Русский испанец. Книга вторая. Мара

Он мне подарил браслет-паракорд, или «браслет выживания», как он говорил. Это был браслет, сплетенный из прочного и легкого нейлонового шнура, называемого паракордом. Потом он долго рассказывал историю его происхождения на испанском:

– Está hecho de paracord de nylon, que consta de varios hilos internos encerrados en una trenza de nylon. Tal paracord puede soportar una carga de hasta 250 kg., – рассказывал мне Крис, крутив браслет пальцами и наклонившись надо мной, а охранники, не зная испанский, уже неизвестно что понапридумывали и, конечно, доложили Ною.

(исп: Изготавливается из нейлонового паракорда, который состоит из нескольких внутренних нитей, заключенных в нейлоновую оплетку. Такой паракорд выдерживает нагрузку до 250 кг.)

– Что за секретики с Крисом? – неожиданно спросил Ной меня в спальне, целуя в шею. – Выглядело так, будто он украл у тебя поцелуй!

– Ты глупый, Ной! Он просто подарил мне браслет и чокер, вот, смотри какой! Видишь? Не украл, а подарил! Как тебе? Одень! Твои охранники просто бараны, которые не знают испанский. Мы с Кристианом не шептались, а разговаривали достаточно громко. Он мне рассказывал историю браслета.

– Ну, хорошо, хорошо! Я не ревную, я охраняю своё счастье! – смеялся он.

НОЙ

Ной меня вообще не ревновал ни к кому, и меня это удивляло. Он был настолько уверен в себе, что ревность казалась ему неким грехом, которого он избегал. Но был единственный мужчина, к которому он меня по-настоящему ревновал – это Саша. Других мужчин вокруг меня Ной будто не замечал.

Два сводных брата по отцу поражали своими познаниями в литературе: один говорил цитатами, другой наизусть знал всего Шекспира на двух языках, и оба играли в шахматы, как гроссмейстеры. Находясь в вечном соперничестве, они ругались, мирились, а сейчас уже откровенно ненавидели друг друга, и неизвестно, что будет дальше. Они оба избегали разговоров друг о друге и раздражались по этому поводу: Саша тяжело молчал, а Ной злился и выражал претензии в пустоту, махая руками. Догадаться об их родстве было совершенно невозможно. Они прерывали любые попытки заговорить об этом. Отец занимал нейтральную позицию, любя двух своих сыновей от разных женщин. К тому же мать Саши не знала о Ное всей правды, что ещё больше усугубляло ситуацию. Я решила потом наедине поговорить с Борисом, зная, что он наверняка всё знает и тоже скрывает, но Ной собрался после выставки решить все дела разом, в том числе поехать на осмотр к Борису со мной и решить вопрос о моей двойной фамилии, ругаясь с администрацией брачной конторы:

– Я не понимаю, почему она не может взять мою фамилию или хотя бы двойную? Объясните мне, пожалуйста! – он замолчал и слушал. – Ну и что? Она согласна, я тоже. Почему нет? Ваша печать – это только ваша филькина грамота и не более. Она сейчас моя жена и рожает мне много детей! – кричал он в телефон, а я смеялась в столовой. – Я так и не понял, почему нельзя, если все хотят мою фамилию? Давайте я вам дам денег, вот и всё!

По итогу он договорился, что через неделю мне поменяют фамилию или хотя бы сделают двойную через дефис. Я буду носить фамилию Саши и фамилию его отчима, которую Ной носит всю жизнь, и он от этого тоже злился.

– Почему она не может носить только фамилию Брэдли с шотландскими корнями 1617 года, где мы селились на восточном побережье от Ньюфаундленда до Мэна, Вирджинии, Каролины и островов, имея титулы и кланы, а должна носить несуразную фамилию Диарова с непонятным и странным происхождением каких-то кочевников? Я вашей конторе заплачу деньги! – возмущался он, а мне было смешно, потому что меня вообще никто ни о чём не спрашивал. Все всё, как всегда, решали за меня.

Отец тоже звонил Ною по поводу смены фамилии, и они почти поругались. Отец рассказал, что Саша категорически против развода, смены фамилии и разбил два окна в палате клиники, кинув стулья, когда узнал новость от отца по телефону. Саша ещё продолжал долечиваться до открытия выставки, на которую тоже решил приехать с родителями.

– Пока не вставит мне окна в моей клинике, пусть забудет о выставке, и ты тоже! И заплати мне за его лечение! Я буду за Марину бороться и не отступлю! Я предупреждал вас обоих! – рявкнул он отцу и ушёл в мастерскую.

