Финское королевство

Денис Нижегородцев

Финское королевство

Oma maa mansikka, muu maa mustikka 1

Финская пословица

I. НЕЗНАКОМКА С КАРТИНЫ КРАМСКОГО

Париж.1930‑е. Дешёвая гостиница. Лето. День

Убогий тёмный коридор оканчивается тусклым светом в конце пути. Но чем ближе к единственному окну, тем заметнее обшарпанные стены, ветхие дверные косяки, изъеденный жуком деревянный паркет. Место не так походит на гостиницу, как на богадельню, приют для нищих, бездомных и стариков или на коммуналку – пламенный привет загнивающей Франции из далёкой Советской России.

Под потолком на инородном наречии жужжит радио. Лямур… Шансон… Гарсон… А рука старика что то выводит каллиграфическим дореволюционным почерком, с любовью расставляя еры и яти в толстой тетради, больше походящей на бухгалтерскую книгу: «Я расскажу вам свою печальную историю. Длинная, одинокая, никчёмная жизнь моя завершается на чужбине…»

Со стены сползает щуплый галльский таракан. Тыркается в разные стороны. После чего, как и все мы, начинает карабкаться к свету, спотыкаясь о естественные препятствия и стараясь не упасть в грязь лицом. А старик продолжает: «Мне восемьдесят, физически я почти здоров, только глаза слепнут, что немного мешает моему существованию. Многолетняя привычка к физическим упражнениям и многочасовой ходьбе даёт о себе знать. Ежедневно гуляю по предместьям Парижа. В любую погоду пешком преодолеваю большие расстояния. О моём биологическом возрасте говорит разве что седой волос, борозды морщин да потухший взгляд на лице, давно не знающем улыбки…»

Насекомое скрывается под облупленной дверью, где теряется в паутине трещин в полу. Рассказ продолжается уже там: «Эмигранты знают, что я далеко не так богат, как прежде. Что я оставил в прошлом все свои богатства: земли и недвижимость завещал различным обществам и внукам моей Лилички…»

Вид на самый дешёвый номер самой недорогой парижской гостиницы. Здесь есть только кровать и стул, приставленный к подоконнику. Автор занимает скромное место под форточкой. Привычно бранясь на плохие чернила, вырывает и комкает испорченный лист бумаги. После чего принимается за старое: «Мне ничего не нужно, отвергаю всякую помощь. Кира говорит, что я имею славянскую способность покориться судьбе. А я умираю. От тоски, от ностальгии. По Родине, которой нет. По любимой, которой нет. По дому, кладбищу, могиле, которых уж нет… Мечтаю о встрече в ином мире, только чтобы снова быть рядом!»

Заглянув через плечо, можно увидеть, как старик вновь макает перо в чернила и усердно выводит: «Про своё далёкое, многообещающее начало, с которым пришёл я в жизнь, в благополучном дворянском имении Среднее Ясиноватое Воронежской губернии, про успешный, пусть и тяжкий, путь карьерного роста в Москве, и в Киеве, и в Петербурге, про неизбежный взлёт на вершину, где я возглавлял многие банки, организации и общества… позвольте умолчать. Осознание жизни в сорок лет, её смысла, наслаждения и любования её тайной слились для меня в одном единственном человеке – женщине, девушке, прекрасной незнакомке с картины Крамского…»

Санкт Петербург

Общество для пособия нуждающимся литераторам и учёным

1889 год, сентябрь

Сорокалетний действительный статский советник Юрий Эрастович Зеленцов, ваш покорный слуга, занял место во главе длинного стола. По сторонам расположились несколько солидных господ, большинство – значительно старше меня. Вокруг мельтешил секретарь общества. Дай Бог памяти, как же его звали?.. Кажется, Хлобыстин! Он раздавал присутствующим соответственные случаю бумаги. А коллеги, ничем не выдавая своей заинтересованности и даже позевывая, пытались их прочесть.

