Финское королевство

Общество Владикавказской железной дороги. Ростов

Правление общества пребывало в Ростове – том, что на Дону, – со времени своего возникновения. Однако несколько десятилетий не имело собственного здания, а ютилось в разных доходных домах и занятых на ограниченный срок помещениях. Я привык к подобной походной жизни и никогда не переживал о комфорте. Хотя, находясь в Петербурге или Москве, мог жить и совсем по‑другому – на широкую ногу, тратя и пользуя доступные мне богатства.

Как бы то ни было, в конторе, увешанной множеством карт и перспективных планов обустройства новых железных дорог, я привычно распекал очередного нерасторопного подчинённого:

– Я вас не спрашиваю, где достать материалы. Я спрашиваю вас о том, к какому именно сроку вы найдёте и доставите всё необходимое для стройки? Понимаете разницу?

Подчинённый опустил глаза – ему нечего было мне возразить.

– Тогда идите и выполняйте! Предварительный план – мне на стол завтра к полудню.

– Есть!

Вот если бы они и в деле были хоть ненамного менее расторопны, чем на словах… Работник вышел. А я остался стоять, пребывая мыслями совсем в другом месте…

Три года мы сколачивали своё семейное благосостояние. Деньги из дела просто так не вынешь. Поэтому предстояло разработать целую стратегию домашнего строительства – не менее сложную и многоходовую, чем пробитие шоссе Афипская – Туапсе – Сухум – Новосенаки, которым я параллельно занимался по службе. Вдобавок плодотворно работала и Лиличка, внося собственную копеечку в наше общее дело. Она так хотела. Мы во всём были на равных. Зарабатывала она не так много, во всяком случае как я, но довольно‑таки преуспела на своём творческом поприще: играла на сцене, печатала в журналах новые романы, повести, а также и мои путевые заметки: «Семь чудес света глазами русского путешественника», «Восток и его обитатели», «Открываем Библию заново», «Путешествие к истокам».

Я подошёл к висящей на стене карте железных дорог Российской империи. Также изображение включало и часть Османской. Провёл рукой по действующим и только будущим дорогам, связывающим загадочный Восток и рациональный Запад, жаркий Юг и снежный Север. Мы с Лиличкой находились примерно в двух противоположных концах карты, но я делал всё, чтобы быть ближе к ней…

Указательный палец уткнулся в Великое княжество Финляндское. Всего в нескольких десятках вёрст от квартиры на Кирочной и столичного Петербурга предстояло выстроить наш новый дом…

Я не заметил, как снова до крови повредил палец – эта некрасивая привычка уже начинала доставлять мне неудобства. Может быть, поэтому я… накричал на подчинённого, единственной провинностью которого была природная, никак от него не зависящая нерасторопность. Каюсь. Я был виноват. И, пользуясь возможностью, с этих страниц прошу у него прощения. Потому что в «ангела» я превращался только в присутствии моей святой супруги, а в остальное время был обычным человеком – со всеми его грехами и недостатками…

Метсякюля. Русская Финляндия. 1894 год

У Чёрной речки в Петербурге когда‑то произошла знаменитая дуэль между Пушкиным и Дантесом. К сожалению, великий поэт получил смертельное ранение в живот. Слышал от соседа – известного доктора, – что современная медицина вполне справилась бы с его раной, но история не имеет сослагательного наклонения.

Были в городе и другие Чёрные речки, которые потом, уже в начале нового века, превратились в Смоленку, Волковку, Монастырку и Екатерингофку. Но была и остаётся ещё одна – та, что протекает в финских землях, у дороги на Выборг. Чёрная речка – она же Ваммель‑ойки. По левому берегу – деревня Ваммельсуу, по правому – Метсякюля, та, что простирается и вдоль Финского залива, от устья реки и до деревни Ино.

Прошу меня извинить за столь подробную географическую справку, которая может входить в противоречие с правилами беллетристики. Но мне, сидя здесь, в Париже, на Сене, радостно даже от того, что я лишний раз поминаю названия из своей прежней жизни и даже услаждающие мой офранцузившийся слух финские топонимы. Ещё раз прошу меня извинить!