«В общем, жизнь у меня началась весёлая!» – думала я, не зная, как реагировать на всё это. Я ни с кем из них не ругалась и предпочла, чтобы мужчины сами разбирались между собой, а я лишь принимала их позицию. К Борису Ной тоже собирался ехать со мной и «всё разузнать подробнее», как он говорил, потому что не верил до сих пор, что я беременна, отчего я смеялась над ним.

– У тебя просто припухлость, вот и всё! – доказывал он мне, а я умирала от смеха.

– Ной, не говори ерунды! Я даже не представляю, какие у тебя были женщины до меня с огромными животами и не беременные, – хохотала я, – килограммов по 200, что ли? Ты мне никогда не рассказывал о своих женщинах. Почему?

Он тут же менял тему либо переходил на шутки.

– Вот я и хочу всё узнать у Бориса в его женской клинике!

– Только не вздумай у него спрашивать про секс! – отвечала я.

– Почему? Для меня это самый важный вопрос, – удивлялся Ной с серьёзным видом.

– Потому что Борис придёт в ужас, когда узнает, что у нас с тобой секс по два раза в день! – смеялась я.

– А надо сколько?

– Надо один раз в неделю, и то не всегда, – объясняла я ему.

– Нет, я так не могу!

– Как же ты был до меня? Где твой гарем?

– У меня нет гарема! Это ты меня сделала таким неутомимым и завела мою шарманку. Теперь я мучаюсь! – хохотал он на весь этаж небоскрёба. Он на самом деле был неутомимым в постели и вспыхивал, словно спичка. Если Саша был сдержанным, мог терпеть и даже дразнить, не прикасаясь неделями, то Ной набрасывался как коршун и не знал границ. Когда он разглядывал жилище котёнка в виде огромного короба со всеми кошачьими удобствами и переводил на меня взгляд с хитринкой, я сразу понимала его желания:

– Нет, Ной! Только не в коробке! Ты маньяк самый настоящий! – хохотала я, убегая от него. – Это же домик моего котёнка, а ты всё опошляешь. Ты одержимый просто!

– Тогда выбирай, где, а то я порву твою футболку к чертям! – начинал он свои игры.

Не сказать, что я сильно страдала от любвеобильности Ноя. Мы с ним были на одной волне, и мне всё доставляло настоящее удовольствие даже два раза в день, потому что, будучи до двадцати восьми лет девственницей, я многое потеряла, а сейчас навёрстывала упущенное. Мой студент-муж боялся меня и только целовал как куклу в щёки, но больше всего любил пиццу с напитками за мой счёт. Вечерами я практически самоудовлетворялась, потому что видеть слюнявые неприятные лица своих друзей на себе мне было противно, предпочитая лучше перетерпеть. Видимо, просто не любила, пока не увидела Сашу и не могла уже владеть собой.

Два брата были практически одинаковы в сексе и оба могли любить долго и раз за разом, но Ной был сдержан в плане того, что хотя бы не пил и давал паузы на отдых обоим. Саша же мог любить бесконечно долго и медленно, не кончая часами, а если был подшофе, то, казалось, мог терзать до двух суток подряд. Я не понимала, откуда у них обоих было столько мужской силы. И не понимала, почему у них не было много детей с их безумной сексуальностью и темпераментом. Казалось, что у них должно быть по десять детей в каждом городе или селе на этой земле.

В моей голове всегда рисовались стереотипные картинки из сериалов и кино о том, как живут настоящие миллионеры: виделись в воображении пузатые мужики во фраках c золотыми цепями и подвесками в виде $, которые махали пачками денег у всех перед носом, носили цилиндры и трости. Наблюдая, как живёт в быту миллиардер Ной, моя картинка мира сразу рухнула.

Дома он всегда ходил босиком, в рваных джинсах и спортивных штанах, футболках или грязных рваных майках. Это был его домашний прикид. В таком виде он мог спуститься вниз на первый этаж, надев сланцы, и ругаться с кем-нибудь из администрации по поводу того, что его кнопка выключателя на сорок пятом этаже стала вдруг мигать, или беспокоился, накрыт ли его вертолёт на крыше и не сдуло ли брезент.

– Ной, куда ты собрался лететь на вертолёте? – спрашивала я.

– Никуда! Просто они зачем-то всегда закрывают выход на крышу и мне об этом не сообщают, – махал он руками.

