Девочка из мёртвого города

Мне то и дело кололи что-то, и большую часть времени я была практически без сознания. Это длилось настолько долго, что такое состояние начало казаться мне естественным. Словно бы я всегда жила в мире снов и хаотично сменяющих друг друга видений. Во сне я говорила с мамой. Она спрашивала, прочитала ли я «Волшебника Изумрудного Города», а мне было стыдно признаться, что книгу я забыла в нашем с тётей и дядей доме в Надеждинском. И потому я врала маме, что книгу я прочла, и что она мне очень понравилась. Мама кивала, но глядя на её улыбку я понимала, что она знает, что я вру. Ещё мне снился папа. Будто бы он в спешке собирался куда-то и попутно справлялся обо мне и моей жизни. Я рассказывала. Он — вроде бы слушал, а вроде бы витал где-то в своих мыслях. Трудно было разобрать. Иногда видения мои становились страшными, и я просыпалась, чтобы прогнать их. Например, мне не хотелось в сотый раз видеть перед глазами лицо умирающей тёти, у которой изо рта идёт чёрная кровь. Когда она снова приходила ко мне, я напрягала всё тело и тряслась что было сил. Затем я просыпалась и обнаруживала, что меня держит Ира и какие-то другие люди. Потом они кололи мне что-то, и я снова засыпала.

Конечно же, я не следила за временем и не могла знать, сколько всё это продолжалось. В моменты прояснения рассудка я допускала, что могло пройти порядка пары дней с тех пор, как я вернулась в город и поймала шальную пулю в чужой перестрелке, но узнать наверняка я ничего не могла, потому что у меня не получалось выдавить из себя ничего, кроме стонов и мычания.

Окончательное пробуждение и возвращение в сознание я запомнила очень хорошо, поскольку миг этот стал для меня чем-то вроде второго рождения. Я хорошо помню, как чувствовала себя чистым листом бумаги, свободным от гнетущих мыслей о прошлом и тревог о будущем. Открыв глаза, я не думала ни о чём, кроме «здесь» и «сейчас». Кроме места, в котором я нахожусь, и времени, в которое я нахожусь там, где нахожусь.

Комната была тёмной. Стены были наполовину выкрашены в белый, а на другую половину выложены бежевой кафельной плиткой. Кое-где на плитке виднелись сколы: то ли от пуль, то ли от осколков, то ли от чего-то ещё. Освещал комнату лишь свет большого фонаря, стоявшего неподалёку от моей постели. В дальнем углу комнаты на стуле сидела Ира и читала какую-то книгу. Я не сразу узнала в этой книге те самые записи, которые Костя завещал мне сохранить и отдать ей. Тетрадь эта выглядела почти так же, как и в тот раз, когда я положила её в Костину поясную сумку. Теперь, правде, в самом её углу было отверстие, будто бы пробитое гигантским дыроколом.

Я застонала. Ира отложила тетрадь и мигом подоспела ко мне. Наши взгляды встретились, и я увидела на Ирином лице улыбку.

— Всё хорошо, — сказала она, погладив меня по голове, — Всё хорошо, спи, дорогая.

— Я выспалась, — севшим и будто бы не своим голосом ответила я.

— Выспалась? — повторила Ира, усмехнувшись.

— Что со мной? — ответила я вопросом на вопрос, следом добавив: — Где я? Что случилось?

— Всё нормально. Тебя ранили.

— Кто?

— Это не… Никто не знает.

— Зачем?

— Случайно, — пожала плечами Ира.

— Я умру?

— Нет.

— Меня вылечили?

— Можно и так сказать. Но не до конца: тебе нужно ещё лежать и набираться сил.

— Долго?

— Долго.

— Ты достала Костин дневник из сумки? — спросила я, кивнув на тетрадь, лежавшую на стуле.

— Да.

— Он просил его тебе передать.

— Я знаю.

— Он умер.

— Я знаю.

— Но он меня спас!

— Это я тоже знаю.

— Мы в каком-то военном госпитале, да?

— Почти. Тут раньше было… что-то вроде госпиталя.

— Но мы же у военных, да? В безопасном месте?

Ира вздохнула и снова положила руку мне на голову.

— Конкретно здесь сейчас безопасно, да. Не переживай. Хочешь чего-то? Что-то принести?

