Девочка из мёртвого города

— Костя!!! — успела взвизгнуть я до того, как у меня перехватило дыхание.

— Что такое? — спросил он.

Но я больше не могла говорить. Через несколько мгновений к Юре с баскетбола присоединилась Оля, ходившая в Северный на дзюдо. У неё было оторвано ухо, а по лбу расплылась огромная ссадина. Глаза её, как и у Юры, были безжизненными. И тем не менее, они оба смотрели на нас с Костей: так, будто сканировали нас, решая, что с нами делать дальше. На лестнице слышны были шаги других ребят, поднимавшихся сюда. Кого ещё мы увидели бы, если бы подождали ещё немного?

— Юля, давай за мной сейчас, быстро. На счёт «раз», поняла? — сказал Костя.

Я ничего не могла ответить: мышцы мои ослабели, и я чувствовала, будто бы Оля с Юрой одними своими глазами высасывают из меня душу.

— Пошли! — крикнул Костя и, схватив меня за капюшон кофты, потащил куда-то.

Юра с Олей бросились к нам, а вслед за ними и другие ребята, в которых я уже не успела узнать никого из знакомых. Костя открыл деревянную дверь и толкнул меня в комнату с белым кафелем. Сам он развернулся, чтобы запереть вход и не дать Юре с Олей добраться до нас. Я тем временем, остолбенев, смотрела на мэра — Михаила Юрьевича Гросовского, — возвышавшегося надо мной и простиравшего ко мне свои окровавленные руки. Я завизжала. Костя успел встать между нами, схватить мэра за одежду и оттолкнуть его, прижав к стене.

Всё, что происходило дальше, в моменте длилось целую вечность, хотя на самом деле заняло не больше минуты. Костя закричал от боли. Потом поднял нож и стал бить им мэра прямо в лицо. Он молотил, молотил и молотил по нему, пока от прежнего его облика ничего не осталось. Следом Костя повалил мэра на пол и продолжил наносить удары ему в голову. Я не хотела смотреть на это, но не могла отвести взгляд. В какой-то момент меня вырвало прямо на пол, а затем на меня нахлынула волна бессилия и отчаяния, и я заплакала, на какое-то время забыв себя от горя. Кажется, я даже бормотала что-то, пока Костя убирал тело убитого мэра в джакузи и накрывал его найденными в шкафах халатами и полотенцами, которые быстро пропитывались кровью там, где лежала голова бывшего градоначальника. Трудно вспомнить, что именно я говорила, но возможно это было как-то связано с моим желанием того, чтобы этот ужасный день поскорее закончился. За одно утро я потеряла всех родных и дорогих мне людей и увидела столько крови, боли и страданий, сколько не видела за всю свою короткую жизнь. И потому всё, чего я хотела теперь — это забыться сном и не просыпаться до следующего дня.

Увы, чтобы сделать это, мне нужно было успокоиться. Сама я этого сделать не могла, и Костя, когда, испробовав всё, отчаялся найти выход из этой комнаты, помогал мне как мог.

— Ну тихо, тихо, — говорил он, — Не плачь. Подыши, слышишь? Раз, два… Повторяй за мной, ну-ка!

Я пыталась дышать, но всхлипы мешали, никак не желая ослаблять свою хватку. И я снова заливалась горькими слезами.

— Ну тише, тише! Всё позади! Не переживай!

— Мы… Мы здесь умрём… — говорила я, пытаясь, но всё ещё не находя в себе сил принять это как данность.

— Нет! Не умрём, слышишь? Всё будет хорошо! Нас вытащат отсюда — обязательно вытащат. Ты же слышала, как мы с тем дядей говорили? У него там целая куча людей с автоматами, они скоро приедут и спасут нас, слышишь?

