Русский испанец. Книга вторая. Мара

– Понял. Я буду держать тебя в курсе, Марина!

Ной пришёл в себя и долго отсыпался у себя в спальне, а потом закрылся у себя в мастерской, и я не мешала, зная, что ему надо побыть одному и подумать, рисуя портреты или сочиняя очередное художественное произведение в виде стиха или прозы. Лишь в его рисунках или творениях отображались те эмоции, которые ему нужно было излить на холсте или на бумаге. Талантливые люди обычно так и поступают: уединяются и делятся эмоциями с живописью, письмом, музыкой или поэзией. Казалось, в нём есть все эти таланты, и он каждому старался отдать частичку себя наедине с самим с собой.

– Да, мамочка! – по параллельной звонила мама. Я слышала, как она плачет и моё сердце разрывалось на части. – Не плачь! Зачем ты плачешь? Я сейчас еду к нему! Я тебе сразу позвоню! Доктор сказал, что ему уже хорошо. Всё, мама, я занята, мне звонят.

– Да? – звонили мне уже из администрации арендодателя. – Ну и что? Естественно, заплатим. Вышлите мне расчёт. Мы меняем офис. Какая вам разница? Что с реквизитами? Ну так новые вышлите мне сейчас и всё, это сложно? Всего хорошего! – злилась я вслух. – Бараны! – Крис молчал все мои диалоги и страховал мой руль, если я зависала.

В клинике нас встретил доктор. Я шла по длинному коридору к Саше, которого не видела два дня, и не знала, что ему сказать. Меня одолевали мама и отец, которых он не хотел видеть и не хотел видеть никого. Их не пускали к нему. Более того, он не допускал к себе персонал и кидал в них предметы. Он отказывался кушать и капризничал. Доктор говорил, направляясь в палату о том, что Саша вполне быстро восстановится, что у него небольшой шов, и что через неделю он будет прыгать по зелёной травке, но его агрессия ещё не ушла, потому что это последствия его длительного запойного состояния. Я шла, как в тумане, из последних моральных сил, которые полностью отдала Ною.

Саша тихо лежал в палате под капельницей и смотрел в потолок. Он был закрыт простынёй до подбородка. Я не стала смотреть, что под ней, хоть и представляла последствия ударов, которые ему наносились. На лице была разбита губа, которая слегка опухла, правая скула была разбита, на шее виднелись синие следы от чьих-то пальцев. Его веки дёрнулись, когда я подошла к нему и взяла руку. Он увидел меня и молчал, но не выгнал.

«Осторожно, он бросает предметы в персонал!» – вспомнила я слова доктора. Мы молчали. Я смотрела на его лицо и вглядывалась в глаза, которые любила до сих пор, и не могла сдерживать эмоции. Он не смотрел на меня.

– Саша, поговори со мной! Как ты себя чувствуешь?

Он не отвечал. Я понимала, что он провалился в бездну и ему надо время, чтобы оттуда выбраться, но как долго это он сможет сделать, зависело от него. Я сжимала его руку, а он не отвечал мне. Мне было страшно и больно видеть его абсолютно безучастным ко всему. Если Ной умел и находил путь к своему исцелению, то его брат с невероятно сложной натурой мизантропа, бунтаря и нонконформиста протестовал против себя и всех вокруг, тем самым ещё сильнее закапывая себя как можно глубже.

– Саша, ты можешь мне звонить или писать. Я тебя разблокировала. Как захочешь, позвони мне, хорошо? Сожми мне руку, если согласен? – попросила я, и даже сейчас он бунтовал со мной, едва и чуть заметно, сжимая мою ладонь. – Хорошо, я буду ждать твоего звонка.

Я погладила ему лоб и провела пальцами по волосам. Он слегка вздрогнул и продолжал упорно молчать, хотя его состояние было вполне нормальным. Он чётко ориентировался, глаза у него выражали эмоции и были живыми и настоящими, в нем чувствовалась внутренняя пружина, готовая в любой момент развернуться к действиям, он понимал, что от него хотят, мог говорить и всё слышал, ну и всё на этом. На контакт он не шёл.

– Саша, ты почему ничего не ешь? Давай я тебя покормлю? Давай? – заглянула я ему в глаза и увидела в них согласие, потому что он слегка моргнул веками. Рядом стоял лёгкий суп и компот из сухофруктов: обычный рацион после хирургических операций. Я постелила салфетку ему на грудь. Он так и продолжал не проявлять ко мне никаких эмоций и действий, смотря прямо в стену.

