга от обоюдного желания высказаться. Обе находились в превосходном настроении, а их речь выдавала прекрасных представительниц поколения, которого уж нет и не будет.

– Ох, Татьяна, душа моя, как же мне хочется с тобой поделиться! – заговорила одна. – Потому и назначила встречу здесь, в «Вестнике», зная, где точно тебя искать не придётся!

– Ой, Лиличка! Как же я рада нашей встрече! Ведь с лета не виделись! – вторила другая.

– А я‑то как рада, и мне столько всего нужно рассказать! – Дамы, наконец, сошли с прохода и встали возле мраморного изваяния одного из многочисленных петербургских львов.

Татьяна родилась в Москве и в Северной столице появилась недавно. Но тоже происходила из хорошей и известной семьи. Если Лиличка была дочерью популярного бытописателя петербургских трущоб, то её подруга приходилась внучкой одному из основателей московского, да и всего российского театрального дела. Вот только сама Таня грезила литературой, прибыла в столицу с собственными писательскими «зачатками» и с поклонением романам Лилии Козловской, с которой уже успела завязать нежную доверительную дружбу.

– Что‑то новенькое сейчас публикуете? Дайте же скорей прочитать?! А на финляндскую дачу поедем‑те?.. А погода, говорят, к вечеру испортится… А что сегодня дают в Мариинском?.. – Юную подругу было не остановить.

– Что‑то пишу, – улыбнулась старшая, успев ответить лишь на один из вопросов. – Всему своё время, Таня!

– Как же? Русская Жорж Санд вы наша! – не унималась Татьяна. – И как же вы похорошели! А платье новое – как вам к лицу!

– Спасибо‑спасибо, – Лиля слегка зарделась.

– А где, кстати, Свят? Вы писали мне, что ему пора в гимназию, возраст подошёл… Но материальные трудности не дают возможности даже няню нанять…

Лиля стала серьёзнее. Взяла подругу под локоть и повела по лестнице наверх:

– Ты не представляешь, милая, это как раз то, о чём хочу посоветоваться… Сейчас только от редактора вышла – по поводу публикации «Летних дождей» и «Жизни на сцене»… Но не суть… А давай‑ка пройдём в свободную рекреацию, и там поболтаем?

– Конечно, нужно уединиться! Вы прямо светитесь от каких‑то неведомых мне новостей, и которые ни в коем случае нельзя доверить эпистолярному жанру!

Подруги оказались на втором этаже, попутно открывая двери в поисках свободной аудитории. И дошли таким образом до большого актового зала издательства. Перед ним толпилась самая разношёрстная публика: студенты и творческая молодёжь, заслуженные господа и совсем немного дам.

Проскользнув внутрь, женщины уединились в углу. Хотя в том же зале шло и другое, немногочисленное заседание – обсуждение чьего‑то произведения, возможно, даже с политическим подтекстом. На подруг в пылу дискуссии просто не обратили внимания. Но и до них долетали отдельные слова: женский вопрос, половая революция, террористы, Финляндия…

Горячей Татьяне тоже захотелось поучаствовать! Но Лиля, извиняясь, прошептала, что времени совсем нет: вечером спектакль в театре, и уже давно ей надо быть на репетиции. А потому у них остались всего несколько драгоценных минут.

– Я поведаю тебе одну невероятную историю, которая приключилась со мной вопреки всем обстоятельствам и не иначе как с благословения высших сил, – начала повествование писательница, как будто зачитывала собственный рассказ. – Это настоящая мистика, Таня…

До сих пор Татьяна одновременно слушала Лилю и вполглаза поглядывала на собрание «революционеров» и «террористов» – ей было интересно и то, и другое. Но последние слова заставили полностью переключиться на подругу:

– Мистика?! Ну наконец‑то!