Поразительным образом последние слова его возымели эффект, и дрожь в моём теле чуть поутихла. Немного погодя я вытерла слёзы и снова смогла увидеть мир вокруг себя чётко и ясно. Взгляд мой упал на Костину руку. Она была перевязана белым бинтом, через который красным горошком проступали пятна крови. Мэр укусил его. Я вспомнила, что видела это так же ясно, как вижу сейчас эту забинтованную руку.

— А тебя спасут? — спросила я первое, что пришло ко мне в голову.

Чуть помедлив и тоже посмотрев на свою перевязку, Костя ответил:

— И меня спасут.

И голос его звучал слишком уверено для человека, обречённого на скорую гибель, а затем — на возвращение в обличии кровожадного монстра.

Немного погодя Костя постелил для меня полотенца и кое-какие тряпки, найденные в здешних шкафах, чтобы я могла прилечь. Сам он расположился под небольшим оконцем, которое нам приходилось держать открытым, чтобы в комнату поступал свежий воздух. Жаль, что я не смогла в это оконце пролезть, чтобы выбраться наружу. Выхода не было. За дверью, кабинете мэра, нас ждали обратившиеся в зомби ребята из Северного. Что с ними произошло, и как так получилось, что они все здесь погибли, оставалось загадкой и для меня, и для Кости. Впрочем, это было не самым главным. Гораздо больше нас занимал вопрос о том, как скоро за нами приедут люди Захара и приедут ли они вообще.

— Кто-нибудь обязательно приедет, — не переставал приободрять нас обоих Костя, когда я легла на пол и стала пытаться уснуть.

— А если нет?

— Без всяких если. Должны приехать. Должны.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. Пока никаких изменений нет. Не волнуйся, как только я почувствую, что умираю, то сразу уйду отсюда и не наврежу тебе.

— Я и не боюсь, — сказала я перед тем, как провалиться в сон.

Костя ещё что-то говорил, говорил и говорил, пока не понял, что я его уже не слушаю. И тогда звук его голоса стих.

Я проспала весь вечер, всю ночь, и проснулась только утром, когда уже рассвело. Из маленького оконца свет утреннего солнца в комнату почти не доходил, но даже того, что было, хватало, чтобы можно было видеть всё вокруг и ориентироваться в пространстве. Я потёрла глаза и вгляделась в то место, где я видела Костю в последний раз перед тем, как уснуть. Но его там больше не было. Вместо него с батареи свисал обёрнутый вокруг неё кожаный ремень, на полу лежало смятое полотенце, на котором он совсем недавно сидел, а рядом, чуть ближе ко мне, лежала толстенная тетрадь, раскрытая на предпоследней странице. Должно быть, его дневник, о котором когда-то давно говорила Ира. Впрочем, ни дневник, ни ремень на батарее, ни уж тем более полотенце на полу меня тогда совсем не заботили. К горлу вновь подступил ком, а глаза заболели от наворачивавшихся слёз. Холодный страх накрыл меня с головой. Я осталась одна. Совсем одна. И я понятия не имею, что мне делать дальше. Ещё чуть-чуть, и я бы совсем расслабилась, окончательно сдавшись и утонув в своих печалях.

Но вот — серия глубоких вдохов и выдохов, и вот я уже успокоилась и немного пришла в себя. Я подобрала с полу Костину тетрадь. Она была раскрыта на предпоследней странице. Я заглянула в неё, но в полумраке трудно было разобрать, что там написано. Поэтому я поднесла тетрадь ближе к глазам, сама встала прямо под оконцем и стала вчитываться в отрывок, специально выделенный в рамочку: будто бы он был написан именно для меня.

«Дневник свой я оставлю тебе, Юля. Ты же, вроде, должна уже уметь читать, так? Все мои записи тебе просматривать не обязательно — только этот отрывок, который я сейчас вывожу иссякающей ручкой на предпоследней странице, и который я оставлю открытым, когда уйду. Возьми эту книгу с собой и попытайся её сохранить. Для меня это очень важно, и я буду очень благодарен, если ты это сделаешь. Взамен я сделаю всё возможное, чтобы ты выбралась отсюда живой. Если доберёшься до города — найди Иру и отдай ей эту тетрадь. Мы с ней так и не попрощались, так что передавай ей привет. А впрочем, лучше покажи ей следующий абзац».