Мы выбрали участок почти у самого устья бурной реки, в самом деле имеющей здесь характерный чёрный оттенок. Шестьдесят пять десятин – или по‑нынешнему гектаров – густого хвойного леса, закрывающего ото всех это место. Всё, как она и хотела: маленькое собственное королевство, хозяйка которого могла бы принимать у себя лишь тех, кто ей приятен и дорог, а от иных представителей петербургского высшего света, сплетников и просто незваных гостей была надёжно защищена лесными зверями. Шучу! Её единственной и самой непроходимой на всём свете защитой все эти двадцать лет был я.

Помню первое впечатление от визита туда. Просто лес. Река. Воды Финского залива чуть поодаль. Ничего ещё не было построено. Но уже лежал меж сосен древний, доисторический камень – былинный свидетель карело‑финской Калевалы и скандинавской Эдды. Мы тут же сели на валун вместе с Лиличкой. Я, конечно же, поначалу запротестовал. Но она так хотела на него взобраться, что я тут же уступил. Сели и огляделись кругом. Дух захватывало от обширности и одновременно дикости наших новых владений.

Я попытался отшутиться:

– Ну вот, теперь, как Пётр Великий, начнём строить в лесах и на болотах твоё маленькое финское королевство.

– Финское королевство уже есть! – возразила любимая.

– Королевства нет, есть Великое княжество Финляндское, – в некоторых вопросах я оставался упёртым и педантичным до глупости.

– А я не хочу быть Великой княжной! – Лиличка показно‑обиженно закусила губу и принялась быстро слезать, едва не разбившись об острые скалы, окружавшие столицу её владений.

– И не будешь! – Я спрыгнул вниз первым и успел поймать её на руки. – Королевство так королевство! Надо тогда придумать ему своё название.

– Своё? – Лиля что‑то задумала. – Мне хочется, чтобы оно звучало как‑нибудь… как Терийоки!

Не более чем в двадцати вёрстах от нас находилась упомянутая железнодорожная станция, а вокруг неё – столица будущих многочисленных дачных владений. Название «Терийоки» отчего‑то ласкало слух моей любимой. И пока я только задумался об этом, она уже принялась закидывать меня разными предложениями:

– Мне нравится окончание «оки». Зеленц‑оки – если от Зеленцова. Козлов‑оки – если от Козловской… – И она засмеялась, даря красивое, заразительное эхо пока ещё безымянным окрестностям.

– Кони‑оки, – сострил я, напомнив, что к нашему обживанию этих мест вновь приложил руку вездесущий Анатолий Фёдорович Кони. И мы оба не смогли сдержать смеха.

– А давай Юри‑оки?! – Отсмеявшись, предложила моя благоверная.

– Тогда уж Лили‑оки, – автоматически парировал я, поначалу даже и не сообразив, что мог сказать что‑то важное.

– Лилиоки… – Хозяйка имения положила голову мне на грудь и вдруг заплакала.

И я отчего‑то растрогался вместе с ней. В тот момент мы поняли, что благодаря нашим совместным усилиям и дружественной помощи Анатолия Фёдоровича Кони, а также семейству Бергманов, которое жило неподалёку и влюбило меня в загадочную красоту этих мест несколькими годами ранее, и появилось оно – королевство Лилиоки внутри Великого княжества Финляндского. Самопровозглашённая дачная автономная область на высоком берегу Балтийского моря.

Лиличка легко освободилась из моих мягких объятий, расставила уже свои руки в разные стороны и закричала от счастья. Кричал и я – от её счастья, от счастья находиться в этот момент рядом с ней, от счастья разделить чужое счастье и составить тем самым собственное счастье! Слава богу, меня в тот момент не видел никто из сослуживцев: приняли бы за пациента совершенно определённого профиля. Но если бы и видели, я бы оставил всё как есть.

Вскоре, как грибы после дождя, вокруг вырастут дачи многих других наших петербургских друзей и знакомых. Бергманов я уже поминал не раз. А помимо них здесь появятся виллы генерал‑адъютанта, военного министра Куропаткина и адмирала Макарова, особняк знаменитого невропатолога Бехтерева, дома шефа столичной полиции Спиридонова и художников Серова и Репина – и прочая, и прочая, и прочая. Наши места посещал зачинатель известной премии и изобретатель динамита Альфред Нобель, нобелевский лауреат Павлов, великий химик Менделеев. А Анатолий Фёдорович Кони так и вовсе жил у нас.