– Открой рот, Саша, давай ложечку. Вот так, мой хороший, давай, я покормлю тебя! – он открыл рот и уже этому я была счастлива, насколько тяжело он шёл на контакт. – Давай ещё две ложечки и всё. Потом попьёшь компотик, хорошо?

Он послушно выполнял мои просьбы, продолжая смотреть в пустоту.

– Ну вот, хоть немножко поел. Что ты ещё хочешь, Саша? Скажи мне.

Он молчал, лишь держал мою руку и не отпускал.

– У тебя болит что-нибудь? – спросила я. – Сожми мою руку, если тебе больно, – повторила я, хотя он мог ответить, но молчал. Он её не сжимал. Я понимала, что он сидит на обезболивающих и что, скорее всего, любая боль купируется, но я должна была с ним хоть о чём-то поговорить.

– Хорошо! Я тогда пойду. Я посмотрела на тебя и мне спокойно. Ты мне позвони! – сказала я ему, собираясь уходить.

– Иди сюда! – вдруг он позвал меня привычной для него фразой.

Я взяла его лицо в ладони и поцеловала в губы и глаза, прижав его к себе. Слёзы душили меня.

– Саша, мне надо уходить. Сейчас врач придёт к тебе. Хорошо? Я ещё приду, когда ты захочешь, или скажешь мне по телефону, или оставь сообщение, и я приеду. Хорошо?

Я ещё раз поцеловала его в губы и вышла из палаты. Моя душа рвалась на части и дыхание почти остановилось, глядя на него. Немного постояв у палаты и оперевшись о стену, я пошла к выходу, где ждал меня Крис. Мы ехали с Крисом уже обратно. Теперь он вёл машину, задавая скорость и ритм нашему эскорту из трёх кроссоверов, которым все уступали дорогу. Мы неслись на сумасшедшей скорости, не обращая внимание на правила, и Крис прекрасно управлял моей «бэхой», по десять раз перестраиваясь. Казалось, что он был каким-то гонщиком.

Опять позвонила мама. Я понимала, почему Саша не хочет видеть её и отца: она будет плакать, задавать кучу вопросов ему и врачам, отчего будет ещё больше страдать и сляжет, увидев его с разбитым лицом под капельницей. Отец был другим: он надменно смотрел в глаза, считая виноватыми всех, кроме себя, любимого, не принимал никаких оправданий и извинений. В его глазах всегда читался укор, упрёк и выговор, который уже всем вынес, а если он ещё и злился, то все эти милые качества умножались на два, и было вообще страшно к нему подойти. Сашу он сильно любил, поэтому любой его безответственный поступок воспринимал, как свой личный, поэтому сверлил сына безумными глазами, в которых не было ни капли сожаления. Саша должен был держать ответ либо играть с ним в шахматы, чтобы хоть как-то его успокоить.

– Да, мамочка? – ответила я, слыша, что мама плачет. – Мама, ему намного лучше. Он поел немного и успокоился. Я говорила с врачом, который был доволен его состоянием, – говорила я ей, чтобы хоть немного её успокоить. – Через неделю он будет в полной форме. Ты не волнуйся. Я не знаю, почему вас не пускают. Там какой-то карантин по ковиду. Да! Опять обнаружили у кого-то по тестам! Вам лучше оставаться дома. Я сама его буду навещать и уговорю вам позвонить. Мама, пока. Целую!

Я откинулась на спинку кресла, держась за голову. Силы покидали меня.

– Крис, включи Zerrid, – попросила я Кристиана. Сейчас только этот рэпер ярко подчёркивал моё состояние. Крис понимая моё состояние, включил рэп на всю громкость, и мы ехали под его ритмы. Останавливались на перекрёстках и на нас со страхом смотрели из машин зеваки, видя сзади кортеж из кроссоверов. Теперь мне никто не махал в окно и не пытался привлечь моё внимание. Мы быстро поднялись на сорок пятый этаж и разошлись с Крисом по-разным апартаментам: я к Ною, а Крис – в соседнюю дверь личной охраны. Меня встретил Ной с кистью в руке:

– Я нарисовал твой портрет! – сияющими глазами сказал он.

– Так быстро? Показывай! – улыбнулась я. – Ооо, ну нет, ты что, Ной! Я не такая красивая в жизни! – целуя его в плечо, я дала оценку очередному шедевру.

– Я хочу именно этот портрет разместить на самое видное место на выставке, – с задумчивым взглядом ответил он. Выставка должна была состояться в конце недели и была приурочена «к закрытию сезона», который сам придумывал миллиардер Ной для развлечения себя и богатой публики.