От этого абзаца мимо следующего шла стрелка, упиравшаяся в новый кружок, выделявший следующий участок текста.

План у меня примерно следующий: нужно собраться с силами, встать и для начала попытаться не упасть в обморок. Самочувствие серьёзно ухудшилась: температура переросла в жар и скоро, наверное, я начну терять сознание, а затем — стану совсем беспомощным. Ноги и руки, ослабевшие донельзя уже сейчас, совсем станут ватными. Нужно подняться и выйти наружу, обязательно затворив дверь. Там — каким-то образом увлечь за собой этих мелких мёртвых сорванцов, жаждущих крови, и отвести их куда-нибудь, где их можно было бы запереть, не дав вольготно разгуливать по дому. Так ты, Юля, сможешь выйти наружу, прежде прочего обыскав особняк как следует и найдя себе что-нибудь, при помощи чего ты сможешь защитить себя на дороге. Я пока не знаю, где я их всех запру, поэтому договоримся так: видишь закрытую дверь — не открывай её. Вот и всё. Как только найдёшь себе оружие для подстраховки — выходи на улицу и беги что есть сил к трассе, как я тебе уже говорил. Старайся не попадаться мёртвым на глаза и не шуметь. Видишь заражённого — обходи за километр. Да, и перед выходом подкрепись чем-нибудь: в холодильнике или в кухонных шкафах ты наверняка найдёшь что-нибудь питательное. Путь до города не близкий, и силы тебе понадобятся. Ну а я…

Как запру детишек, и, если не придётся для этого дать себя сожрать, пойду на улицу и постараюсь переманить на себя как можно больше тварей оттуда. Доведу их до трассы, а там — заманю в ближайшую лесопосадку и как-нибудь от них оторвусь. Звучит как фантастика, но почему бы не помечтать? Дальше, если всё получится, попробую найти машину. Если найду — вернусь за тобой, и мы вместе поедем в город. Там я отдам тебя военным и попрошу не убивать меня и дать в последний раз увидеться с Ирой. Думаю, свидание наше будет недолгим даже при самых лучших раскладах. Ну а потом — снова сяду за руль и, может быть, поеду в сторону дома, где я раньше жил, и где раньше жили мои родители. Я там давно не был».

Дальше записи обрывались, хотя на последней странице ещё оставалось много места. Теперь я знала, что, скорее всего, произошло с Костей, пока я спала. Ужасно признавать, но никаких особенных чувств по поводу его смерти я тогда не испытала. После вчерашнего дня, когда на моих глазах погибло столько людей, смерть перестала быть для меня чем-то шокирующим. Я потеряла маму. Потеряла дядю с тётей. Потеряла всех родных и близких. Я видела, как умирает тётя. Видела ребят из Северного, умерших и воскресших. Событий было столько, что моя детская психика была ими перекормлена и, попросту не успев всё переварить, отказывалась теперь воспринимать вообще что-либо новое.

Я ещё раз перечитала Костины заметки, выделенные в рамочку и в кружок. Они были написаны для меня, и с опорой на них я пыталась теперь составить план своих дальнейших действий. Если верить Косте, выйдя из комнаты он должен был увести куда-нибудь подальше мертвецов, ждавших нас в кабинете мэра. Подразумевалось, что он запрёт их где-нибудь в доме, и для того, чтобы избежать встречи с ними, я должна избегать закрытых дверей, потому что за любой из них я могу встретиться с оравой воскресших мертвецов, готовых съесть меня живьём. Далее мне нужно было найти какое-нибудь оружие, чтобы суметь себя защитить, а после — выбираться из дома и бежать к трассе, чтобы затем по ней отправиться в город. План звучал просто и понятно. Но было в нём и много неясностей.