— Пить хочу очень!

— Сейчас.

Ира вернулась к стулу, взяла с пола маленькую бутылочку воды, а затем подошла ко мне.

— Давай помогу, — сказала она, чуть приподняла меня и подставила горлышко бутылки к моим губам.

Радости моей не было предела. Я чувствовала себя так, словно целый месяц ходила по пустыне под палящим солнцем. С животной жадностью я делала глоток за глотком, пока Ира не отняла бутылку и не сказала строгим тоном:

— Тихонько! Много и резко нельзя.

— Почему?!

— Потому! Всё равно рана у тебя ещё не до конца зажила…

— И что?

— И то! Хватит спорить! Сказала потихоньку — значит потихоньку.

Хоть я и не удовлетворилась Ириными объяснениями, но воду, всё же, стала пить маленькими глоточками. Её переживания казались мне совершенно напрасными: я чувствовала себя отлично и не ощущала никакой боли или даже дискомфорта в области живота. Возможно, всему виной были обезболивающие. Глянув на свою руку, я увидела торчащие из неё трубки, и в глазах у меня потемнело от ужаса.

— Это капельница, — сказала Ира, заметив мой взгляд, — не бойся. Тебе очень повезло: ранение было хорошее, и медикаменты здесь нашлись все, какие нужны были, да и вообще всё необходимое под рукой оказалось.

— А кто меня лечил? Ты?

— Нет, конечно. Я не доктор.

— Ты сейчас пойдёшь доктора звать и скажешь, что я проснулась?

Ира закрутила пробку на пустой бутылке и пошла обратно к стулу, чтобы оставить её там же, откуда она её взяла: на полу. Вопрос мой она проигнорировала.

— Пойдёшь? — повторила я.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мы тут одни.

— А где все остальные?

— Никого нет.

— Как это? А военные?

— Их тоже нет.

— А где они?! Куда они делись?

Ира усмехнулась.

— Я не знаю, — всё так же с усмешкой ответила она, словно она и сама удивлялась тому, как нелепо это звучит.

— Как это ты не знаешь? Ты же с ними!

— Теперь нет. Юль, тебе не надо этим голову забивать. Отдыхай, лишние нервы ни к чему…

— Я и не нервничаю. Мне просто интересно!

— Ну, раз интересно… Некоторые военные ушли из города. Некоторые — разбрелись кто куда. Хорошо хоть тебя успели вылечить.

— А почему они ушли?

— В город зомби забросили в больших металлических ящиках, с воздуха. Они до сих пор, бывает, падают. Правда, теперь реже. Эти зомби всех и вынудили бежать. Да ещё и война с этими, вон…

— С кем?

— Там долго рассказывать, — отмахнулась Ира. — С другими людьми, которые нашего самого большого командира хотели сместить.

— Зачем им это надо было?

— Кто ж их знает… Сначала друг друга перестреляли, потом тех, кто остался, зомби стали доедать. Повалили изо всех щелей — и на тебе.

— Ты говорила, меня доктор лечил. Где он?

— Не говорила я такого.

— Говорила!

— Ну, может… Ушёл доктор.

Я не верила своим ушам. Почему-то меня это до крайности оскорбило.

— Почему? — только и смогла спросить я.

Ира пожала плечами.

— Своя жизнь ему важнее была. Вот и ушёл.

— И что, теперь на улицах опять много зомби?

— Да. Но они быстро замерзают: холод собачий. Так что выходить можно: за едой, за водой, за лекарствами если понадобится. Правда, новые контейнеры тоже иногда прилетают, так что я особо не рискую. Если я там пропаду, то и тебе несдобровать.

— И что мы теперь будем делать? На зиму здесь останемся?

— Не знаю. Будем тут до Нового года. А там посмотрим.

— До Нового года?! — воскликнула я, приподнявшись на локтях. Ира тут же надавила мне на грудь и уложила меня обратно на лопатки.

— Пока ты полностью не восстановишься. Врач сказал, минимум месяц нужен.

— Сейчас что, уже декабрь?

— Второе декабря. Да.

— Ужас! Сколько я спала?

— Две недели.

Мне было трудно воспринять это. Целых две недели просто взяли и выкинули из моей жизни! Я поражалась тому, как бесследно исчезло это время из моей памяти — как оно не отпечаталось там вообще из-за того, что я была без сознания. Мне казалось, что ранили меня буквально вчера, и что всё лечение вместе с первой помощью заняли не больше восьми часов. Но нет: две недели. Целых две недели!