– Ваше превосходительство, сегодня один вопрос на комиссии – оказание материальной помощи Козловской, – секретарь положил бумаги, поясняющие суть дела, и передо мной, а затем продолжил, по своему обыкновению добавляя в конце слов ныне уходящую в небытие частицу «-с»: – Позвольте-с напомнить-с её скандальную репутацию: нажила незаконнорождённого сына, живёт без мужа, на какие средства – непонятно-с…

Очертив столь явно и во всеуслышание своё отношение к госпоже Козловской, подчинённый вдруг склонился ещё ниже и перешёл на шёпот, пытаясь добавить что‑то мне на ухо. Но я этого не любил. Отстранился и предпочёл мягко поставить Хлобыстина на место:

– Милостивый государь, мне понадобится только чисто экономическая информация, чтобы вычислить объём необходимой помощи. – Секретарь покорно сделал шаг назад. А я продолжил: – Главное – есть ли такая потребность? Перечислите, пожалуйста, сами… – В подчинённых, да и людях вообще, я более всего ценил самостоятельность. – …материальные обстоятельства дела: сама ли она подала прошение и предоставила ли данные? А также род её занятий? Сословие? Возраст? Источники доходов?

– Смею отметить‑с, что, действительно, сама не подавала‑с и даже не знает о рассмотрении. Просят за неё уважаемые граждане: артисты – Ермолова, Стрепетова и Ленский, художники – Серов и Репин, а также прокурор Кони…

– Не знает? Как такое возможно? – Теперь я понял, почему меня настойчиво просили о личном присутствии. – Только если… – Я затруднился произнести непотребное слово «содержанка». – …Напомните‑ка ещё раз фамилию! Козловская? Позвольте, я знаю писателя Козловского. Не родственники ли они?

– Это её отец, – подтвердили другие заседатели.

– Но романы она пишет сама, – уточнил один из них. – Иногда даже печатается где‑то. И играет в частном театре, пусть нерегулярно, но, по свидетельствам моих знакомых, неплохо. Гордая, независимая, без протекции отца и кого бы то ни было… перебивается на гроши и воспитывает малолетнего сына.

– Романы… Так ведь сама себе жизнь испортила! Втрескалась в старика‑художника, когда сама была ещё почти ребёнком. А он и бросил её, с дитём! – мгновенно парировал другой коллега.

А я поднял руку, призвав всех к порядку:

– Какое же пособие ей назначить? И как это сделать без личного присутствия и обращения? Личная жизнь к делу не относится… Но она же литератор? Литератор! Публикации имеются. Нуждается? Несомненно, раз авторитеты просят за неё. Случай нестандартный, подход нужен особый…

Я видел, как в воздухе повисло напряжение. Все ожидали от меня окончательного вердикта и оформленного по всем правилам решения, внесённого в протокол. Но одновременно я почувствовал и что‑то иное. Странно было сознавать, но едва ли не впервые я не знал мгновенного и правильного ответа!

– Нужно привести этот случай к стандартной схеме, – передумал я. – То есть убедить госпожу Козловскую подать прошение в общество по собственной воле и сопроводить его всеми полагающимися бумагами.

Но не тут‑то было. Голос вновь подал один из тех, кто благоволил писательнице:

– Простите великодушно, Юрий Эрастович, мы это уже делали. Не вышло. Я хорошо знаком с семейством Козловских, и со Святославом Ильичём, нашим знаменитым беллетристом, и с Лилией Святославовной – такой талантливой и вместе с тем гордой женщины ещё поискать, ничего она писать не будет…

Дело принимало нетривиальный характер. Но я уже опаздывал в банк – место своей основной службы. Ведь общество для пособия нуждающимся литераторам, как и ряд других, я возглавлял исключительно на свободных началах. Хотя как председательствующий не мог уронить своего престижа из‑за невыполненной работы и здесь. А потому усадил Хлобыстина за пишущую машинку и, ещё немного подумав, продиктовал итог заседания:

– Рассмотрев кандидатуру нуждающегося литератора Козловской Л. С., постановляем выделить ей материальное пособие в размере… – Тут я замялся, и все выжидательно посмотрели на меня. – В размере… – Я снова сделал паузу. – …который будет высчитан после ознакомления с условиями её обеспечения!

Коллеги переглянулись. Столь странного, если не сказать нелепого, задания они от меня ещё не слышали. А я ещё даже не поставил в заседании точку:

– Срок рассмотрения – неделя. Исполнитель… – Я обвёл глазами присутствующих и, не встретив явной поддержки, неожиданно для всех, в том числе и самого себя, выпалил: – …Исполнитель – Зеленцов Ю. Э. Всем спасибо. Все свободны!

Раздался выдох облегчения. Солидные мужи начали вставать со своих мест. Поднялся и я. Лишь напоследок ещё раз бросив взгляд на личное дело нуждающейся.

