Финское королевство

Рядом с книжкой сидела Татьяна, подруга, сопровождавшая мою жену повсюду.

– Илья Ефимович, у меня шея затекла, – пожаловалась Лиля.

– Лилия Святославовна, ещё одну минуту, – проворчал в ответ гений. – Я же как раз перехожу к вашей шее.

– Илья Ефимович, щекотно, – добавила супруга с горьковатой усмешкой, сидя на заметном расстоянии от художника.

– Что щекотно? Где щекотно? – испугался Илья Ефимович.

– Ну как же, вы сейчас столь бесцеремонно коснулись кистью моей шеи, – продолжила она начатую игру.

Только тогда Репин и Татьяна разом рассмеялись. И Лиля тоже улыбнулась – чуть натужно. После чего Татьяна вдруг увидела чьих‑то детей, которые, толкаясь, наблюдали за процессом написания портрета через окно.

– А ну, кыш отсюда! Любопытные варвары! – Отложив книжку, она погрозила им кулаком.

Дети с криками унеслись прочь.

– Может быть, зашторим окна? – предложила Татьяна.

Но Репин уже принялся убирать принадлежности для рисования:

– Зачем же? В этом уже нет никакой необходимости. Можете вставать, Лилия Святославовна, сеанс окончен.

Лиля распрямила спину и с трудом поднялась. Татьяна тут же встала, чтобы ей помочь. Но та жестом показала, что дальше сама. Репин тоже участливо и с жалостью посмотрел на свою любимую модель. Наш дорогой сосед уже делал наброски с неё раньше – но выглядела она иначе.

Новороссийск. Зима

Я стоял в полушубке, обдуваемый всеми южными ветрами. Да, это был юг нашей необъятной Родины – но попробуйте‑ка простоять хотя бы полчаса у черноморского побережья в феврале, когда там задувает сильный ветер.

В руках я держал неизменный блокнот, в котором схематично зарисовывал ветку железной дороги, пробиваемую вдоль берега. Но, перелистнув страницу, вернулся к неоконченному письму к тебе: «Незаметно пролетели ещё полгода, а я так и не смог вырваться… Даже на Рождество… Надеюсь, что к Пасхе закончу свой Сухум и переберусь с этого края света к тебе под бочок – в Петербург! Чтобы, надеюсь, уже не расставаться так надолго. Буду каждый выходной навещать тебя в Лилиоках, если не захочешь жить в городе. Неотложные дела, как ты понимаешь, не дают возможности быть рядом постоянно, заботиться о тебе, любоваться тобой… Но я спокоен, что ты не скучаешь, что весёлое дачное общество – само собой, поредевшее зимой – не даст тебе загрустить.

Денег на терийокском счету всегда вдоволь. Посылай нарочного‑нотариуса с моим факсимиле – чтобы хватало на все твои нужды или забавы… А Святославу я сам переведу деньги в Морской корпус. Надеюсь, что все втроём мы встретимся в Великое Христово Воскресенье, а уж летом проведём и все каникулы с сыном в усадьбе!».

Вскоре я уже подходил к местной почте. Очередной конверт почти ничего мне не стоил. А барышня‑делопроизводитель знала меня не только в лицо и по имени‑отчеству, но, кажется, могла пересказать уже и всю мою жизнь. Я ходил сюда, как на службу. И если бы моя скромная персона ещё имела какой‑то вес в нашей стране, следовало бы назвать моей фамилией скамью при почтовом отделении, на которой я часто засиживался в редкие минуты отдыха.

«Вот пишу тебе, Лиличка, и слёзы любви капают на письмо. Поскольку почта наша по бездорожью опаздывает, возможно, уж вернусь раньше неё. Не трудись писать ответ – скоро сам обниму тебя и расцелую с приездом! Твой душою навек, Юрий», – подписал я и аккуратно запечатал конверт.

Лилиоки. Весна

Когда Лиличка, рыдая, дочитала только что полученное письмо, пасмурная, дождливая, холодная весна, заглядывавшая в окна моего кабинета в Лилиоках, весьма соответствовала её настроению. Она сидела за рабочим столом, в моём кресле, как раз под своим знаменитым портретом – вторым по счёту из трёх, по которым внимательный глаз уже мог проследить происходившие с ней изменения.