Например, что если Косте не удалось запереть где-нибудь разгуливавших по дому мэра зомби? Что если они всё ещё там и только и ждут, пока я выйду и сама приду к ним в руки? Даже если их нет, то как быть с заражёнными на улице? Как я прошмыгну мимо них к трассе, ведущей в город? Ну хорошо, доберусь я до трассы. Но сколько мне придётся по ней идти, чтобы добраться до Тайшанска? Успею ли я сделать это до темноты?

Каждый новый вопрос пробивал брешь в моём самообладании. Хотелось снова накрыть лицо ладонями и расплакаться, вспоминая все ужасы вчерашнего дня. Все ужасы прошедших месяцев. И думая об ужасах, с которыми мне ещё только предстоит столкнуться.

Но вот — снова вдох, снова выдох, и я опять держу себя в руках. Я маленькая. Слабая. И совершенно беззащитная. Но это не повод сдаваться и «выбрасывать полотенце», как говорят боксёры. Стану ли я сильнее, если буду сидеть тут и лить слёзы, пока не опухнут глаза? Нет. Поможет ли мне грусть и ощущение полнейшей безнадёжности выбраться из этой западни? Нет. Только контроль. Только спокойствие. И немножечко инстинкта самосохранения. Только так. И у меня обязательно всё получится.

С этой мыслью я взяла Костину тетрадь, свернула её и засунула в карман своей потасканной кофты с капюшоном. Потом я подошла к двери и, приготовившись ко всему самому худшему, положила ладонь на ручку и повернула её.

Глава 5: "Гнев небес"

Комната встретила меня мерзким и затхлым запахом, к которому на четвёртый месяц с начала вымирания я должна была уже привыкнуть. Ожившие мертвецы бродят по планете. Естественно, что улицы городов и подъезды многоквартирных домов давным-давно пропитались смрадом гниющей плоти. Однако с сентября мы с дядей и тётей жили тут, в Надеждинском, докуда, как нам казалось, лапы смерти и общей беды не должны были дотянуться ещё очень и очень долго. Каждый день мы дышали свежим воздухом и совершенно не ценили эту роскошь. И вот — пожалуйста. Снова оно: вездесущее зловонье, скрыться от которого можно лишь надев на лицо импровизированную бандану из собственной одежды или медицинскую маску, пропитанную эфирными маслами.

Я натянула ворот кофты на нос и осмотрелась. Труп Лёши по-прежнему лежал в самом центре бывшего мэрского кабинета. Сам мэр лежал в ванной позади меня с пробитой головой и едва ли сможет когда-нибудь навести здесь порядок. На письменном столе у стены по-прежнему стояла радиостанция, по которой Костя вчера связывался с Захаром — человеком, обещавшим сделать всё возможное, чтобы вытащить нас отсюда. Сам Костя помощи так и не дождался: обратившийся мэр укусил его вчера, и уже к сегодняшнему утру Костя, если верить его записям в дневнике, едва стоял на ногах. Он обещал помочь очистить дом от зомби и настоятельно рекомендовал мне найти какое-нибудь оружие здесь, после чего без оглядки бежать в сторону города, всё ещё контролируемого войсками полковника Старкова. Так я и планировала сделать.

Прежде чем отправиться на поиски чего-нибудь острого, тяжёлого или, может быть, огнестрельного, я решила подойти к радиостанции на столе и попробовать нажать на ней что-нибудь, чтобы поговорить с Захаром или с кем-то ещё. Но увидев уйму кнопок, переключателей и регуляторов я поняла, что не справлюсь. Что скорее сломаю тут всё, чем свяжусь с кем-либо. Надежда была лишь на то, что Захар сам решит вновь выйти на связь с домом мэра, и тогда я смогу как-нибудь ему ответить. Но пока в динамике раздавался лишь шум помех и больше ничего.