С фотокарточки, больше напоминающей репродукцию картины известного художника, на меня смотрела прекрасная незнакомка. Вьющиеся волосы, забранные в причёску по моде своего времени. Изящная одухотворённая голова и правильные черты лица, среди которых выделялись точёный нос и подбородок. Но самое запоминающееся – умные и немного грустные глаза, придающие девушке таинственный вид, заставляющие пожалеть её и непременно захотеть с ней познакомиться…

Набережная Мойки

Уже в сумерках я вышел из очередного присутственного учреждения. За день, как водится, посетил немало подобных мест. Это было последнее. Дождь лил как из ведра, но, несмотря на явную непогоду, мне захотелось пройтись. Впереди была большая сделка, включавшая капиталы как Крестьянского, так и Дворянского банков, которыми на тот момент я руководил одновременно. Но мысли о службе отчего‑то отошли на второй план. А я, сам не зная почему, думал лишь о том, как подступиться к своему приговору в отношении Лилии Козловской…

Знал тогда лишь одно: я обязан помочь нуждающемуся литератору в первую очередь. А во‑вторых, была чисто человеческая жалость к незнакомой и притягивающей меня молодой женщине, бьющейся как рыба об лёд против сплетников и завистников, против тогдашних устоев нашего грубого патриархального мира. Я и сам хлебнул достаточно «радостей», но у меня не было детей и ответственности за них. Может быть, поэтому, в одиночку, я и выплывал из пучины житейских трудностей? Для меня, неженатого, иметь ребёнка было сродни подвигу, а иметь сына было бы великим счастьем! Так как же я мог помочь Козловской Л. С.?

Квартира на Вознесенском проспекте

Добравшись до дома, я всё никак не мог уснуть. Несколько раз включал и снова гасил светильник. Так и проворочался в просторной спальне, на большой холостяцкой кровати до утра. А едва светало, принял для себя решение…

Квартира обер‑прокурора уголовного кассационного департамента Правительствующего сената А. Ф. Кони

…Нанести визит знаменитому Кони, с которым мы приятельствовали. Анатолий Фёдорович был судьёй и прокурором, одним из самых высокопоставленных юристов империи. Но, будучи сыном драматурга и актрисы, он активно интересовался литературой и театром, общался на короткой ноге со многими деятелями того времени. Поэтому меня не удивила его фамилия среди тех, кто просил за Козловскую.

Я сам неоднократно сталкивался с ним по своей сфере деятельности. После этого мы договорились навещать друг друга даже без предварительного уведомления. И если оба оказывались на месте, каждый обязывался выкроить для другого несколько минут, либо перенести встречу при наличии безотлагательного дела.

Анатолий Фёдорович с готовностью и дружелюбием принял меня, хотя явно собирался уходить. Поэтому разговор вышел недолгим, но продуктивным. Едва узнав, кто меня интересует, Кони улыбнулся, хотя на тот момент я лично даже не знал Лилию Святославовну и уж точно не ведал, что именно испытываю к ней! После чего мы единодушно назначили следующую встречу в театре, на спектакле «Гроза», где «наша протеже» играла Катерину Кабанову. А мой добрый приятель обязался представить меня актрисе, несмотря на мои, впрочем довольно жалкие, попытки показать, что мне не очень‑то это и нужно!

Ещё меня, человека не бедного (во всяком случае тогда), сразу же тронуло, что спектакль шёл на благотворительных началах. Получалось, что даже несмотря на своё бедственное положение, артистка успевала помогать другим. Я был заинтригован…

Театр за Московской заставой. 13 сентября, среда

Впервые я увидел её около шести часов вечера, 13 сентября, в среду, в окраинном театре за Московской заставой. Публика там была не очень. Хотя я не сноб и привык оценивать любого человека по его личным качествам, а не по внешнему окружению, тем более данному от рождения. Однако объективности ради стоит сказать, что в тот вечер во всём театре блистала только она.

Попытаюсь по памяти воспроизвести строчки из её роли. Сегодня они, как и тогда, звучат в моей голове. А страстный финальный монолог Катерины походит и на судьбу самой Лильюшки: «…Ах, темно стало! И опять поют где‑то! Что поют? Не разберёшь… Умереть бы теперь… Всё равно: что смерть придёт, что сама… А жить нельзя! Грех!.. Молиться не будут? Кто любит, тот будет молиться… Уж вижу, как руки крест‑накрест складывают в гробу. Да так… вспомнила… А поймают меня, да воротят домой насильно… Ах, скорей, скорей! Друг мой! Радость моя! Прощай…»

Дамы в зале массово смахивали слёзы. А мы с Кони сидели в первом ряду и неистово отбивали себе ладони. Я обернулся к Анатолию Фёдоровичу и вновь поймал на себе его хитроватую улыбку: «А я что вам говорил?..»