Художник-Ной был тоже особенным. В его руках всегда были кисточки разных размеров, когда его посещало вдохновение. Он носился с ними по всей квартире и даже носил в зубах, чтобы что-то делать двумя руками. Кисти стояли во всех ёмкостях вокруг: кружках в столовой, вазах с цветами, бокалах, стаканах и даже за ухом. Иногда он устраивал целую лабораторию на кухне, размешивая краски и добиваясь нужного цвета. В общем – он творил!

Он приходил ко мне в комнату в грязной вонючей майке, замазанной краской, снимал её, целовал меня, потом уходил, забывая, куда её бросил. Я её выбрасывала, потому что она была никакая. Он находил ещё десять штук таких же убитых маек и футболок в своём двухкомнатном гардеробе. Он смотрел на работу в офисе тоже под другим углом. Это нельзя было сравнить со скучным прозябанием, как у Саши, едва выкраивающего пару дней отпуска, чтобы потом круглосуточно торчать в офисе, пытаясь догнать упущенное. У Ноя всё было совершенно по-другому.

– Самое главное – всё чётко планировать и никаких импровизаций! – отвечал он мне на мой вопрос о его распорядке дня в офисе. Имелось ввиду, что он на определённые дни планировал свою работу, приглашая всех своих директоров или партнёров, решая с ними все вопросы сразу. Да, это были для него напряжённые дни. Он уходил рано и приходил поздно абсолютно вымотанный. Он был увешан наушниками, проводами, телефонами и часами, как робот, а я это всё снимала, потому что он засыпал у меня на руках. Потом мог с лёгкостью «отодвинуть всё со стола рукой» и поехать, уплыть или улететь на неделю отдыха хоть куда, не задумываясь о том, что всё рухнет или встанет. Ничего не рушилось и не вставало. Он возвращался в офис, и всем доставалось, если не были выполнены его поручения двухнедельной давности. Видимо, Саша это и имел ввиду, говоря, что у многих рушились карьеры, и Ной не допускал недочётов. Так и получалось, что он умудрялся жить, совмещая и отдых, и работу, и не страдал от этого.

Однажды Ной поинтересовался, когда я его впервые заметила на рауте, и что почувствовала. Он был в шоке, узнав, что я услышала его смех ещё сидя в машине, когда мы ждали парковку, и сразу запомнила этот голос. Потом я заметила его, когда он стоял ко мне спиной во время концерта, отметив его фигуру и перстень на мизинце, когда Саша водил меня среди гостей. Его лицо и улыбку я отметила, когда он стоял в компании мужчин и о чём-то разговаривал, не замечая меня. И лишь на втором этаже виллы он улыбнулся мне среди толпы мужчин, и я уже поплыла от него, но я была с Сашей.

– Твоё приглашение на танец – это уже был финал нашей первой встречи, и я знала, что ты подойдёшь ко мне, – улыбалась я ему за ужином.

– А где был я? Какой идиот! Полный идиот! – сокрушался он. – Почему ты мне не дала знак и не сняла с мизинца перстень, или хотя бы кулаком ударила в спину?

– Как? Меня Саша держал клешнями и никуда не отпускал! Как ты себе это представляешь? Я подойду, такая, хлопну тебя по спине и скажу, мол, пошли в кусты? – хохотала я над ним, и он вместе со мной. – Мне бы Саша сразу оторвал голову или порвал на ремни! Ты что?

– Почему я? Тебя же многие хотели пригласить на танец? – не унимался Ной с допросами.

– А я не хотела с тобой танцевать, я хотела с тобой просто поговорить или погулять там же в парке. Я сразу поняла, что ты какой-нибудь поэт или композитор, поэтому нисколько не удивилась, что ты художник, вот!

– Какой же я дурак! Как я не мог это понять ещё тогда? Вот идиот!

– Что ты так ругаешь себя? Меня бы Саша всё равно не отпустил гулять с тобой по парку, хотя многие женщины гуляли там в компании мужчин, но только не меня. Поэтому всё равно у нас с тобой не было шансов.

– Почему ты не сказала испанцу?

– Как? Саша, я увидела вот этого мужчину и захотела его? – засмеялась я. – Он бы меня там же задушил при тебе, – снова засмеялась я.

– Он всегда всё портит! – с грустью сделал Ной вывод о своём сводном брате.

САША

С Сашей всю неделю было особенно сложно. Я ездила к нему каждый день в клинику. Ной практически закрыл глаза на мои визиты к Саше и терпеливо ждал окончания его лечения. Он не понимал, зачем я ему нужна после всего, что произошло между нами, но Саша заявил доктору, что будет общаться только с ним и со своей женой. Это было похоже на безумие!