Дальше я подумала, что могу покопаться в мэрском столе. Нельзя сказать, что я ожидала найти там что-то стоящее — то было просто детское любопытство, которое поначалу попыталось обуздать моё воспитание, отзывавшееся в голове эхом голоса матери, говорившего: «Брать чужие вещи нехорошо!» Позже разум возобладал, и я решила, что обстоятельства сейчас чрезвычайные, а значит — я могу позволить себе кое-какие вольности. В верхнем ящике я нашла кипу каких-то бумаг, лежавших там без всякого порядка. На них лежали разных размеров печати, а сами бумаги выглядели как важные документы. Удивительно, что ящик с ними не был заперт на ключ. Ящики в мэрском столе в принципе не запирались на ключ. Должно быть, мэр и не допускал, что кто-нибудь чужой когда-нибудь проникнет в его рабочий кабинет и станет копаться в его вещах.

Я закрыла верхний ящик, выдвинула нижний и ахнула. Там, на такой же стопке бумаг, на сей раз аккуратно разложенных по пластиковым файлам и папкам, лежал пистолет. На вид он был не больше игрушечных: таких, какими обычно играли мальчишки во дворе. Секунду поколебавшись, я взяла его и удивилась тому, как такая небольшая вещица может быть столь тяжёлой. Мне было десять лет, и едва ли я смогла бы совладать с каким-либо оружием вообще. Даже пластмассовый пистолет я держала в руке лишь пару раз за всю жизнь! Но теперь выбирать не приходилось. Либо я возьму эту штуку и выясню, как ею пользоваться, либо умру. Если я не научусь давать отпор зомби, они сожрут меня живьём и не подавятся. Потому нужно было что-то делать. Но что? С чего начать?

— Проснулась? — сказал хриплый, смертельно уставший голос где-то за спиной.

Меня будто бы ударило током. Я была уверена, что нахожусь в доме одна, и что Костя, если и не погиб в попытках запереть в какой-нибудь из комнат оживших ребят из Северного — моих давних друзей и подруг, — то наверняка ушёл отсюда куда подальше, чтобы не умереть здесь, а затем — снова не воскреснуть и не навредить мне. Однако теперь я ясно видела его, стоящим во весь рост в дверном проёме между мэрским кабинетом и лестницей, ведущей на первый этаж особняка.

— Живая? — снова спросил он, но я так и не смогла вымолвить ничего в ответ: все слова застряли где-то в груди, а разум застыл от испуга.

Выглядел он ужасно. Если бы он не говорил со мной, я решила бы, что он превратился и вот-вот набросится на меня, издав жуткий свистяще-кряхтящим звук, с каким обычно заражённые бросались на своих жертв.

Пистолет всё ещё был в моей руке. Я чувствовала его вес.

— Пошли, надо уходить, — сказал Костя и, хромая на залитую кровью левую ногу, поплёлся ко мне.

Я инстинктивно отпрянула, и лишь усилием воли мне удалось заставить себя не убежать прочь или не попытаться застрелить его из моей находки.

— Ты… Здоров? Ты не умер? — пролепетала я первое, что пришло в голову. Как обычно бывает в таких ситуациях, ничего лучше сущей бессмыслицы я сказать не смогла.

— Ещё нет, — ответил Костя, — но скоро — всё. Так что времени мало.

— Куда мы пойдём?

— К трассе. По пути попробуем машину найти. Если не получится — дальше пойдёшь пешком.

— А ты?

— А я не пойду.

— Почему?

Костя глянул на свою ногу. Потом — на руки, на которых я только сейчас заметила множество других ран, часть из которых были укусами.

— Это пистолет? — спросил он, кивнув уже на мою правую руку.

— Да.

— Где нашла?

— Тут, в столе.

— Молодец. Дай сюда.

Отдав Косте пистолет, я почувствовала некоторое облегчение. Раз оружие у него, мне уже не надо учиться с ним обращаться. Мне вообще можно теперь ни о чём не думать! Ведь со мною взрослый, а значит — всё отлично!