– Ты ничего не понимаешь! Ты такая! Ты просто стоишь не под тем углом и не с той стороны! – начал таскать он меня из угла в угол. – А теперь посмотри! Видишь разницу? – положил он мне свой квадратный подбородок с ямочкой на плечо. Я улыбалась, смотря на свой портрет, и не знала, что сказать, так как не видела разницу.

– Мне кажется, ты переборщил с губами! У меня нет накаченных ботоксом губ. У меня настоящая припухлость, а здесь виднеются бугорки над верхней губой. Посмотри, какие у меня губы! – вытянула я их в трубочку. Достаточно было одной простой фразы, чтобы Ной тут же вспыхивал от желания как спичка: он всё бросал, хватал меня и уносил куда-нибудь, чтобы опять любить.

Мы уже легли спать с Ноем в его большой спальне под одеялом, и я почти засыпала, как снова позвонил отец Саши. На часах была полночь. Ной включил на громкую связь, не пытаясь от меня прятаться.

– Алло? Ной, есть минутка? – нервно спросил отец, а я приготовилась услышать литературную пьесу двух аристократов, эстетов и знатоков филологии.

– Если это срочно, то слушаю. Иначе, давай до завтра. День был напряжённым. Что-то случилось? – небрежно ответил ему Ной.

– Да нет, ничего страшного. Просто не спится что-то. Думал вот, позвоню узнать, как вы там с Мариной. Всё ли ладно?

– У нас всё хорошо. Марина занята своей работой, я – своей. Не всегда есть время на долгие беседы. Да и о чём говорить? Ты же знаешь, жизнь бизнесмена не особо увлекательна для слушателя.

– Не скажи, не скажи! Жизнь любого человека увлекательна, если уметь её видеть. Ладно, не буду настаивать. Признаюсь, позвонил я вот по какому поводу. Ты, наверное, уже догадываешься?

– Испанец? Что на этот раз? Проигрался в карты? Или опять влез в какие-то долги? Или мне надо его вновь искать по борделям?

– Почти угадал. Да! В общем, связался с какой-то сомнительной историей. Мне кажется, ему стоит найти себя. Это же как у Лермонтова: «Тогда я буду в силах жить!»

– И ты, конечно же, собираешься ему помочь? Ну сколько можно? «Сколько раз твердили миру…» неужели ничего не изменилось? И всё будет повторятся бесконечно? Это как у Экклезиаста: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем».

Я улыбнулась их беседе, продолжая слушать, лёжа у Ноя на плече.

– Знаю, знаю… Ты считаешь, что я его разбаловал своей мягкостью. Может, и так. А что я могу поделать? Он же мой сын. Каким бы он ни был. Но что я могу поделать, Ной? Сердце кровью обливается, когда вижу, как он страдает. Это ведь как у Высоцкого: «И пусть качает крыльями удача, а если другом стал тебе отец – считай, что ты родился в рубашке!»

– Страдает? Он страдает от собственной безответственности. А ты лишь поддерживаешь в нём это инфантильное состояние. У Достоевского на этот счёт то же имеются размышления, помнишь?

– Ну, хорошо, хорошо… А что ты предлагаешь? Бросить его на произвол судьбы? Возможно, ты прав. Но мне всё равно больно смотреть, как он катится по наклонной. И как я могу остаться в стороне?

– Не бросить! Просто перестать решать за него его проблемы. Пусть сам несёт ответственность за свои поступки. Это единственный способ заставить его повзрослеть. Если он вообще способен на это, конечно. Может, хоть тогда он что-то поймёт. Знаешь, «если долго мучиться, что-нибудь получится!»

Иногда мне казалось, что Ной откровенно иронизирует над отцом, потому что их пикировка всегда кончалась победой Ноя. Отец не мог его переубедить или дать совет. С Ноем это не работало. Он не нуждался ни чьих советах и нравоучениях. Ной переплюнул их всех в этой жизни, поэтому мог выбрать для себя роль капризного ребёнка и принимать решения за всех.

– Не знаю, Ной… Я всё ещё надеюсь, что в нём проснётся совесть. Что он поймёт, что так дальше продолжаться не может.