– Как же они мне все надоели, кто бы знал! – сокрушался Ной, поднимая руку с кистью. – Это никогда не кончится! Как там у Кафки: «Из всех этих окон никто не выйдет, никто не заговорит с тобой, никто сочувственно не посмотрит на тебя. И ничего не случится».

Я дома молча делала Саше фруктовый салат, слушая Ноя, положив в пакет бутылку кокосового молока, которое любил Саша.

– Он пьет кокосовое молоко? – злился Ной, откровенно ненавидя своего сводного брата. – Как правильно сказал Антоша Чехов: «Он пил кокосовое молоко с видом человека, окончательно разочаровавшегося в русской водке и в смысле жизни вообще!»

Я молча улыбалась едким ремаркам Ноя и не провоцировала его, зная, что ни к чему хорошему это не приведёт.

Саша по-прежнему никого не хотел видеть, и родители не видели его до сих пор. Все его контакты были исключительно через доктора, который его оперировал. Больше он никого не подпускал к себе.

– Везите ему хотя бы кокосовое молоко. Он ничего не ест, – говорил мне доктор по телефону. Саша на следующий день после моего первого посещения написал в личку: «Приезжай!»

«Коротко и ясно!» – подумала я.

Всю неделю я рулила своей «бэхой» к Саше туда, а Кристиан вёз меня обратно, потому что я была морально вымотана. Кортеж кроссоверов уже был моими вечными спутниками везде после хвоста под Кинсбергом. Из разговоров Ноя и Кристиана я услышала, что Яна депортировали, Макс сидит под следствием с подачи Ноя, фрик вообще сбежал куда-то, его не могут найти, и Ной поднял всех на уши, чтобы его найти. Потом Крис мне рассказал, что женщину Светлану тоже взяли под стражу, так как она была последней, которая общалась с Сашей перед его операцией, и к ней возникло много вопросов у служб. Ной тоже подал заявление на неё в суд. Во всей этой ситуации кто-то откровенно подставил Ноя. Он сам лично взял ситуацию под контроль и был предельно разозлён, потому что считал, что они с Сашей не дрались, а всего лишь разговаривали, как друзья.

– Я не поставил ему ни одного синяка в тот день, – говорил он по телефону детективу, – мы просто стояли около машин и эмоционально разговаривали, вот и всё!

Я слышала все эти разговоры, молчала и не задавала никаких лишних вопросов. Во второе своё посещение Саша хотя бы смотрел на меня, но продолжал молчать. Я ему рассказала про сейфы и документы, которые хранятся у меня, и что сразу привезу их, когда ему понадобится. Говорила про родителей, которые обрывают мои телефоны и ждут новостей от него. Имя Ноя не упоминалось никак в наших диалогах. Я его сама с рук кормила салатом, и он пил молоко, укрывшись простынёй до подбородка, молчал и слушал. Я не пыталась его разглядывать или как-то вызывать на разговор.

В последний день перед его выпиской я как обычно приехала к нему, но его перевели в другую палату, потому что в его палате меняли окна, которые он разбил. Перед поездкой я уже не знала, что надеть в клинику, чтобы не смущать Кристиана и остальных мужчин своей обезумевшей за последнюю неделю грудью. Мне уже хотелось перебинтовать грудь бинтами или загипсовать её, чтобы не выделялись соски на людях, и чтобы грудь хотя бы не колыхалась при движении. «И это я ещё не начала кормить грудью!» – думала я, приходя в шок от самой себя.

Меня спасала только рука Ноя, которая без конца массировала её при каждом удобном случае, и, видя моё облегчение, он считал, что я сразу возбуждаюсь, поэтому тут же вспыхивал как спичка. А я не могла ему объяснить, что это из-за беременности, а не из-за него, который до сих пор не верил в моё положение. Из всей купленной Ноем одежды я нашла какую-то дурацкую розовую кофточку на верёвочках под грудью, которую бы никогда не купила. Но фишка кофточки была в том, что её можно фиксировать под любой размер груди, плотно перетянув грудь шнурками. Что я и сделала, долго копаясь с ней перед зеркалом и плотно перевязав грудь шнурками, завязав бантик сверху. Грудь немного поднялась вверх и успокоилась, и я вместе с ней.