И он был абсолютно прав! Увидев артистку на сцене, я был покорен! Теперь и её талантом! А также ослеплён её красотой и молодостью! Влюблён абсолютно и безвозвратно! Она не просто, с надрывом, играла, но жила! В своей такой непростой роли, и так напоминающей… Также, как её героиня, она искала любви и влюбилась вопреки принятым обществом нормам, и также…

Овации долго не утихали. Публика требовала «бисировать». Впереди меня толпились студенты вперемежку с рабочими – жителями этих мест. Они буквально завалили актрису цветами. Но я смотрел на свой букет и не мог пошевелиться: по спине прыгали мурашки, которыми меня буквально пригвоздило к креслу. Продолжая хлопать, уже и Кони посмотрел на меня с некоторым подозрением: всё ли со мной в порядке? Нет, не в порядке! Анатолий Фёдорович, помилуйте, уведите меня отсюда, я больше не могу так!..

Перед гримёрной, когда я всё же взял себя в руки, мы ещё немного попикировались с Кони. Он видел моё состояние, которое, вероятно, его забавляло. И мы какое-то время не могли решить, кто войдёт к Лилии Святославовне первой.

– Анатолий Фёдорович!

– Юрий Эрастович!

– Анатолий Фёдорович!

В итоге эту миссию взял на себя знаменитый юрист. Пока я, как молодой влюблённый дурак, с учащённым пульсом пересчитывал количество лепестков в своём букете и всякий раз сбивался…

Вскоре Кони вышел от артистки. Улыбаясь, представил меня ей – не помню уже как. А её – мне; точно помню, что назвал не по имени-отчеству, а просто – Лиличкой. С тех пор прошло больше сорока лет. Но это имя до сих пор звучит в моей голове именно в такой вариации.

Затем Анатолий Фёдорович куда-то быстро испарился. А мы неожиданно остались одни – спасибо моему доброму другу, который уже тогда знал, что действительно мне нужно, когда о том не ведал ещё и я сам!

Усталая и счастливая, артистка приняла мои цветы и поставила в ряду других букетов от поклонников. А потом протянула руку для поцелуя – в длинной надушенной перчатке. Впрочем, ни капли жеманства или кокетства в этом не было. А я впервые поцеловал её… руку…

Она пригласила сесть. И я сел, кажется. В то время как в моих ушах всё ещё звучали аплодисменты и отрывки из её роли. Вероятно, я делился с ней впечатлениями от спектакля и делал это весьма эмоционально и восторженно. А она что-то отвечала, даже с улыбкой сохраняя немного грустное выражение лица… Просто я не слышал её. Для меня это словно сцена из немого кино – без звука, да уже и без цвета. Я пребываю будто во сне и с трудом воспринимаю описанное, как происходившее именно со мной. Но это было. И я был счастлив…

Наконец, звуки вернулись. Первое, что я услышал, было следующим:

– А это мой любимый Святослав!

В тот момент я с удивлением обнаружил, что в гримёрной, кроме нас двоих, был кто‑то ещё. И даже не Кони. Лилия Святославовна гладила по голове жавшегося к ней незнакомого мне шестилетнего мальчика.

– Свят, конечно, будет артистом – тексты моей роли давно выучил наизусть, – пояснила мать и снова обратила взгляд на меня. – Не угодно ли откушать с нами чаю? Я всегда волнение на сцене снимаю с помощью чаепития. А Захар всегда готовит погорячее! – С этими словами она постучала по стене своей аккуратной женской ручкой и позвала хозяйственного работника театра. – Захар! Захар! Нельзя ли чаю?

Я продолжал улыбаться, как влюблённый дурак. Но уже начал обретать дар речи:

– Благодарю великодушно! Обязательно принимаю ваше приглашение, тем более что забыл отдать приготовленные сладости. Вот память! – Спохватившись, я отыскал в собственных руках коробку конфет и положил на трюмо перед зеркалом.

– О! Спасибо вам огромное! Это… это ведь мои любимые! – Обрадовалась она.