С одного, кисти Крамского, на вас глядела молодая, ещё даже незамужняя девушка. Со второго, работы Репина, наблюдала умудрённая жизнью женщина, глава семейства, королева… А блуждающая полуулыбка на лице позволила назвать картину «Грёзы». Ну а про третий говорить пока воздержусь, чтобы успеть утереть уже собственные скупые мужские слёзы…

Боже, как всё‑таки она теперь не походила на собственное изображение! Репин, не в пример себе обыкновенному и, вероятно, от слишком большой любви к соседке, был к моей жене донельзя комплиментарен. Но не было больше ни молодости, ни грёз на её лице. Лишь худоба и печаль, болезненность и тоска – вот что стало с некогда цветущей женщиной.

И одно только слово сквозь бледную улыбку слетело с её губ:

– Успела!

Из‑за стены донёсся детский плач. Лиля встала и торопливо пошла на зов. В соседней комнате поменьше её встретила дородная служанка, Ульяша, которая досталась нам от терийокских соседей. На руках полурусская‑полуфинка держала младенца.

– Ульяша, милая, я сейчас скажу тебе очень важный секрет, который знать будем только ты да я, – Лиля вымученно улыбнулась. – Ведь кроме тебя, нет никого у меня…

Она приняла из рук Ульяши новорождённую дочь и принялась кормить ребёнка, усевшись на диван с множеством мягких подушек, которые под неё тут же ловко подложила служанка.

– Приедет скоро его превосходительство. Скажем ему так… Что это ты родила. Незаконно. Что папаша‑прохвост неизвестен, пропал в неизвестном направлении, – при этой выдумке Лиля вдруг принялась горько плакать.

Но жалостливая полуфинка убедительно её успокаивала:

– Полноте, Лилия Святославовна, ничего не узнает барин, всё скажу, как велено. – В некоторых словах она по‑фински удваивала буквы. – Вот ведь, девочка какая хорошенькая получилась – красавица! Если бы были средства, как бы я хотела забрать её себе! А вам не надо бы тревожиться, а то молоко пропадёт…

– Останешься, Ульяша, при ней, как бы кормилицей. А мы с Юрием удочерим её. И окрестим – Оксаной, Ксенией.

– Вот и славно, славно, барыня! Всё уладится, всё будет хорошо, и отец у дочки будет… – Тут служанка прикусила язык, посчитав, что сболтнула лишнего.

– Да, крёстный отец будет! – поблагодарила за сдержанность Лиля.

А самой стало вдруг нехорошо. Комната поплыла перед глазами. Голова склонилась к груди…

Лилиоки. Дневник моей жены

На тех же мягких подушках, что предупредительно подложила служанка, супруга в последний раз обнялась с высоким господином, имя которого я воздержусь называть даже сейчас. Воздержусь и от каких‑либо оценок его личности – тем более что мы встречались уже здесь, в Париже, и делить нам уже нечего. Но предоставлю слово Лиле и её дневнику, имя соперника заменив везде на ***.

«– ***, ***, как же я ждала тебя! – Не стесняясь горничной, которая была в курсе всего, я повисла на шее любимого. – Как я измучилась вся! Почему ты перестал приходить? Испугался моей беременности? Но я тщательно продумала всё дальнейшее. Ребёнок мне нужен. Ты мне нужен. Муж мне тоже нужен. А тебе нужна твоя семья, твои дети. Оставим всё как есть – я ничего не прошу и не требую, разводов не будет. Всё идеально складывается! – торопливо и смело описала я прекрасную картину будущего.

Но *** лишь униженно отвёл глаза. А потом собрался с духом, вздохнул и проговорил единственную фразу:

– Нам надо расстаться!

Я никак не ожидала такое услышать. Боялась, напридумывала себе всякого, но всё равно его признание было для меня как гром среди ясного неба.

– Почему же? Извольте объясниться, милостивый государь! – Я отшатнулась от него, не в силах сдержать накипающие слёзы.

– Я женат, вы сами всё знаете. Не хочу, чтобы наш незаконный роман стал достоянием общественности, – уныло промолвил отговорку мой любовник.