Надев спортивные штаны и дурацкую розовую кофточку на шнурках, с торчащим сверху ядовито-розовым бантиком, цвет которого я терпеть не могла, я отправилась в «бэху», и села за руль, потому что в клинику я ехала сама, а назад морально обессиленной после общения с Сашей, меня вёз Крис. Мне ещё предстоял разговор с доктором по поводу поведения Саши и его выписки, поэтому я была рада, что затянула грудь верёвками и шнурками. Все мужчины вокруг меня были высокими, от 180 и выше, и все смотрели на меня и мою грудь сверху, тем самым всё видя с высоты своего роста, что меня всегда бесило.

– Мы его переселили в соседнюю палату до выписки. Он вот тут, – показал доктор палату Саши. – Не знаю, что на него нашло, но он ни с того ни с сего сперва выбил стулом одно окно, а потом и второе. Мы дали ему внутривенно успокоительное, и он спал всю ночь. Я утром его осмотрел. По анализам его хоть в космос отправляй! Здоровый крепкий организм, поэтому быстро восстановился. Вы можете уже завтра за ним приехать! Я позвоню Ною.

– Спасибо! Да! Позвоните Ною, и он его заберёт!

Я открыла дверь палаты. Саша сидел на краю высокой кровати и болтал ногами, будучи в одних плавках. На плечах было чётко очерчено несколько больших синих синяков, поясница оставалась целой, слева был зафиксирован большой пластырь, закрывая весь бок. Он был прекрасен, даже с синяками: каждый из них, словно мазок небрежного художника, лишь подчёркивал скульптурность его атлетической спины. Рельеф мышц играл под загорелой кожей. Широкие плечи плавно переходили в сильную спину, где каждая мышца говорила о силе и работе над телом. Он был немного шире Ноя в плечах, сказывался его статус спортсмена-пловца в прошлом. В нём была сила, красота и что-то дикое, первобытное. Лопатки слегка выступали, показывая его мощь, узкие бёдра придавали фигуре грацию и завершенность. Он повернулся, увидев меня, опустил кровать ниже, предлагая мне место рядом с собой, потому что все стулья у него забрали от греха подальше и сесть было некуда, кроме кровати.

– Привет! – улыбнулась я. Он улыбнулся в ответ, прекрасно себя чувствуя, и ему оставалось прокапаться ещё три раза до выписки. Я села рядом с ним на кровать и стала кормить его салатом и поить молоком.

– Саш, возьми сам молоко, попей, что ты как маленький?

– Ты стала красивой! – наконец он хоть что-то сказал за всю неделю.

– Я просто поправилась и растолстела, – улыбнулась я. Он взял мою руку и поцеловал ладонь, не отпуская её. Его прикосновения были нежными и лёгкими. Он посмотрел мне в глаза, и я опять поплыла, увидев их: «О боже, только не это! Эти братья меня сведут в могилу когда-нибудь!»

В его глазах было столько любви ко мне, что я не могла на него вообще смотреть. Во взгляде была такая сила, что я забыла, как дышать. В них не было злости, ненависти или ревности. Они были такие же, как тогда на отдыхе в первую нашу ночь: властные, пронзительные, словно рентген, они словно читали мои мысли, заставляя забыть обо всем на свете и подчиниться его воле. Сашу как будто обновили и перезагрузили, отчего я пришла в полный ступор и не знала, как мне себя вести с ним.

– Как твои синяки? Проходят?

– Я не вижу, посмотри сама, – не отрываясь, словно гипнотизируя, смотрел он на меня, немного повернув лицо, показывая место, где был удар в скулу.

– Почему тебе не наложили пластырь? – потрогала я его скулу пальцем.

– Я его выбросил. Зачем он мне? – говорил он своим томным, тихим, убаюкивающим голосом. Он держал за руку и продолжал смотреть на меня. Я услышала его тяжёлое, тёплое дыхание.

– Жена, Марина, я тебя по-прежнему люблю! – сказал он, подчёркивая свой статус и власть надо мной, и я поняла, что всё ещё впереди, и ничего не закончилось, а только начинается.

«О боже, дай мне сил!» – подумала я про себя. Я знала Сашу больше и дольше, чем Ноя, и знала, как Саша может «сломать» любую женщину, если захочет. Он будет доводить жертву до такого состояния, посылая свои невербальные сигналы, пока она сама, истекая от желания, не приползёт к нему, умоляя, чтобы он хотя бы погладил её по голове. В этом Саша был полной противоположностью Ною, вспыхивающему, словно спичка, готовому сорваться в любой момент и разорвать одежду в клочья. Саша же мог месяцами плести кружева намёков, сверлить взглядом, от которого по коже бежали мурашки, но никогда не переходить черту. Он был медленным огнём, таящим в себе неутолимую жажду. Именно эта выдержанность заставляла меня насторожиться: слишком выверен, слишком контролируем, слишком осторожен и проницателен. И именно эта медленная, мучительная игра делала его таким неотразимым. Я тонула в его взгляде, ощущая, как границы рушатся, а воля слабеет. Эта разница разрывала меня на части. Огонь Ноя манил своей простотой, а холод Саши пугал своей глубиной. Ещё этот вкрадчивый голос сводил меня с ума, и не в первый раз.