— Смотри, — сказал Костя, чуть наклонившись ко мне с пистолетом, — Вот тут снимаешь с предохранителя. Здесь же ставишь обратно. Потом: тянешь вот здесь, потом — вниз. Так вытаскиваешь магазин. Чтобы зарядить, потяни вот эту часть на себя, а потом отпусти. Запомнила?

— Да, — соврала я.

— Это основное. Чтобы стрелять — жмёшь на курок. Тут восемь патронов. Других магазинов не находила?

— Нет.

— Ладно. Лучше, чем ничего. Пока я его возьму. Как доберёмся — отдам тебе. Никому не показывай и не отдавай, слышишь?

— Да.

— Тебе он нужен будет. Ладно, пошли вниз.

— А где… Где все? — наконец, спросила я.

— Кто? — не понял Костя.

— Ну… Зомби.

— А-а. Всё нормально, не волнуйся. Пойдём, сейчас вниз, на кухню. Съесть тебе надо чего-нибудь. Попить. Только быстро, поняла?

— Ага.

— Всё, вперёд.

Костя развернулся и поковылял к лестнице.

— А радио? — вспомнила я, — Может, ещё раз Захару позвонить? Вдруг они приедут?

Костя остановился, вздохнул и, опустив голову, чуть слышно ответил:

— Никто не приедет. Некого ждать. Некому звонить. Пошли.

И я послушно последовала за ним.

Каждая ступень давалась Косте с большим трудом: искусанная левая нога его не слушалась, и ему приходилось буквально прыгать на здоровой правой, наваливаясь на перила. Я попыталась ему помочь, но он мою помощь отверг, сказав:

— Не надо. Самому проще.

Не знаю, врал ли он или говорил правду. Да только где-то на середине нога его подкосилась, и он кубарем свалился вниз, перед этим несколько раз крепко ударившись обо все возможные углы и выступы. Упав, он распластался внизу и выронил пистолет. Тот с грохотом прокатился чуть дальше по коридору в сторону кухни. Я подлетела к Косте и нависла над ним, взволнованно глядя на его бледное лицо. Он протянул мне руку. Я помогла ему встать ценой всех оставшихся у меня сил: после этого я почувствовала себя так, словно втащила мешок картошки на десятый этаж!

— Ты сможешь идти? — спросила я, когда Костя уже стоял на ногах.

— Да… — неуверенно сказал он, а затем, снова глубоко вздохнув, добавил: — нет. Нет, не смогу. Ничего не смогу.

— И что делать тогда?

— Подними пистолет и иди на кухню. Открой холодильник, съешь что-нибудь. Я скоро подойду.

— Там точно никого нет?

— Точно. Беги, не теряй времени!

Я сделала всё так, как он сказал: взяла пистолет и вошла в кухню, опасаясь, что встречу там кого-нибудь из своих старых друзей из Северного, восставших из мёртвых. К счастью, ничего такого не случилось. Самым страшным, что я увидела на кухне, были засохшие пятна крови тут и там, которыми, впрочем, меня после вчерашнего дня уже было не удивить. Я открыла холодильник и стала наугад брать всё, что можно было съесть сразу: сыр, колбаса, сосиски и помидоры с огурцами. Ко всему этому мне хотелось хлеба, но я решила, что его поиски займут слишком много времени. Есть одной рукой было бы неудобно, поэтому пистолет я положила на столешницу, прежде чем начать набивать желудок. Ела я остервенело: с позавчерашнего вечера у меня во рту не было ни крошки. Торопясь как только можно было, я приговорила один помидор, половину огурца и несколько раз откусила от бруска сыра.

— Помедленнее, — прохрипел сзади Костя, доковылявший до кухни уже тогда, когда я начала чувствовать насыщение. — Если быстро есть с голодухи — живот заболит.

— Ты же сказал торопиться, — с набитым ртом ответила я.