Далее было бы нескромным с моей стороны по‑своему передавать и, не дай бог, интерпретировать чужие слова, непосредственным образом касающиеся и моей персоны. Потому приведу выдержку из дневника Лилии Святославовны, который она вела всю свою жизнь, к которому я ещё не раз буду обращаться в дальнейшем и который играет едва ли не главную роль во всей этой истории…

Дневник

– Представляешь, у меня вот уже три месяца как появился свой самоличный Ангел‑хранитель. Живой. И даже немного симпатичный! Зовут его Юрий. У нас и рождение в один день. Только он старше – намного! Знатный сановник. Действительный статский советник. Заведует банками, обществами, заводами, железными дорогами и много чем ещё. И этот уважаемый человек спас меня и моего сына от неминуемого голода и других лишений!

Всё лето я печаталась без платы, а спектаклей давали мало. Тогда и появился из ниоткуда Ангел – в тот самый жизненный момент, когда я безуспешно пыталась хоть что‑нибудь получить в прежнем издательстве за свои ранние работы. Помнишь, моя дорогая, о чём написан мой первый роман?

– Конечно, это же мой любимый роман! – воскликнула Татьяна. – Молодая и красивая мать‑одиночка выходит замуж, всё поначалу складывается хорошо. Но потом она изменяет мужу и рожает ребёнка от любовника. Её бросают – и муж, и любовник. Она заболевает от тоски и умирает! Я всё время рыдаю над её несчастной судьбой! – Танечка вздохнула и чуть‑чуть прослезилась. – Но подождите, я перебиваю со своими рецензиями, а ведь сама пришла послушать вас!

– Ты не поверишь, но я как будто чувствовала своё будущее пять лет назад, когда писала это! Мне кажется, всё так и будет! Юрий принимает самое горячее участие во мне, души не чает и достойно обеспечивает всем, что только можно пожелать. С девяносто первого года, когда мальчику будет восемь, обещает устроить Святослава в Морской кадетский корпус – на полное казённое довольствие! И уже сейчас оплачивает нанятую гувернантку для сына. Сегодня приходи за кулисы – познакомлю вас…

– То‑то я вижу, как вы расцвели, окрылились! Неужели все беды и невзгоды позади, и пригласите меня на свадьбу? Он уже сделал предложение? – Скромность не была главным достоинством моей дорогой подруги.

– Ангелы не женятся, это невозможно, – отрезала я. – Он вращается в высшем свете, величается «ваше превосходительство», удостоен «высочайшего благоволения», а кто я? Позор и пятно на его карьере? Нет уж, лучше останусь его тайной содержанкой! И мне почему‑то совсем не стыдно!

Подозреваю, что тратит на меня только собственные средства, ни копейки не берёт из Фонда для литераторов, хотя и говорит мне обратное, пытаясь использовать свою должность, чтобы уговорить обратиться за помощью официально. Но мне почему‑то противно и низко одалживаться у государства, которое как раз и предназначено обеспечивать своих граждан всем необходимым… Ну вот, я заговорила, как он…

– Господи! Лиля… Мне… Мне так жаль вас! И я так рада!

– Его дважды увольняли за «красный образ мыслей», – продолжала я. – И даже прозвали «Робеспьером Дворянского банка», «Маратом Земельного банка», представляешь? Мы с ним часто общаемся обо всём: о политике, о литературе, об искусстве… Я тоже хочу ему помочь, отплатить добром за добро: пытаюсь корректировать и печатать его «Путевые заметки о странах Африканского севера». Он только недавно вернулся из большого заграничного путешествия, много мне рассказывает, а я советую.

– Да‑а‑а… – протянула подруга в раздумье. – Всё действительно почти что сходится с героиней вашего романа! Пусть сбудется ваша мистика, только конец печальной повести измените, пожалуйста, умоляю! На благополучную любовь, на многие лета… И жду не дождусь вечера, чтобы увидеть, наконец, вашего ангела во плоти!