– Незаконный роман?! – взвилась я от пронзившей меня боли. – Скажете ещё, что это мимолетный роман? Мы любили друг друга три года! А вы повторяли слова любви и преданности – теперь возьмёте их обратно?! И вы же согласились зачать для меня ребёнка! Скажите лучше, что какая‑то соплюшка перешла мне дорогу! Я видела вас с ней. Я знаю её много лет. Молодая цветущая плоть поманила вас! Я даже знаю, скольких мужчин совратила эта куртизанка! – Слёзы лились ручьём, а я говорила, говорила и не могла остановиться. – В который раз вы изменяете своей семье! Ваши грехи вашими и останутся. Я не осуждаю. Не имею права осуждать. Вы нарасхват. Но я и не претендую на единственность… Любите всех! Но любите и меня! Мне очень одиноко и тоскливо в этой деревенской глуши, в полной изоляции, которую я сама себе вольно или невольно выбрала. Я умоляю – не бросайте меня! Позвольте хотя бы мне любить вас! Вы же знаете обстоятельства моего фиктивного брака…

– Нет‑нет, это невозможно, не унижайтесь передо мной, это неприлично! – Его жестокие слова прозвучали уже под звук хлопнувшей двери. Он просто взял и ушёл…

А я всё кричала ему вслед:

– Не лишайте меня возможности быть женщиной! Прошу вас! Останьтесь! – И, израсходовав последние силы, упала без чувств…»

Париж

Я вытираю запачканные чернилами руки – но теперь и весь платок чёрный. Стараясь не измазать оконную раму, открываю настежь форточку и дышу прохладным ночным воздухом. Как я должен относиться к описанному в её Дневниках? Обязан ли я злиться, ревновать – или, быть может, злорадствовать, читая это по прошествии стольких лет? Или, наоборот, понять, простить и успокоиться – опять же за давностью времени? Но я‑то вижу всё это как сейчас. Все чувства и переживания живы – как и тогда, вернее, как никогда, поскольку в момент описываемых событий я ни о чём этом не знал вовсе…

А она не жалела о содеянном. Ведь когда ещё я делал предложение руки и сердца, открыто предупредил, что не могу иметь потомства. Тем не менее она описывала в своих книгах союз, очень похожий на наш, и всегда знала, что дети у неё будут. Будут – только её! Но будут в законном браке, будут обеспечены и образованы… Три года длилась ее тайная связь. И только теперь, когда появился запретный плод – Оксана, – мой соперник оставил её, побоявшись разоблачения.

А я закрываю форточку и снова усаживаюсь за своё писание.

Удар по психике моей жены был нанесён жестокий. Не уговорив любовника сохранить отношения, ощущая крах своих грёз и жизненных планов, Лиля впала в глубокую скорбь и депрессию. Вдобавок трудное расставание пришлось на тёмную, унылую осень, когда разъезжались из Русской Финляндии все друзья и соседи, оставляя женщину с маленьким ребёнком фактически в одиночестве – которое я, к сожалению, не помогал ей скрасить.

Её потрясение было настолько велико, что оправиться от него она уже была не в силах. И потихоньку начала болеть и чахнуть. А потому не обращала внимания на крохотную дочку, не горела нетерпением к предстоящим встречам – ни с мужем, ни с сыном. Механически двигалась, ела крохотными порциями и целыми днями неподвижно сидела на огромной гранитной глыбе, уставившись в необъятную даль неподвижным взглядом.

Лилиоки

Из окна дачи выглянула Ульяна и с тревогой посмотрела на улицу. Посидев на камне, мрачная хозяйка решилась на него лечь… По лицу служанки побежала слеза. Но она взяла себя в руки – тем более что повод был более чем радостный. В руках женщина держала только что распакованный почтовый пакет.

– Лилия Святославовна! Лилия Святославовна! – закричала она.

– Что тебе?

– В выходные у нас двойное событие!

Лиля впервые перевела взгляд из мира своих дум на служанку.

– К нам приедет Святослав! – радостно объявила та.

Лиля помолчала и добавила, не изменившись в лице:

– А второе событие?

Ульяша слегка посмурнела от реакции хозяйки:

– А второе… Одновременно собирается быть и Юрий Эрастович!

Лиля снова замолчала. На этот раз надолго.

– Лили…

– Приготовьтесь, – вдруг перебила она и добавила железным тоном. – Сделайте всё, что подобает для подобных встреч.

На следующий день я не шёл и даже не бежал, а летел от ворот к дому. Мне не терпелось наконец обнять жену, которую не видел многие месяцы. И уже издали показалось, что… кто‑то в чёрном лежит на нашем огромном доисторическом камне. Я немного смутился, потряс головой – и лишь таким образом избавился от наваждения.

То была всего лишь чёрная кошка, соседская… Она была очень гулящая, её видели за много вёрст от дома. А звали её, кажется, Лило – почти как мою жену. При моём приближении «соседка» спрыгнула на землю, успела перебежать мне дорогу и в несколько прыжков, как заяц, ускакала в неизвестном направлении.