– Надежда умирает последней. Но, по-моему, в его случае, она уже давно испустила дух. Я не хочу быть жестоким, но иногда, как говорится, «горькое лекарство лучше сладкой лжи». Меня всегда в тебе удивляла исключительная особенность не замечать всё вокруг, а только мечтать о своём чаде, навешивая на него лавры победителя, – начал злиться Ной. – Твой сын бросил на днях, скажу точнее, продал мне свою жену, бросил своих детей, заставляя её сдавать ДНК, чтобы ему было хоть немного полегче, если он убедится, что дети в конце концов его, и он с облегчением глубоко вздохнёт, играя с тобой в шахматы. Он связался с отрепьем из подворотен, которые его напичкали дурью и отбили ему все внутренности, причём он опять не упускает возможности проводить время с грязными женщинами у себя в офисе на глазах беременной жены. Мне уже просто не хватает сил, чтобы снова, расставив руки в стороны, не удивиться вашему семейству, от которого я изрядно устал. И ты настолько увлечён заботами о своём сынуле, что даже не поблагодарил Марину, которая его спасла и пришла вовремя, и меня, который подарил ему литр крови, опять же, спасая его. Мы все думаем о твоём Саше, все дружно его спасаем и ждём, когда у него проснётся совесть! Вот и всё! Я не прав?

– Возможно, ты прав. Возможно…. Но мне всё равно больно смотреть, как он катится по наклонной. И как я могу остаться в стороне? Мне и ему нужно время, чтобы всё обдумать.

– Обдумай. Просто, если ты опять решишь ему помочь, помни, что ты тем самым не помогаешь ему, а лишь продлеваешь его мучения и заставляешь страдать его близких. Твоя доброта граничит с наивностью. Не позволяйте ему этим злоупотреблять!

Ной закатил глаза и тяжело выдохнул. Отец продолжил:

– Спасибо, Ной. Я ценю твою заботу. Я подумаю над твоими словами. Ах, да, совсем забыл. Как там твоя выставка? Всё идёт по плану? Много посетителей ожидаешь на закрытие сезона?

– Работа кипит. Стараюсь, чтобы всё прошло на высшем уровне. Придут все наши постоянные клиенты, коллекционеры, критики… Ну и надеюсь привлечь новых ценителей искусства. Всё же «искусство принадлежит народу», как говорили когда-то.

– Ты всегда умел устраивать впечатляющие мероприятия. Горжусь тобой. Ты же знаешь, как я ценю твой вкус и чутьё на талантливых художников. Марина помогает тебе с организацией?

– Марина всегда рядом, её поддержка бесценна. Она, как мой главный советник и критик. У неё отличный вкус и понимание прекрасного. Мы вместе выбираем работы, которые будут представлены. Даже в хаосе и неразберихе она мне как надежда. Я её люблю и пусть она будет моей любовницей, как все судачат, но моей. Мне больше ничего не надо. И помни, я не отдам её вам. Уже поздно. Ты со своим сыном всё сделали для этого, чтобы она правильно сделала свой выбор. Вы оба стали для неё тем триггером, который подсказал ей верное решение, и теперь она спокойно живёт и радуется жизни. Лишь в этом ваша заслуга. Вот и всё!

– Это самое главное, чтобы в семье были взаимопонимание и поддержка. Слушай, а что за выставку ты организуешь? Какая тема?

Ной качал головой, раздражаясь от затянувшегося диалога.

– Посвящена молодым современным художникам. Хочу дать им возможность заявить о себе. Они полны таланта и энергии, и, думаю, «в тихом омуте черти водятся».

– Замечательная идея! Молодым талантам всегда нужна поддержка. А когда у тебя закрытие сезона? Я бы хотел приехать, поздравить тебя лично.

– В конце следующей недели. Официальное открытие – в пятницу вечером.

– Спасибо, Ной. Обязательно приеду. Но, признаюсь, звонил я не только по поводу выставки. Ты же знаешь, как я переживаю за Сашу. А пока, удачи тебе с выставкой. Надеюсь, всё пройдёт успешно. И спасибо тебе, что ты есть. Я всегда тебя любил.

– Всего хорошего! – отрезал Ной и ушёл в мастерскую, играя желваками.

Я

Неделя пролетела незаметно. Подготовка к выставке шла безумными темпами, и Ной сам задавал ей свой особенный ритм, который сам же придумывал на ходу. Ещё обещал приехать и быть на выставке его «африканский» старший брат Райан из Йоханнесбурга. Разница у них с Ноем была четыре года. Они были родными только по матери. Когда погибла их мать, Райану было 12 лет, как и мне, когда я осталась без мамы. Двух мальчиков, Ноя и Райана, воспитывал отчим. Мне было удивительно, как отец Саши мог претендовать на Ноя, зная, что его отчим был довольно влиятельным чиновником и мультимиллионером. В их семье жила какая-то неведомая для меня тайна, и теперь я стала частью этой загадочной семьи, родив им в будущем племянников. Больше о Райане я ничего не знала и не интересовалась, как и о его жёнах, любовницах и детях.