Правда, первое время мы сами вынуждены были скитаться. Лиля – у родственников подруги Татьяны, в ближайших Терийоках, – на расстоянии управляя строительством нашей усадьбы по проекту модного в то время петербургского архитектора Фомина. А я доверил жене трату всех денег, отпущенных на её королевство, по её собственному разумению. В результате на том самом месте, где мы сидели на камне и обозревали границы лесных владений, уже довозводился громадный деревянный терем в стиле модерн. Фомин дневал и ночевал на стройке, а вокруг копошились десятки каменщиков, плотников и маляров.

Уже к концу лета, когда я ненадолго вернулся с Чёрного моря, взору предстал без преувеличения дворец с высокой башней, которая светилась в лучах редкого скандинавского солнца и видна была аж из Кронштадта! А вниз спускалась каменная лестница в семьдесят шесть ступеней, которую впоследствии добрые финны отчего-то прозовут… лестницей грешниц. Она заканчивалась почти у самого побережья и служила вратами в наш потусторонний мир – по ту сторону от дороги на Выборг.

Лиличка также оказалась очень способным садоводом: разбила вокруг шикарный парк, заказав и рассадив в нём тысячи заморских растений, которые оглушительно пахли всё лето! И ещё до конца сезона вся петербургская публика, облюбовавшая окрестности Терийок, была приглашена туда на открытие усадьбы, чтобы потом уже постоянно собираться там на финские посиделки.

Писатели, поэты, художники, журналисты, актёры, музыкальные и театральные критики – гостей всегда было очень много, но всем желающим хватало и места, и зрелищ. Кто‑то зачитывал отрывки из собственных литературных произведений. Татьяна, имея склонность к стихосложению, сочинила целый цикл «Сказки Лилиок». Оценили и высокую башню: взобравшись на неё, художники переносили на холст дальние дали, если не делали быстрых набросков на мольбертах, расставленных среди деревьев парка. Артисты задумали какой‑то спектакль, надолго заняв лестницу грешниц и почему‑то приходя репетировать непременно по ночам – с факелами и фонарями. Остальные гости качались в гамаках, развешанных под соснами, дышали фитонцидами, танцевали и пели под музыку, доносившуюся из патефонов.

Эти творческие встречи сделали мою королеву по‑настоящему счастливой – на какое‑то время. Она начинала готовиться к ним на следующий же день, по окончании предыдущей. А в среду отправлялась, к примеру, к Репину – в соседнюю Куоккалу, где количество знаменитостей, от Максима Горького до Льва Толстого, превышало все допустимые значения!

Но я забегаю вперёд. Старость накладывает на память странный отпечаток: вчерашнее кажется давним, а то, что происходило почти полвека назад, – настолько близким, что можно в деталях рассмотреть узор на платье или почувствовать щекотку от прикосновения травы, по которой когда‑то ступал босыми ногами. Самое счастливое время – оно же и самое скоротечное. Поистине, те, у кого всё хорошо, часов не наблюдают. Поэтому оставьте следующие несколько самых счастливых лет жизни автору: я не хочу и не буду о них больше распространяться! Вместо этого мы перенесёмся уже в самый конец прошлого века, когда начинались другие процессы – неоднозначные и тёмные, как воды реки, на которой мы возвели наше семейное гнёздышко. Но обо всём по порядку…

Лилиоки. Зима 1899 года

В просторной, богато обставленной гостиной – со шкурами нездешних животных, которые я привозил с Кавказа и Арабского Востока, с картинами известных мастеров, которые я покупал в Европе, и с очагом, который я своими руками сложил из древних финских валунов, – грелись Лиля с Таней. Как сейчас вижу их освещённые огнём лица и силуэты… Лиля с округлившимся животом вязала детские носочки. А Татьяна отложила в сторону книгу, которую только что читала.

– Ах, Лиличка, неужели вы не поедете в город, в зиму? Как же вы будете здесь, одна‑одинёшенька? И я совсем не вижу вашего мужа: он даже летом пропадает на службе, что уж говорить об этом ужасном времени года!