Преодолев дальнейшее расстояние до дома примерно с той же скоростью, что и Лило, я влетел в пустую гостиную:

– Лиля! Лиличка! Душа моя, где ты? Это я! Я приехал!

Тогда я и услышал впервые детское гуление. Сам не поверив собственным ушам, я… только ещё больше прибавил шагу:

– Лиля! Лиличка Святославовна! Ульяна! Где вы?

Обеих нашёл в нашей прежней малой гостиной. Заботливыми руками двух женщин – или, во всяком случае, по распоряжению хозяйки – комната была превращена в детскую. А я даже не пытался скрыть своего смущения, потому что попросту не знал, как реагировать на подобное. Мой мозг представлял собой чистый лист, на который я готовился записать что‑то совершенно для себя новое…

– Я что‑то не понимаю, – кажется, проговорил я вслух. И перевёл взгляд с детской кроватки, где гулила маленькая Оксана, которую я видел первый раз в жизни, – на рядом стоящую, опустив глаза в пол, Ульяшу. А от неё – на… исхудавшую, пожелтевшую, завёрнутую в старый домашний салоп Лиличку, ещё и обложенную подушками на диване.

Я немедля кинулся к жене. Решив не убирать подушек, из‑за которых негде было даже присесть, бухнулся прямо на пол у её ног и взял её за руку.

– Любимая! Что с тобой?! – Невозможно было поверить в то, как знакомые черты лица изменились до неузнаваемости. – Ты же совсем больна! Я сейчас же пошлю за докторами, в город! – Боясь лишний раз взглянуть на супругу, я пытался отыскать внутри себя привычную функцию управленца. – Впрочем, и Бехтерев, и Павлов будут сегодня на праздничной службе. По дороге с ранней заутрени встретил экипажи и того, и другого.

Но лишь молчание было ответом моим мыслям вслух. После чего Лиля, словно очнувшись ото сна, резко протянула ко мне руки, обвила мою шею и тихо прошептала:

– Юра, Юрочка, Юрасик мой… Ты вернулся? – А потом забилась в судорожных рыданиях, называя меня необычным «именем». – Мой Гений! Мой Гений! Мой Гений! Ты вернулся…

– Да, мой ангел, я рядом! – проговорил я, и сам утирая слёзы. – Прости меня, что был далеко… Мы тебя вылечим, обязательно вылечим! В Швейцарии, в Германии, где угодно… Я буду с тобой! Всегда с тобой… Слышишь, колокольчики звенят?

С улицы действительно раздался звук только что прибывшего экипажа.

– Это Святослав приехал! – продолжал я. – Я его встречу, сиди, не волнуйся! – И побежал к воротам встречать сына.

Из‑за страшных вестей и нахлынувших эмоций я даже забыл спросить о младенце, лежащем в кроватке в малой гостиной, переоборудованной кем‑то в детскую комнату. Только сейчас я могу дать волю своим чувствам и, ничего и никого не стесняясь, рыдать в голос над своими воспоминаниями. Но тогда я был сдержан и собран. Дело прежде всего! Так моим делом стало выздоровление горячо любимой супруги…

Я встретил карету сына у парадного въезда в наше королевство. Навстречу спрыгнул молодой человек со знакомыми чертами лица и в форме младшего морского офицера. Святославу было уже восемнадцать или девятнадцать. И он со всего размаха своей богатырской фигуры бросился в мои объятия.

– Служба скоро начнётся, папа, я не опоздал? А где же мама? Я так соскучился!

– Сын, мама серьёзно заболела, сам только что уверился в этом, – уворачиваясь от пытливого взгляда наследника, я продолжил. – Пойдём скорее к ней! Надо её одеть и повезти к причастию.

Когда мы со Святославом подошли к бывшей малой гостиной, а ныне детской, я снова испытал большое удивление, если не сказать больше. Перед нами стояла измождённая жена и мать. И теперь уже не одна, а со спящим младенцем, запеленутым в одеяло. Покачивая его, Лиля что‑то тихонько напевала, склонившись к голове ребёнка и оттуда, исподлобья, глядя на нас – мол, это то, о чём я хотела вам рассказать, но вы меня опередили…

Но заговорила Ульяна – как теперь понимаю, оттого, что молчаливая Лиля поручила ей объявить новую, более правдоподобную версию появления ребёнка в доме:

– Девочку подбросили в усадьбу на Крещение. Была в этом одеяле, ночью, в мороз. Записки не было. Родители неизвестны. Её превосходительство хотят её удочерить и дать имя Оксана, – финка замолкла. А мы с сыном лишь переглянулись.