За десять дней я немного поправилась, и мои формы немного округлились. Если пару месяцев назад я приехала в Штаты «зелёной селёдкой», то сейчас, мне казалось, что я расцвела, поэтому нравилась себе в зеркале. У меня был особенный период беременности, когда ещё не было большого живота, а был лишь намёк на него. Лицо стало более женственным и подтянулись скулы. Мой взгляд искрился дьявольским огоньком, отражая радость и неудержимый смех, которые теперь всегда меня сопровождали. Губы налились и стали пухлее, поэтому Ной рисовал их новые формы. И потом, я постоянно покусывала губы, чтобы не рассмеяться и не выдать себя, играя с Ноем, от этого они всегда были ярко-розовыми.

Почти на два размера округлилась грудь, которая стала невероятно чувствительной настолько, что я не могла носить одежду – соски предательски выделялись даже в лифчиках, а грудь приходила в какое-то невообразимое движение при виде мужчин, отчего я ловила их многозначительные взгляды. Волосы заиграли новыми красками: они стали тяжелее и более блестящими без всяких масел. Бёдра значительно округлились, и все мои вечерние платья, которые раньше немного висели на мне, стали обтягивать и подчёркивать сексуальные формы, которые соблазнительно двигались при каждом движении. Ноги стали стройнее и рельефнее за счёт ярко выраженной округлости мышц голени.

Я стала больше замечать взгляды мужчин на улице и среди охранников Ноя, которые оборачивались и замирали, разглядывая меня, но никто не подходил. Все боялись, вернее, боялись Ноя. Иногда я слышала за спиной тихие реплики охранников, разговаривавших с Кристианом, которые похлопывали его по плечу и выражали зависть тому, что он был самым приближённым ко мне из всех них. Отчего Кристиан очень смущался.

КРИСТИАН

Кристиан стал для меня «лучшей подружкой» – так я обозначила его статус. Я не воспринимала его как своего телохранителя или охранника. Мы подружились и стали друзьями, разговаривая абсолютно на любые темы. Я не стеснялась его, а он меня. Он жил за стеной, в апартаментах личной охраны, потому что я убедила Ноя, что так будет лучше для меня:

– Ной, он мотается на метро и автобусах в другой конец города! А он мне нужен здесь и сейчас, чтобы был под рукой! И потом, его могут побить в этом метро! Там крысы бегают! Он после крыс едет к нам! Это же ненормально! – настаивала я. Ной соглашался и не спорил со мной.

Кристиан поселился в апартаментах для персонала с площадью 60 кв. м с большим обзорным окном с видом на Гудзон. Я всего лишь раз заглянула в его квартиру, чтобы убедиться, что у него всё есть. В квартире были: большой, обволакивающий модульный диван, расположенный таким образом, чтобы максимально использовать вид из окна; низкий журнальный столик из дерева и металла; удобное вращающееся кресло; плоский телевизор с большой диагональю, закрепленный на стене; большой пушистый ковер в гостиной; кухонный остров с барной стойкой, где установлены стильные барные стулья; встроенный холодильник, духовка, микроволновая печь. Я прошлась, везде заглянула и меня всё устроило. Ной исправно платил Кристиану, а я ему перечисляла немного денег на телефон и карту, не принимая возражений:

– Нет, Кристиан, это моё решение, и всё! Перестань! Ты молодой парень, тебе нужен прикид и туса!

Его холодильник ломился от еды, которую я ему заказывала, и бонусом всякие хот-доги, пиццы и энергетики. У него был целый арсенал косметических средств и мужской парфюм, который мне нравился. И я ему запрещала подстригаться или всё сбривать, как это любили делать Ной и Саша. Разрешала ходить ободранным и рваным:

– Даже не вздумай коротко стричься, Крис. Тебе не идёт! Зачем ты опять побрил налысо лицо? Ты понимаешь, что ты Зевс или не понимаешь? – ругала я его каждый раз, когда он утром садился в машину чисто выбритый. – Ты сразу стал некрасивым!