– Ну что ты, Таня, сама же в Москве будешь. А у меня никого больше нет. Юрий будет по выходным навещать нас с ребёнком, когда вернётся на службу в Петербург. В городе нет у меня дел: от театра я отошла, в прозе – полный кризис! Наверное, умер мой литературный талант за ненадобностью. А знаешь, я никак не насмотрюсь на эту финскую природу! Как жаль, что я не художник – рисовала бы эти виды, зимой и летом…

– Только уж не сидите вы на этой гранитной глыбе, а то простудитесь. Я боюсь за вас! – Татьяна принялась поглаживать живот подруги.

– Эта гранитная глыба, к твоему сведению, – произведение природы доисторического периода и такое же украшение нашего парка, как лестница, беседки, пруд…

– Не заговаривайте мне зубы! Пусть камень и красивый, но выглядит он как холодный, неживой постамент. И как он тут, такой гигантский, оказался? Загадка природы! Не сдвинешь его, не уберёшь из парка!

– А зачем убирать? Я из‑за него это место и выбрала: забираюсь повыше и смотрю вдаль, на морские просторы! Мы с этим камнем – друзья на всю жизнь! И мне никогда не одиноко здесь: я сливаюсь с природой, с небом и лесом!

– Ну кто‑то же из соседей останется здесь на зиму, навестят вас хоть бы и изредка? – недоверчиво допытывалась Татьяна.

– Да, есть тут… – Лиля задумчиво посмотрела на огонь и попыталась кочергой раздвинуть поленья.

Из очага вырвался столп искр, а одна горящая головешка вывалилась на пол гостиной. Татьяна в ужасе вскрикнула. Но, бросив взгляд на живот подруги, забеспокоилась больше не за себя, а за неё и её будущего ребёнка. Таня пыталась оттащить Лилю от огня, но та вырвалась и с помощью кочерги запихнула головешку обратно в камин.

– Танька, окстись! – наконец проговорила она, смеясь. – Уронишь меня! Видишь, ничего страшного. Всё хорошо.

Перепуганная Татьяна пыталась отдышаться. Снова села в кресло. Лиличка – в своё.

– Лилия Святославовна! Совести у вас нет! Побоялись хотя бы за лучшую подругу! Ладно… Успокойте меня. Кто из соседей, говорите, остаётся на зиму?

– В нескольких милях вокруг есть, по меньшей мере, три зимующих семьи, – спокойно заговорила Лиля, снова взяв в руки вязание. – Репины‑Нордман – правда, с хозяйкой я не очень близка, ты знаешь. Бергманы – замечательные финские подданные, друзья мужа, ты их тоже знаешь. А в дочь их, Киру, похоже, успел влюбиться и мой Святослав. И Яблонские – у них четверо детей… – Последняя фамилия была произнесена тише других. И Татьяна это отметила, но расспрашивать не стала, посчитав, что это некультурно.

– Тогда я за вас покойна, – облегчённо проговорила подруга. – В любом случае Терийоки рядом, а там и мои родные зимуют, там и больница, и церковь прекрасные…

Новороссийск. Берег Чёрного моря

Конечно, я не слышал этого разговора. Это уже потом, много лет спустя, прочитал о нём в её Дневниках. А пока безотлагательные дела никак не отпускали меня из Новороссийска. И всё чаще стал я задумываться, что не создан для семейной жизни.

Мимо проходили люди. Уважительно кивали мне, здоровались, отдавали честь – меня всегда знали и почитали там, где я работал: проводил дороги, руководил финансовыми операциями, приносил пользу большим частным компаниям или всей стране, трудясь на государевой службе. И никогда никто не мог бы сказать, что это было незаслуженно! Я тоже кивал в ответ, когда видел их. Но чаще во время подобных прогулок был занят своими думами и порой даже не мог вспомнить сослуживцев, которые потом говорили мне, что мы сегодня уже виделись, уже здоровались и обменивались новостями.

Находясь в Новороссийске или Ростове, Воронеже или Сухуме, я думал о ней, о Петербурге, о Терийоках и местности Метсякюля. Нет, как‑то не умею я наладить ежедневный быт, чтобы быть долгое время с любимой женой… Думал я тогда… Да и, стыдно сказать, но мне это как‑то и необязательно… Её образ всегда в душе моей, всегда рядом. А мне довольно мысленного контакта, постоянной заботы и материального обеспечения всех её желаний!