– Бог послал, – с трудом улыбнувшись, пояснила Лиля. А потом, посмотрев мне прямо в глаза, добавила твёрдо: – А мы примем подарок.

Святослав, с сомнением посмотрев сначала на мать, потом на сестрёнку, перевёл вопросительный взгляд и на меня.

– Отчего же, Лиличка, не взять? Конечно, удочерим. Божий дар… Как скажешь, родная, так и будет! – отреагировал я, поскольку привык принимать важные решения, не сомневаясь.

– Спасибо! – Лиля прятала глаза, чтобы мы не видели её слёзы.

И только шокированный Святослав продолжал переводить взгляды с неё на меня и обратно, всё ещё не понимая, что происходит. Так мой сын стал старшим братом, я – многодетным отцом. А Лилия Святославовна на двоих со служанкой-полуфинкой, придумали нам новую жизнь, которая разительно отличалась от прежней.

VI. РЕПИНСКИЕ СРЕДЫ

Я обещал рассказать про репинские среды – одно из самых ярких явлений в жизни обитателей всей Русской Финляндии. Да простят меня те читатели, которые привыкли к последовательному прямолинейному изложению. Смиритесь – значит, мой труд не для вас! Вообще, я и сам не уверен, что кто‑нибудь когда‑нибудь его прочтёт. К восьмидесяти годам картина жизни моей стала напоминать не то что стройную бухгалтерскую книгу, а сплошной калейдоскоп из десятков цветных и чёрно‑белых этюдов, между которыми могут пролегать месяцы, лета и даже десятилетия. Но в моём смешанном сознании они будут идти рядом, рука к руке, связываясь и согласуясь друг с другом по иным причинам: счастье – к счастью, несчастье – к несчастью, соседи – к соседям… Так что читайте, или не читайте!

Куоккала. Вторник

Участок в Куоккале, где позже вырастет чудесный репинский деревянный терем, первоначально приобрела в собственность дама сердца Ильи Ефимовича – Наталья Борисовна Нордман. Было это, пожалуй, в прошлом веке, но в самом его конце – и несколько позже, чем мы с Лиличкой начали обустраивать свои Лилиоки. Нордман, вне всяких сомнений, была женщиной деятельной и до определённой степени выдающейся – недаром с ней решил связать жизнь наш великий художник. Однако характер имела непростой, нелюдимый. Вряд ли погрешу против истины, если скажу, что среди соседей у неё не было не то что друзей, но и хороших приятельниц. Лиличка в письмах признавалась мне, что старается подгадать, когда Натальи Борисовны нет дома, чтобы увидеться с Ильёй Ефимовичем с глазу на глаз.

Как бы то ни было, но уже с начала века чета Нордман‑Репиных составляла с нами известное соседство. А на дачу – вернее, в усадьбу, названную в честь малоизвестных римских богов, – полилась неиссякаемая река художников, писателей и вот таких обывателей, подобных мне. Не вспомню уже дня, месяца и даже года своего первого появления в Пенатах. Но могу с определённостью сказать одно: то был вторник! И сейчас вы поймёте, из чего складывается моя уверенность.

О моём приезде, разумеется, мы условились с Ильёй Ефимовичем заранее. Я ещё не знал всех порядков, но уж точно бы не решился беспокоить именитого соседа в неподобающее время. И с самого начала появление моё в Пенатах походило на попадание в какую‑то древнерусскую быль. Деревянная изгородь по всей длине немаленького участка, выходившего на Приморскую дорогу; необычные деревянные ворота с кольями‑башенками; деревянная же скрипучая калитка. Никто меня не встречал ни при входе на участок, ни возле самого дома, на разглядывание которого я потратил ещё какое‑то время. Точно помню, что дважды обошёл его кругом, прежде чем решился войти внутрь. А после дежурного деликатного стука сам тронул не затворенную дверь – а та будто бы сама поддалась и открылась.

– Илья Ефимович, Наталья Борисовна, вы дома? Принимайте гостя! Есть тут кто‑нибудь? – спросил я с порога, держа в руках посылки с подарками, которые заготовил для обоих хозяев.

– Юрий Эрастович! Юрочка! Это вы? Очень рад! Подождите, я тотчас спущусь! – послышалось откуда‑то.