Как и обещал, воздержусь от комментариев к разговору моей будущей и одновременно бывшей супруги, а также её лучшей подруги. Просто в очередной раз смахну слезу, глядя на этот почерк, эти слова, обращённые ко мне сквозь годы, эту сказку, которая, как любая сказка, имеет своё начало и конец…

Театр

Вскоре Лиличка вновь блистала на сцене. С единственного балкона, который выглядел как вставной зуб на фоне пролетарского храма сценических искусств, сквозь бинокль за происходящим наблюдала Татьяна. Затаив дыхание, снова смотрел на Катерину в «Грозе» и я – сидя в первом ряду и не ведая, что кто‑то большую часть времени разглядывает в бинокль именно мою персону.

Лиличка была прекрасна, как всегда. Та же гордость, несгибаемость и стойкость маленького оловянного солдатика. И те же наивность, беззащитность и неприспособленность к действительности, которая начнётся сразу же, едва она сойдёт со сцены. Как же она жила без меня раньше? И как я жил без неё?! Вот уже несколько месяцев незнакомка с картины Крамского была центром моей одинокой Вселенной. И, глядя на её блестящую игру, я унёсся мыслями в недалёкое прошлое…

Общество для пособия нуждающимся литераторам и учёным

…Где вновь занял положенное место во главе длинного стола. Секретарь привычно раздавал бумаги и о чём‑то докладывал. А коллеги монотонно спорили, не соглашаясь с председательствующим по интересующим меня вопросам.

Тщетно я бился в комиссии по обеспечению нуждающихся за права любимой женщины. Необходимость собирать множество унизительных подтверждающих справок, согласование бумаг с её начальством, риск увольнения и потери взаимоотношений – всё это было неприемлемо! И хотя моя любовь к ней только крепла на фоне праведной битвы за униженных и оскорблённых, вся эта ситуация истощала меня нравственно. А вкупе с сомнениями по поводу заключения церковного брака я был измотан и физически. Моя тайная, счастливая жизнь не касалась никого – только до той поры, пока она не станет явной. Мои сослуживцы – казначеи, банкиры, правительственные чиновники, официальные и неофициальные благожелатели – не допустят в своём кругу ни девушки с прижитым ребёнком, ни богемной писательницы, имеющей неоднозначную репутацию. Я буду осуждён и изгнан.

Хотя это заботило меня в меньшей степени. Главное, что я не смогу защитить её! А я должен, я хочу и жажду обеспечить её всем, чтобы она чувствовала себя королевой – которой она и была для меня на протяжении двадцати счастливых лет своего правления.

Теперь во всех своих отлучках и инспекционных поездках по отдалённым губерниям я неустанно думал только об одном человеке. Её светлый лик сопровождал меня и днём, и ночью. Мне не нужна была даже её фотокарточка, какую носят при себе многие нелюбящие супруги и супружницы. Она присутствовала в моём сердце сама по себе. Именно она запускала его утром и останавливала поздним вечером, разгоняя кровь по моим жилам и заставляя жить дальше. Но как же редко мы виделись! Вот и в этот раз я смотрел на неё только как зритель…

Снова театр

Зрители долго не отпускали артистку на поклонах. А я вставал, подавая пример остальным, и наслаждался собственным маленьким спектаклем – созерцанием того, как вслед за мной поднимались и другие. Счастливая Лиля бросала на меня благодарный, слегка смущённый взгляд. А я обыкновенно забирал её потом и вёз в нашу новую, лишь недавно купленную на Кирочной квартиру.

Дом

Мы пили чай в просторной столовой – даже при минимуме, пока что, мебели. А потом проводили ночь в бесконечных задушевных разговорах, признаниях, планах на будущее… Счастье… Чтобы наутро я снова уехал по служебным делам и не видел ту, ради которой теперь жил, дни, недели или месяцы.

Дорога

Всем видам транспорта я всю жизнь предпочитал поезд. При этом любил выкупать купе целиком, чтобы в дороге меня никто не побеспокоил. Привычно обложившись бумагами по всем возможным вопросам, я с головой уходил в дела и лишь изредка бросал взгляд на родные пейзажи, проносящиеся за окном. Теперь жалею, конечно, что недоглядел, недолюбил, жизнь свою употребил для других больше, чем для себя и своей единственной любви.