Я присел на корточки, подобрал с земли несколько плоских камушков и запустил «лягушкой» по воде. Живо представилось, как волна, начавшись в Чёрном море, через турецкие проливы – Босфор и Дарданеллы, через Мраморное, Эгейское и Средиземное моря, Гибралтар, Атлантический океан, Ла‑Манш, Северное море, датские проливы, Балтийское море и Финский залив… – дойдёт и до моей Лилички. Возможно, в те же самые минуты и она сидела у моря – возможно, в обществе своей лучшей подруги, – возможно, также запускала «лягушку» в мою сторону.

Но это только мои фантазии и грёзы – в большей степени восьмидесятилетнего старика, доживающего свои дни в Париже, чем сорокалетнего действительного статского советника, который был в зените профессиональной славы и благосостояния. А тогда было так…

При редких встречах Лиля рассказывала мне про посиделки дачников, курьезы, связанные с известными соседями, расспрашивала и про мою государственную службу. Но ещё чаще я уезжал так далеко и надолго, что забывались и темы разговоров, и действующие лица. Так, о её беременности, честное слово, я узнал только много времени спустя! Из злополучных Дневников, которые раскрыли мне глаза на многие вещи. Смешно сказать, но я думал, что поправилась моя «крошка» естественным путём – от возраста, достатка и сладкой пищи. Дети, наследники, мне были не нужны: я любил Святослава как сына, и его одного мне было достаточно. А сама Лиличка никогда не заводила разговоров о потомстве. Семья моя фактически была частью работы. Невозможность выхода из тупиковой ситуации – чтобы легально облагодетельствовать нуждающуюся писательницу – и привела меня к алтарю. Чувства возникли на почве жалости, заботы и долга…

Я бросил последний камушек, поднялся на ноги и зашагал прочь от Чёрного моря. Возможно, на Чёрной речке происходило то же самое. А дальше снова были дела, дела, дела. Вслед за подчинёнными я зашёл в новороссийскую контору нашей железной дороги, повесил в шкаф заснеженный головной убор и одежду. Все вышли. И я вновь остался один.

А ведь любовь‑то моя – настоящая, в отличие от иной физической близости, – самая глубокая и всепрощающая! Разговаривал я мысленно только с ней – моей Лиличкой, – да сам с собой иногда… Только она могла мне поведать обо всём‑всём‑всём. И она знала, что я пойму. И приму. Мы оба понимали это – как две духовные части одного целого. Не было и нет никого ближе и роднее. А в этом и ценность настоящего брака – быть близкими духом. Меня ведь окружали только коллеги да подчинённые. Не с кем и по душам поговорить. И только она – Лиличка – моя отдушина!

Так и жили: в разных городах, далеко отстоящих друг от друга, надолго расставаясь и редко видясь. Но она – моя любовь, и никакой другой мне не надо!

IV. ДАЧНИКИ

Кажется, я слишком много говорю о себе да о нас с Лиличкой. Но наш союз существовал не в безвоздушном пространстве. А для понимания всего того, что мы потеряли, потребуется рассказать и о тех, кто нас окружал каждый день.

Ино. Серов

Одним из самых известных наших соседей был знаменитый художник Серов. Парадокс: всю жизнь он тяготел к среднерусской природе, но с начала XX века жил и работал преимущественно в Финляндии – в деревеньке Ино, совсем недалеко от Лилиок. Занимая дачу летом, а иногда и зимой, он написал множество портретов и пейзажей, так или иначе воспевающих нашу своеобычную северную страну. По ним сегодня хоть биографию Валентина Александровича изучай.

Началось всё с картины «Дети», написанной на балконе дачи менее удачливого художника Василия Матэ в Терийоках. На ней в воды Финского залива вглядываются Саша и Юра – дети автора полотна. И я незримо присутствую там же: по просьбе Серова стою внизу и рассказываю юным бутузам анекдоты, чтобы они не смотрели на художника. Правда, ничего из этого не получилось! Навечно отпечатались в истории и двор живописца, многочисленные хозяйственные постройки, корова с нерусским именем Риллики, работница Аня, кажется, так её звали. Посмотрите на «Финляндский дворик», «Финскую мельницу», «Купание лошадей» или «Лошадей на взморье». Не говоря уже о «Похищении Европы» – в какой ещё части нашей необъятной империи нужно было её писать, как не здесь?