Костя усмехнулся и облокотился на одну из столешниц. На ней тут же возникло несколько красных пятен от его окровавленных ладоней.

— Когда выйдем наружу, — вновь заговорил он, — слушай внимательно, что я буду говорить. Скажу бежать — беги без оглядки, поняла?

Я кивнула.

— Не спрашивай ничего. Не спорь. И главное не оборачивайся. Ага?

— Угу, — промычала я, пережёвывая кусок колбасы.

— Увидишь что-то страшное — не дай этому… как бы… засосать тебя, понимаешь?

На сей раз я не кивнула и ничего не ответила.

— Ну, — продолжил Костя, увидев моё замешательство, — я имею в виду, что, если видишь какие-то ужасы — не концентрируйся на них. Продолжай делать то, что делала. Не дай им захватить твоё внимание, понимаешь?

— Кажется, да, — ответила я, а следом прильнула к коробке холодного апельсинового сока.

— Вот и хорошо. Хорошо…

Запив свой роскошный завтрак, я, наконец, была готова выходить. Силы ещё не восстановились полностью, однако чувствовала я себя теперь намного бодрее. Когда я сказала Косте, что теперь мы можем идти, он взял со столешницы пистолет и первым зашагал к выходу из особняка.

Оказавшись перед дверью, он остановился и снова посмотрел на меня.

— Тетрадь моя у тебя? — спросил он.

— Да, — ответила я и вытащила Костин дневник из кармана кофты, чтобы показать ему.

— Хорошо. Спрячь. Надеюсь, не потеряешь. Когда доберёшься до города — найди Иру и отдай ей. А там… Хотя, в общем, не так уж это и важно. Главное — сама уцелей, слышишь?

— Ага.

— Ладно. Идём.

Костя отворил дверь, и мы оказались на улице. Дул холодный ветер. С неба огромными хлопьями валил снег. В нормальном, прежнем мире я бы остановилась, отбросив все свои дела, и стала бы просто наблюдать за этой неописуемой красотой. Но сейчас мне было холодно: от промозглого ветра и от страха. И потому последнее, чего мне хотелось — это находиться здесь, снаружи.

— Холодно, — сказала я Косте, который уже тихонько спускался по лестнице, планируя дальше направиться к дороге.

— Чего? — не понял он.

— Холодно очень, — повторила я.

Костя на секунду застыл. Конечно же, сам он ни о чём таком не думал: ему-то с его ранами и укусами жить оставалось от силы пару часов. Помимо прочего, он стремился как можно скорее доставить нас обоих в город и потому совершенно не озаботился вопросом поиска тёплых вещей в дорогу.

— На вот, держи, — сказал наконец он, снимая с себя куртку.

— Может, в дом вернёмся и там что-нибудь найдём? — предложила я.

— Некогда, Юля! Некогда! — взволнованно ответил он. — Надо успеть, пока я ещё живой. Одна пойдёшь — неизвестно, чем всё закончится.

С этими словами Костя накинул свою куртку мне на плечи. Её карманы что-то оттягивало, но я не придавала этому значения. Она была на много размеров больше, чем нужно, но и это меня не волновало. Главное — она защищала от холода.

— Вот ещё, возьми, — добавил Костя, отстёгивая с пояса какую-то сумку. — Сюда можешь тетрадь мою положить, чтобы в толстовке её не таскать. А то неудобно. Вообще, если мешать будет — выброси её нафиг: она того не стоит. Главное — сама уцелей, поняла?

— Поняла, — ответила я, вспомнив, как пару минут назад Костя уже говорил ровно то же самое.

Я надела сумку под куртку, переложила Костин дневник в неё и затянула пояс потуже. Затем я застегнула куртку, а Костя помог мне подкатать на ней рукава. Стало лучше: на порядок лучше. Ещё, пожалуй, хорошая и тёплая шапка по размеру пришлась бы кстати, но и в капюшоне было терпимо.