Долгую дорогу по Северо‑Западу, центральным губерниям, Поволжью, Северному Кавказу, Крыму вспоминаю как один длинный беспокойный сон, который перемежался никому теперь не нужными делами, сомнениями, мечтами и надеждами.

В декабре мне должно было исполниться сорок лет, а ей – двадцать восемь. Мы родились в один день, и для меня это было ещё одним доказательством одобрения нашего союза на самом что ни на есть высоком уровне – не требующем подтверждения даже у церковного батюшки, а тем более визирования какими‑то бумагами и печатями. И если я аккуратно и осторожно не потревожу своего ангела, не стану праздновать спорный юбилей, – дай бог, будет и мне счастье с Лиличкой. А другого и не надо…

В гримёрной

Вот с такими мыслями, сквозь гром оваций и кордон поклонников, я вновь проник в артистическую гримёрную, где остались только свои: помощник по хозяйству Захар, раздувавший самовар, Лиля со Святом, ваш покорный слуга да Татьяна, которую прежде я знал лишь по словесному описанию.

– Браво, Лиличка, браво! – Я протянул ей необъятный букет, на который потратил, вероятно, не менее одного среднемесячного жалованья обыкновенного фабричного рабочего. Под воздействием нахлынувших радостных чувств поцеловал любимую в макушку, как ребёнка. Потом – и Свята. Пожал мозолистую руку Захару. После чего очередь дошла до Татьяны.

– Извините, Танечка, за мою эмоциональность! Но я уже столько о вас наслышан, что вы для меня тоже как родная, – признался я.

Но Татьяна ещё немного меня стеснялась. Тогда я резко убрал с лица улыбку, протянул ей руку и проговорил подчеркнуто официально:

– Зеленцов, Юрий Эрастович.

– Действительный статский советник! – Лиличка, смеясь, подхватила мою игру.

– Так точно‑с!

Тогда и наша теперь общая подруга, принимая правила игры, протянула мне руку:

– Без роду, без племени‑с, Татьяна Ивановна!

Все засмеялись. Только Захар немного серчал, почувствовав себя лишним в нашей тесной во всех отношениях компании.

– Баре озорничать изволют, – пробормотал он на ходу, уходя и старательно прикрывая за собой дверь.

В гримёрке по‑прежнему стоял хохот. Маленький Свят ползал по этому небольшому помещению, как обезьянка. Мы играли с ним во что‑то усреднённое между прятками и догонялками. Люди, часть из которых прежде была даже не знакома, выглядели как одна большая счастливая семья.

Также очень мило побеседовали о пьесах не так давно почившего Островского, о новаторстве молодого Чехова. Потом перешли к новой коллекции картин Эрмитажа. Татьяна вновь подняла какой‑то острый вопрос. А когда политика стала потихоньку накалять общую благодушную атмосферу и уже наступил полночный час, мы мирно разъехались с подругой в разные стороны…

В поезде

Я, наконец, отвлёкся от более важных дел и поглядел на лунный пейзаж за окном. На большом пальце правой руки образовался неприятный заусенец – только он доставлял мне сейчас боль.

Я был доволен своей частной, тайной жизнью. В ней появился смысл – жить для любимого человека, любимой женщины, первой женщины, чтобы упорно, шаг за шагом, делать её счастливой. Но я прекрасно сознавал и то, чего не хватало моей Лиличке, без чего невозможно было для неё полное счастье: без официального статуса, без признания в обществе, без уважения окружающей среды.

Я разорвал до крови нарыв и прислонил палец к губам. Несмотря на боль, я верил, что превратить её жизнь в сказку, стать для неё персональным волшебником, построить для неё отдельное королевство, если потребуется, – задача вполне по мне! Бог был явно на моей стороне. Главное, чтобы бес не попутал.