— Может и раньше Нового года пойдём. Посмотрим, как чувствовать себя будешь. С этим шутить нельзя.

— А куда пойдём?

— Этого я тоже не знаю. Можно будет поискать уцелевших: тех, кто не уехал из города. Объединиться и вместе уже что-то придумать.

— А ты бы сама куда хотела?

— Если честно, я не знаю, — вздохнув, ответила Ира. — Полковник Старков — наш большой командир — по слухам отправился в Знаменское: собирать остатки своих сил. Но это только часть той группы военных, которая была здесь. Другие от него отделились и присоединились к вохровцам.

— Кто это такие?

— Плохие люди.

— Почему плохие?

— Потому что пока мы воевали с зомби, они решили повоевать с нами, чтобы главой новой городской администрации сделать своего человека вместо полковника Старкова. Хорошие люди… нет, даже не «хорошие», а разумные, вменяемые люди на такое не способны. На такую подлость и глупость.

— И где сейчас эти плохие люди? Тоже в городе?!

— Не знаю. Чего не знаю — того не знаю.

— Я боюсь! Вдруг они там… Это они в меня стреляли?!

— Не бойся. Ничего не бойся, Юля. Самое страшное с тобой уже случилось. Хуже уже просто быть не может.

После этих Ириных слов я задумалась. Сначала они показались мне странными, но потом я вспомнила всё, что приключилось со мной в последние четыре месяца и поняла, что она имеет в виду. И всё же, страх того, что всё на самом деле только начинается, и что со мной может произойти что-то, что будет ещё ужаснее, никуда не делся. Как и любое другое живое существо, я не хотела умирать и боялась смерти. Потеря близких и бесконечные душевные и психологические травмы, исполосовавшие десятилетнюю меня изнутри, не лишали меня инстинкта самосохранения. Инстинкт же этот призывал к разумному страху и избеганию всего того, что может быть опасно для жизни или здоровья.

Ира выхаживала меня как могла. Она готовила нам пищу и кормила меня маленькими измельчёнными порциями всего, что ела сама. Готовить ей приходилось на портативной газовой плите: электричества, как и прочих благ цивилизации, в городе больше не было. Это меня тоже немало удивило: я отлично помнила, как войска полковника Старкова восстановили подачу электроэнергии в городе и окрестностях ещё до того, как Иру и Костю призвали на службу. Когда я спросила Иру, куда всё это подевалось, она лишь пожала плечами.

— Наверное, Юг-22 тоже не устоял, — сказала на это она.

Юг-22 был небольшим городком-спутником неподалёку от Тайшанска. В нём располагалась атомная электростанция, питавшая энергией чуть ли не весь наш регион, а может и пару соседних тоже. Взяв под контроль атомную станцию в Юге-22, старковский батальон смог обеспечить электричеством даже Надеждинское, не говоря уже о самом Тайшанске.

— Туда что, тоже сбросили мертвецов? — спросила я.

— Откуда мне знать? Я только знаю, что света здесь нет. И в той части города, которую видно с крыши этого здания, тоже его нет.

— А что если эта станция взорвалась? В самом начале много кто говорил, что она взорвётся! Вдруг на неё контейнер упал, и всё!

Ира вымученно улыбнулась.

— Кто ж его знает, — сказала на это она. — Могло и так всё быть. Нам-то что? Мы всё равно отсюда никуда не денемся, пока ты не поправишься.

— Но мы же можем отравиться радиацией!

— А можем и не отравиться. Юля, говорю тебе: не переживай. Твоё дело — кушать и выздоравливать. Моё дело — приглядеть за тобой. Если б мы могли с тобой вот так просто сесть в машину и уехать — мы бы уже давно уехали вместе с доктором и Старковым. Но доктор сказал, что тебе лучше не трястись и не двигаться лишни раз. Что даже остаться тут одной для тебя будет безопаснее, чем погрузить тебя в Урал и повезти с собой. Потому ты и здесь. А я — с тобой.

— Ты ведь могла уехать с ними. Почему не уехала?

— Глупости говоришь. Что я тебя, вот так оставила бы что ли?