Крис лишь улыбался своими весёлыми глазами. На нас с Кристианом постоянно оглядывались и смотрели с восхищением, потому что наша пара была невероятно красивой, и никто не догадывался, что он мой телохранитель. Я видела нас в отражениях витрин и зеркал. Некоторые даже нас фотографировали, и потом я читала о нас с Кристианом в газетах, показывая ему:

«Манхэттенский Мираж: Мара с греческим богом у пентхауса на Гудзоне! Нью-йоркская жизнь пленительной Мары, девушки, вызывающей восторг, трепет, владеющей испанским и недавно получившей море роз от известного миллиардера, продолжает удивлять! Супруга известного русского испанца привлекла всеобщее внимание, появившись в обществе привлекательного молодого человека – грека, чья красота, по слухам, больше напоминает картинку, созданную нейросетью, чем живого человека. Что это – светский жест или начало новой интриги? Нью-Йорк замер в ожидании подробностей!»

– Хоть бы ошибки исправили! – хохотал Ной, читая заметку в газете. И потом, я балдела от прикидов Кристина. Он всегда менял молодёжные образы, за которыми я не успевала следить. Всегда был в молодёжном тренде и в курсе всех молодёжных движений. У нас с ним разница в возрасте была всего три года, поэтому мы с ним понимали друг друга.

– Давай сходим в ночной клуб, – однажды предложил мне Крис.

– В смысле?

– Да это не тот клуб, где пилон. Туда, где молодёжная тусовка. Там все прыгают, а не танцуют, – и он мне показал, как тусит молодёжь. Друзья прислали ему видео, где он прыгал с ними под музыку. Я просто обалдела, понимая, как я отстала от настоящей жизни, живя с богачами. На видео полураздетые девчонки и он с молодым крепким парнем прыгали, слегка толкали друг друга плечами и руками, хохотали в голос и кричали под музыку. Клубная музыка была настолько ритмичная, что я уже запрыгала в машине под неё. Крис на видео был великолепен: мускулистое, подтянутое тело в рваной майке, увешанное чокерами и шнурами, волосы до плеч с лёгкой волной, которые прыгали вместе с ним в ритм, и вспотевшие тела – всё это будоражило моё воображение.

– Я же беременна!

– Ну и что, – так просто ответил Крис, – там много девчонок с большими голыми животами. Также танцуют и показывают всем свои животы. Это же имба для парня, если девушка беременна от него! – взахлёб рассказывал мне Крис о себе, а я смеялась над ним, отвешивая щелбаны по носу.

– Надо Ноя позвать с собой! Он любит всё такое! – ответила я.

Я настолько привыкла к Кристиану, что забывала о том, что он тоже мужчина, а когда вспоминала, то сразу смущалась и старалась не смотреть на него. Я садилась в салон, задирая платье, и скидывала шпильки, поправляя резинку чулок, а потом видела его робкие взгляды и натягивала платье до колен, вцепившись в руль от стыда. Могла поправить лямки лифчика и сам лифчик, засунув руки под одежду, а потом вспоминала о Крисе и сгорала от стыда. Поправляла макияж, вытягиваясь всем телом к переднему зеркалу, и моя попа изгибалась так, что Кристиан сидел красный. Больше всего казусов было с ремнём безопасности, который мне всегда что-то перетягивал либо изворачивался так, что я не могла его застегнуть, и Кристиан распутывал его и застёгивал мне, уткнувшись в грудь. Я кусала губы, чтобы не засмеяться.

Кристиан каждый раз удивлял меня своими аксессуарами. Каждый новый день он надевал что-то новое, и мне было интересно, что это такое и что они означают. На нём висело все сразу кучей либо выборочно. Это были: минималистичные кожаные чокеры, гайтаны из плетеной кожи с серебряными кулонами разных форм, из черного шнура с бусинами. На руках: кожаные браслеты с металлическими вставками, из бисера и металла, браслет-паракорд и браслеты из каучука.

Больше всего мне понравился чокер из стали с застежкой со скрытой магнитной защёлкой. Крис показывал и учил, как он закрывается и открывается. В итоге он подарил мне его. И пока мы его разглядывали, почти обнявшись и наклонившись над чокером, перед окном бэхи выстроились охранники Ноя, с любопытством рассматривая, что мы там с ним делаем на его коленях. Когда я подняла голову и увидела, что охранники стоят с открытыми ртами, я махнула рукой с удивлением и отогнала их, но сцена выглядела пикантно: все видели, что я что-то делаю со штанами Криса, хотя он просто положил чокер на ногу, а я не могла сразу открыть магнитный замок. Крис вышел к ним красный, и они его подбадривали. Мне было смешно.