III. ЛИЛИОКИ

Я по‑прежнему занят написанием мемуаров. Найти приличную, да ещё дешёвую бумагу – нынче целое дело! Зато вполне сгодилась моя толстая бухгалтерская тетрадь. Считать уже нечего, а рассчитывать не на что… Осталось лишь для самого себя подвести жизненные дебет и кредит. Чувствую, что пора. И уж это‑то мне вполне по силам!

Я отсыпался со своим жизнеописанием под подушкой почти весь вчерашний день. А потом не спал всю ночь – которую уже подряд. Слава богу, редких соседей недавно выселили: в их комнатах морили крыс. И я смог беспрепятственно скрипеть пером, сколько душе было угодно. Писал – и переписывал, потом подбирал с пола некоторые скомканные листы, расправлял и записывал наново, посчитав, что зря упустил иную умную мысль, важное упоминание, деталь, из которых, в сущности, и складывается вся наша жизнь.

Как лучше назвать новую главу? «Решимость»? Но это могло бы составить превратное впечатление о том, что прежде я её не проявлял… «Счастливые молодожёны»? Но всё‑таки я пишу не дамский роман… «Лилиоки»? Пока остановлюсь на нём…

СПб. Церковь Всех Скорбящих Радость. 1891 год

Итак, однажды, когда выход из нашего непростого – с точки зрения общественной морали – положения почти не просматривался, пришла в голову простая мысль: лишь один‑единственный человек дорог и важен мне на свете – моя Лиличка. Я слушался и доверялся ей, как себе. А она сказала: «Бог нам поможет, ведь мы так верим ему! А по вере и воздастся…»

Венчались мы в не самой большой и известной, но ставшей с тех пор для нас родной церкви на Шпалерной улице. Посоветовал вездесущий Кони – хотя сам приехать не смог из‑за гор дел государственной важности. Рядом с нами были только священник, подросший Святослав, Татьяна да несколько сводных родственников невесты, которых я никогда не видел прежде и не увижу после.

Несмотря на мои возможности в то время и огромное желание дать своей суженой всё лучшее, что только можно захотеть, она предпочла весьма скромный убор. Даже в храме, пред лицом одного лишь Бога, мы старались оставаться не слишком заметными, чтобы не привлекать к нашему счастью дополнительного внимания.

Была весна. Конец апреля. В каком‑то отношении – весна жизни. Хотя мне было уже за сорок. Но лишь сейчас на душе, наконец‑то, стало спокойно и умиротворённо. Потому что у меня теперь была законная жена. И Святослав, которого я, не раздумывая, решил усыновить. А что до увольнений и прочих видов кары, связанных с реалиями нашего сложного сословного общества, то лучше было об этом не думать. Ведь, как сказала Лиличка, Бог за нас решит!

Дворянский земельный банк

Так и получилось. Меня уволили из одного банка… Причём в последний день на прежнем месте выслушал много примечательного от бывших сослуживцев, мечтавших занять моё кресло. Ещё немного – помяни они всуе мою невесту, а теперь уже и жену, – случай мог выйти громкий…

Так или иначе, свято место пусто не бывает. И совсем скоро меня назначили управляющим другой кредитной организации – Русским для внешней торговли банком. А также приняли в комитет Всех способных людей, потерпевших крушение на государственной службе, присудили приличную императорскую пенсию и… отправили проводить железную дорогу вдоль черноморского побережья. Я успевал всё.

Поезда дальнего следования. 1890‑е годы

Пейзажи за окном хаотичным калейдоскопом вёрст и дней пути сменяли друг друга. Отправляясь с севера на юг, я прислонялся к запотевающему стеклу и задумчиво выводил на нём знакомый женский силуэт.

Снова пришлось жить в разлуке. Но для нас это было уже не ново. Каждый продолжал свой образ жизни, как и раньше. Моя королева выстраивала свои королевские планы. А ваш покорный слуга лишь прокладывал пути для их наискорейшего достижения – как свои железные дороги…