В те же годы Валентин Александрович получил и крупный заказ от императорской фамилии, вдруг став едва ли не главным придворным портретистом. Картины жизни великих князей и первого лица государства посыпались как из рога изобилия. Но любое явление имеет своё начало и конец. Я расскажу вам, чем кончилась светлая (финская) полоса в жизни моего выдающегося современника…

Сорокалетний сосед сидел на самовольном пляже Чёрной Речки в позе лотоса – голый выше пояса и с засученными штанинами. Я запомню его таким. Палкой он рисовал на песке копию знаменитого изображения последнего российского императора в серой тужурке. Оно было максимально не похоже ни на один портрет государя, да и любого другого представителя царской семьи. Как тогда говорили, это было всё равно что изобразить Господа Бога в домашних тапочках… И, вероятно, любой другой художник не решился бы на такое. Но вы не знали Валентина. То был гений в чистом виде, который писал не для себя, а для вечности – что ему до рецензий земных критиков?! Серовым восхищались – и его боялись. Стать его моделью было сколь престижно, столь и страшно. Ведь он умел подмечать в любом человеке самое интимное и потаённое, что каждый из нас хотел бы сохранить от других в тайне: слабость, злость, депрессию, старость и так далее. Признаться, в какой‑то момент я даже воспрепятствовал тому, чтобы его гениальная кисть перенесла на холст изображение моей Лилички… Но сейчас не об этом.

– Валюша, ты идёшь? Тебя ждать? – окликнула художника супруга.

Скромная и хозяйственная, пока глава семейства был в разъездах между Петербургом и Москвой, она растила на финском взморье шестерых детей, управляла большим имением и успевала быть главной музой и моделью для мужа. К примеру, она смотрит на нас со знаменитой картины «Летом». Ольга Фёдоровна, Лелюшка – как называли её домашние и мы, соседи, – умерла совсем недавно…

– Нет. Я догоню! – отвечал художник. – Поезжай с Козловскими!

Так он с иронией и любовью называл нашу скромную фамилию. Зеленцовым больше – Зеленцовым меньше: история сама рассудит и расставит… Ну а мы с Лиличкой подхватили Лелюшку и детей и помчались с ветерком в сторону своих усадеб – пока главный придворный художник детализировал портрет на песке и предавался своим гениальным думам. И смею предположить, что мыслями он перенёсся в своё недалёкое прошлое…

В личном кабинете Николая II в Зимнем дворце он сосредоточенно писал тот самый портрет в серой тужурке, а император Всероссийский терпеливо позировал. Государь, конечно же, был наслышан о славе художника и, вероятно, даже имел причины волноваться за исход дела. Однако проявлял необходимую степень благожелательности: и по складу природного характера, и в силу придворного этикета он был обходителен и прост в общении – это отмечали все, кто когда‑либо имел у него аудиенцию, среди них и ваш покорный слуга.

Когда в комнату вошла императрица, она встала рядом и отбросила тень рядом с неоконченной картиной мастера – так, что по лицу Серова пробежала и тень собственного неудовольствия.

– Валентин Александрович, что‑то вы притихли, – не преминул разрядить обстановку император. – Не стесняйтесь, Александра Фёдоровна не думала вам помешать… Верно, Аликс?

– Валентин Александрович, я только краем глаза хотела взглянуть, как продвигается портрет моего дорогого мужа… Если, конечно, это позволительно императрице, – уточнила она.

– Дорогая, ты засмущаешь Валентина, – императору легче давались непринуждённые беседы.

Серов молчал. И Александра Фёдоровна не выдержала первой:

– Если позволите, один совет?

– Пожалуйста, если угодно, – сказал художник, не отрывая взгляда от мольберта.

– Я брала уроки рисования у художника из Германии Фрица Августа Каульбаха. И мне кажется, что мужу на портрете не хватает одной детали…

– Какой?

– Мне тоже интересно! – подхватил император.

– Обручального кольца на палец… Я, конечно, вижу, что руки мужа изображены не целиком, но, может быть, вы дорисуете руку, а к ней – кольцо… – попросила Александра Фёдоровна.

После чего Серов вздохнул. А Николай Александрович перестал улыбаться.

– Так вы дорисуете? – переспросила жена царя.

– Нет, – ответил Серов, по‑прежнему не глядя на императрицу. – Но могу предложить вашему величеству докончить портрет вместо меня. Таким, каким вы его видите!