Он прижал мою ладонь к своим губам, постепенно переходя на внутреннюю часть руки, и тут же остановился, как будто специально дразнил. В науке соблазнения он был профессионалом, чувствуя женщин и их желания. И я вспомнила, как он делал это ранее со мной: сперва подпускал, дразнил, останавливался, а потом жестоко отталкивал, совсем не замечая, после чего я ходила как безумная, отчаявшаяся, злая и неудовлетворённая бестия.

– Саш, не надо! Я лучше пойду, – ответила я, ощущая, что мне становится трудно дышать. Напряжение в груди нарастало, и она предательски зашевелилась. Я чувствовала покалывание иголками в сосках, и они медленно стали каменеть.

– Боишься камер? – спросил он, а я вспомнила, что они должны быть, потому что это клиника и все следят за пациентами. Больше он не предпринимал попыток к сближению. Мы молчали.

Лишь перед моим уходом он слегка склонился над моей шеей, сидя со мной бок о бок на кровати, едва касаясь губами мочки уха. Я ощутила его тёплое дыхание. Он медленно и плавно потянул кончик шнурка на розовом бантике, который я едва завязала дома перед зеркалом, и тот послушно поддался его пальцам. Кофточка враз распахнулась на груди, как будто только и этого ждала, и неожиданно выскочил розовый напряжённый сосок. Я закрыла глаза от неожиданности. Дыхание остановилось. Грудь мгновенно, как назло, вздыбилась, выскакивая наружу. Я, прижав открытую грудь рукой, выбежала из палаты, как ошпаренная, и понимала, что Саша начал свою игру и охоту за мной.

«Ну и папочка! Сделал мальчиков!» – задыхаясь, побежала я в дамскую комнату, чтобы хоть немного прийти в себя.

«О боже! Я опять его хочу! Дурдом самый настоящий!» – чуть не плакала я, чувствуя трепет между ног, но мне надо было успокоиться и завязать опять эти ужасные шнурки, потому что на выходе меня ждал Кристиан.

«Приеду и выкину эту кофту! – злилась я. – Представляю, что папочка вытворял с женщинами в молодости, если два его сыночка могут так изощрённо сделать безумной любую женщину!»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ЗАКРЫТИЕ СЕЗОНА

Ной продолжал активно готовиться к выставке, погрузившись в её подготовку с головой настолько, что ночь перед выставкой провёл в галерее, периодически созваниваясь со мной. Я смотрела на него и не понимала, зачем ему это всё нужно: колоссальные расходы, напряжение, переговоры, приемы и многое другое, что оставалось за кадром, но у него были свои, скрытые от меня, мотивы. Производить впечатление ему не требовалось. Он сам был подобен этой показной роскоши, и люди преклонялись перед ним и без всяких демонстраций силы, но в то же время испытывали страх. Теперь мне стало ясно, что именно в нем внушало им опасения – его присутствие ощущалось повсюду в избытке. И он жил полной жизнью, используя каждый шанс.

Закрытие сезона предполагало свободные или костюмированные наряды и, соответственно, раскрепощённость и свободу. Всё, как любил Ной. Я занималась своим новым образом, думая над ним всю ночь, и придумала именно то, что долго искала, учитывая моё положение и состояние. Я решила стать богиней Афиной на закрытии и в очередной раз всех поразить своим новым образом.

Как раз такая модель идеально подходила моей груди под лиф платья. Лиф плотно облегал грудь, приоткрывая её боковые формы и делая образ откровенно сексуальным. Основная часть груди была полностью закрыта, а боковые стороны видны. К тому же, грудь держала форму и не теряла её, что придавало образу особую пикантность. Под грудью располагался широкий пояс с камнями и жемчугом, который подчёркивал фигуру, а многослойность платья скрывала живот. Мне привезли несколько платьев на выбор и туфли на шпильках к ним. Ещё одной изюминкой моего откровенного образа был разрез по ноге до самой талии.