– Рад… Неизменно рад, да… – Сконфуженно подтвердил я.

А на коробку тут же напал маленький Свят, нетерпеливо разорвав обёртку и закинув в рот несколько конфет разом. Будучи заранее предупреждённым Кони о том, что интересующая меня артистка – сластёна, я хорошо подготовился. Не учёл лишь одного… маленького шалопая. Впрочем, Свят оказался довольно милым ребёнком, не избалованным, а просто голодным. Он, как белка в колесе, крутился возле нас, пока мы пили чай. А мать умилялась, глядя на сына и виновато‑снисходительно посматривая в мою сторону:

– Вы уж не обессудьте… Не часто Святик…

Но я умилялся вслед за ней. И просто любовался ею, как картиной… Впрочем, было уже поздно. Уставший мальчик закрыл глаза и положил голову на столик перед зеркалом, одновременно занимая и стул матери. Она с любовью накрыла сына своей шалью. А мне пришлось перейти на шёпот:

– А Крамской действительно писал ваш портрет?

– Действительно, – улыбнувшись, подтвердила она. – Он дома висит.

– Уже поздно, – констатировал я. – Поедемте, я довезу вас до дома в своём экипаже.

– Да нет, не нужно, – смущённо отмахнулась она. – Идти недалеко. Я комнату снимаю рядом… Только видите… Святик уснул… Придётся, видимо, здесь, в гримёрке укладывать…

– Как же здесь? – Возмутился я, едва не разбудив малыша. – Кровати‑то нет!

– А на стульчиках – он привык… – тихо ответила его мать.

– А… Вы‑то как же? Если стульчики заняты будут?

– А я на полу могу устроиться. Из декораций постель себе стелю, обычное дело…

У меня аж дыхание перехватило, в очередной раз. А она так просто рассказывала о своих «бедствиях», казавшихся мне тогда совершенно дикими, что я жалел её и влюблялся всё больше и больше.

– Позвольте спросить, по долгу службы хотел бы узнать: каково ваше жалованье? Получаете ли сразу, единовременно, за каждое выступление? И достаточную ли сумму выплачивают актрисе, чтобы иметь квартиру, платить по услугам извозчика и на прокорм, так сказать?

Но после моего вопроса актриса замялась и только проговорила едва слышно:

– Свой гонорар обсуждать не буду.

– Что ж… – пробормотал я вслух. А про себя подумал, что у этой миниатюрной брюнетки железный характер! Мысленно окрестив её Мадонной с младенцем, я вознамерился сделать для неё и её сына всё возможное и невозможное, стать для них защитником и покровителем… Да‑да, чувства к Лиличке были скорее как к дочери, чем как к женщине. Хотя я старше всего на двенадцать лет, её вид был таким хрупким и уязвимым, что невольно захотелось стать при ней этаким ангелом, не требующим ничего взамен.

Быстро обдумав создавшееся положение, я самовольно взял на руки спящего отрока и понёс к выходу из гримёрной.

– Пойдёмте, Лилия Святославовна. Пойдёмте. Не хотите в экипаже – значит, будем идти пешком! – Упорства в достижении целей мне было не занимать.

Девушка с картины сначала испугалась, но вскоре благодарно последовала за мной:

– Юрий Эрастович, вы… вы – золото! – А мне было приятно. Хотя, если бы в тот момент она обругала меня последними словами, моё отношение к ней всё равно бы не поменялось…

Лиговка. Набережная Обводного канала

Мы прошли по Лиговской улице, бывшей набережной Лиговского канала, и добрались до Обводного. Район считался неблагополучным. Была ночь. И пришла осень – а осень в Петербурге не та же самая, что осень в Париже. Но мне было всё равно. Я с благодарностью нёс свою ношу, как будто это и не представляло для меня особенного труда. Хотя, признаться, путь оказался не таким близким, как я полагал. Но артистка всю дорогу напевала Святу что‑то вроде колыбельной и улыбалась. И мне этого было достаточно.

Доходный дом на Рузовской улице

Приблизившись к парадному, она продолжала показывать мне дорогу и придерживала дверь, пока мы со Святославом пробирались внутрь. Самым тяжёлым было подняться по лестнице. Ведь съёмная комната располагалась на последнем этаже. Но я набрал в лёгкие побольше воздуха и предпринял последний рывок.