Я принялся вертеть головой в поисках источника голоса. Но сосед уже сам опередил мои ожидания и материализовался перед дверью – в рабочем фартуке, с неизменной палитрой. Всё, как и подобает истинному художнику. Радость Репина от моего появления была неподдельна. Он улыбался и наскоро вытирал руку от краски, чтобы немедленно пожать мою. Однако я ещё недостаточно хорошо знал Илью Ефимовича. И до момента рукопожатия даже не дошло… Вернее, как…

Тучи начали сгущаться буквально сразу же, на моих глазах. Выражение лица художника вдруг стало отражать сомнение. А ещё через мгновение он спросил напрямую:

– Сегодня какой день?

Я что‑то пробормотал про текущую дату. Но, кажется, не про день недели.

– Нет, вы не понимаете! – Репин посмотрел на меня угрожающе. – Сегодня вторник!

– По всей видимости, да, – согласился я.

– Вторник! – повторил сосед так, словно и для меня этот день должен был означать то же самое, что для него. – Да как вы посмели приехать во вторник?! Вы же не могли не знать, что гостей мы принимаем исключительно по средам!

Тогда я, конечно же, вполне мог этого и не знать. Но спорить с хозяином Пенатов было бесполезно.

А итогом первого посещения стало то, что он так и не пригласил меня внутрь. Лишь сопя и всё ещё немного обижаясь, забрал подарки, проводил обратно до калитки, терпеливо объясняя основные здешние порядки. И, заверив, что лично ко мне относится лучше, чем к кому бы то ни было, настрого запретил тревожить его по любым дням недели, кроме сред!

Так что репинские среды – это не фигура речи и никакая не натяжка, а самая что ни на есть правда. Порой и горькая. В следующий раз я был у него, дай бог, через год.

Лилиоки. Лето. Другой день недели

Как я, должно быть, уже писал, Куоккала располагалась и располагается приблизительно в двадцати пяти вёрстах от Лилиок – полдня неспешной прогулки вдоль залива в хорошую погоду или до часу езды на извозчике.

Лиличка привычно принимала в своём королевстве чуть менее яркий и чуть более выверенный цвет петербургской дачной аристократии, чем привычно захаживали к нашему соседу Репину. А сам Илья Ефимович бывал и у нас. Вот и сейчас сидел за одним большим столом, среди прочих.

Гости делились последними столичными и околодачными новостями, шутили, смеялись. Один только художник отчего‑то не находил себе места, снова и снова угрожающе протирая салфеткой ножик. На такое его поведение до поры до времени старались не обращать внимания – потому как была вероятность спугнуть гения: мало ли какая феноменальная мысль могла зародиться у него за обеденным столом в нашем имении? Пока веселье не прервал он сам – уже стоя перед моей супругой в одежде для улицы.

– Илья Ефимович! Боже мой, куда же вы?! – искренне удивилась Лиля.

– Прошу меня извинить, конечно, Лилия Святославовна, друзья… Дело в том, что… дела! В Пенатах ждут неотложные дела! – путано объяснил живописец.

– Что‑то случилось? – предположила жена с озабоченностью. – Неужто что‑то с Натальей Борисовной?

– Да нет же, дорогая моя соседушка! Ничего ни с кем не случилось!

– Тогда, может быть, обед у нас невкусен? Гости пресны… – грустно заметила хозяйка Лилиок.

– Нет и ещё раз нет! – Репин уже терял терпение. – Всё дело в том, что… как бы вам объяснить… Быть за пределами мастерской, без привычной дисциплинирующей меня работы, мой организм способен лишь недолго! Простите меня, ради бога, Лилия Святославовна! Честное слово, не думал, что так случится! С утра вышел и полагал, что успею… Но вот, видите, на весь день не хватило… Зуд, понимаете ли… Я сам, конечно, в нём виноват, никто другой… Простите ещё раз, простите меня, добрые люди!

– Да не надо так, Илья Ефимович! – Лиличка и сама засмущалась. – Тогда, может быть, экипаж вам подыскать? На чём вы от нас отправитесь?

– Нет и ещё раз нет! Не беспокойтесь и не переживайте! – попросил сосед не терпящим возражений тоном и торопливо направился за дверь, стараясь побыстрее закончить «сцену». Последними его словами были, адресованные уже больше не людям, а Вселенной:

– Сам разберусь! Чтобы Репин, да не сумел поймать извозчика… В крайнем случае дойду пешком!