Была уже глубокая ночь. В тусклом свете свечи я заметил единственную кровать посреди тёмной, почти пустой комнаты – примерно такой же, как у меня сейчас. Укладывая Свята, я огляделся кругом и понял, что рядом, вероятно на боку – иначе не поместиться – будет спать и его мама. От этой бедности и беспросветности у меня защипало в глазах… и я сердито прокашлялся, подбирая слова.

– Общество для пособия нуждающимся литераторам, председателем которого я являюсь, назначит вам необходимое содержание с завтрашнего дня! – Говорить официальным языком мне было проще… А потом добавил:

– Лилия Святославовна, я не предлагаю вам ничего сверх того, что предложил бы другому нуждающемуся. Будь на вашем месте Гончаров, Лесков или сам граф Лев Николаевич Толстой! Наше общество для того и создано. Вы просто должны согласиться…

– Спасибо, конечно, но мы как‑нибудь сами, – был ответ.

Однако я уже решил бороться за права этой женщины – если нужно, даже с ней самой! После чего моя решимость, вероятно, начала передаваться и ей:

– Или вы думаете…

– Уверен! – перебил я.

– А вы, как нельзя кстати, со своим предложением… Завтра встал бы вопрос: выселят или не выселят отсюда за неуплату… – Она бросила взгляд на часы, которые показывали уже больше полуночи. – Кстати, уже сегодня… Взгляните на время! Так что спасибо вам большое…

Я понимал, что пора уходить и что это некрасиво – принимать меня у себя в столь поздний час.

– А… Простите великодушно. Сейчас. Уже ухожу. Конечно… – Но одновременно хотелось продлить каждый миг, проведённый с ней. И когда я нехотя сделал шаг к двери, бросив взгляд на стену рядом с часами, замер на слове. В полумраке ночи на меня смотрела прекрасная незнакомка с портрета Крамского.

– Ну что вы, не извиняйтесь, это я должна просить прощения… Что не имею возможности принять вас, как подобает! – тем временем говорила она.

А я подошёл ближе и даже разглядел на портрете подпись художника – да, это та самая картина! Отвести от неё глаза было не легче, чем от живой писательницы и артистки. Но я сделал над собой усилие. Опомнившись, полез за пазуху, достал из кошелька все деньги, какие были с собой, и положил ассигнации на полку под чудесным изображением.

– Лилия Святославовна, Лиля, этого хватит пока, я думаю…

– Что это? – не поверила она.

– …А вся необходимая отчётность будет в исправности, уверяю вас, – продолжил я. – Всё будет хорошо! – Поцеловав её руку и не дав толком опомниться, я развернулся и быстро вышел за дверь.

Потом столь же стремительно сбежал вниз, преодолев все четыре лестничных пролёта, как молодой мальчишка. В груди громко стучало сердце. Пока я тихо размышлял о новых, нахлынувших на меня чувствах. Дело в том, что близок с женщинами я прежде не был. Любви никогда не испытывал. А теперь не мог понять сам себя, разобраться, что же со мной творилось. Острая жалость терзала моё сердце. Но глубокая нежность грела душу. А смелость и решимость окрыляли и придавали сил.

Будь Казанский собор сейчас открыт, я бы бросился на колени перед чудотворной иконой и просил указать мне путь, по которому буду идти вместе с ней. Но Невский, до которого я добрался совсем уже в ночи, из‑за привычной нашей непогоды оказался почти пустым. Двери церквей были закрыты. А случайные прохожие шарахались от меня словно от городского сумасшедшего. Так, должно быть, я и выглядел тогда. Слоняясь по улицам имперской столицы, не разбирая дороги и лишь приговаривая, крестясь: «Спаси, сохрани и помилуй Лилию, грешную, и сына её, Святослава!»

II. АНГЕЛЫ И БЕСЫ

Много воды с тех пор утекло, но живы мы, пока память жива…

Между Оллинпяя и Келломяками

Впервые с Русской Финляндией я познакомился почти тогда же. Первопроходцем в деле освоения этих территорий среди жителей нашей тогдашней столицы был мой хороший знакомый, Роберт Карлович Бергман. Учредитель Финляндского лёгкого пароходства, организатор зимнего трамвая по льду петербургских каналов, а также трамвайного движения в Севастополе и электрического фуникулёра в Нижнем Новгороде, владелец спальных вагонов на железнодорожной ветке до Гельсингфорса – нынешнего Хельсинки, и прочая, и прочая.