— Ну да. Доктор же оставил.

— Доктор — оставил. Это его дело. Я вот — осталась. Ты на него тоже сильно не злись: он и так помог чем смог.

— Я ведь его даже не знаю…

— И не узнаешь, может быть. Хотя кто знает.

Мы с Ирой много говорили. В принципе, всё наше время, проведённое в том пустом госпитале, состояло из разговоров и иногда — из чтения Костиных записок при свете того большого фонаря, постоянно лежавшего неподалёку от моей постели. Другого чтива здесь не было.

— А что тут за дырка? — спрашивала я Иру, указывая на отверстие в уголке тетради.

— Пуля попала.

— Которая меня ранила?

— Ага. Доктор говорил, что ранение на миллион долларов у тебя: пуля вошла и вышла где-то сбоку, и никаких органов не задела. Кто знает: может, если б она перед этим в тетрадь не попала… А может, и глупости это всё. В любом случае, тебе очень повезло.

Я и сама понимала это, и благодарила судьбу, что я сейчас здесь, в этой холодной палате с Ирой, а не где-нибудь в загробном мире. Впрочем, холод и здесь стоял замогильный. Иногда Ира включала генератор в коридоре и подсоединяла к нему небольшой напольный обогреватель, но он лишь немного спасал положение. Делать было нечего: топлива оставалось мало, и нужно было по максимуму его растянуть. Выходить наружу за новым было опасно: Ира боялась не столько за себя, сколько за меня, ведь если она попадёт в неприятности снаружи, то я останусь здесь совсем одна. А если учесть ещё и то, как я была беспомощна… В общем, в сложившихся обстоятельствах я скорее была согласна потерпеть холод и надеть на себя чуть больше слоёв тёплых одежд, чем рискнуть остаться тут совершенно одной и умереть от голодной смерти или от чего-нибудь ещё.

Первая неделя после пробуждения выдалась по-настоящему адской. Ира запрещала мне ходить и разрешала двигаться только в постели, да и то осторожно. Она колола мне антибиотики, потому что так ей сказал доктор. Первые пару дней под вечер у меня начинала болеть рана, и когда это случалось, Ира давала мне обезболивающее. Правда, по её словам злоупотреблять им не следовало. На мой вопрос: «Почему?» — она пожимала плечами и говорила, что так ей сказал доктор. Но самым ужасным во всём этом были не уколы и не боль, а невозможность помыться и позаботиться о себе должным образом. Я ощущала себя отвратительно грязной и не могла ничего с этим поделать: попробуй-ка в таком холоде умыться! Весь продрогнешь до костей и непременно пожалеешь о своём решении.

В конце концов, когда через неделю после моего пробуждения ударили сильные морозы, Ира плюнула на всё и стала жечь топливо напропалую. Обогреватель надрывался на максимуме своих возможностей, генератор тарахтел без передышки, а температура в палате поднималась всего-то на пару-тройку градусов. К счастью, тогда я уже начала потихоньку ходить и могла худо-бедно разгонять кровь по телу, делая простейшие упражнения. Ира тоже не давала себе замёрзнуть как могла: перерыла весь госпиталь вверх дном и собрала в палате всё, из чего в теории можно было бы разжечь костёр.

— Идея ни к чёрту, — говорила она, — жечь костёр в помещении. Придётся открывать окно, а значит — добро пожаловать холодный воздух снаружи. Не говоря уже о том, что задохнуться, греясь у такого костра — проще простого. Но если по-другому никак…

— Ира, мы можем пойти и найти какое-нибудь другое место, — отвечала ей я. — Со мной уже всё хорошо, честно! Ты сама видела: рана почти совсем затянулась. И хожу я уже без проблем!

— А бегаешь ты тоже без проблем? — возражала она, — А дерёшься как? Ты пойми, это не шутки всё. Одно неосторожное или резкое движение, и…

— Так можно ведь машину найти! Сядем и поедем, куда захотим.

— Как у тебя всё просто… Ладно, допустим, найду я тачку в каком-нибудь дворе. Бесхозную. С ключами и полным баком. Думаешь, она в такой мороз заведётся?

— А разве нет?

— Нет.

— Почему?

— Юль, не задавай глупых вопросов! Если я тебе объясню, почему, что это изменит? Машины на таком морозе не заводятся — прими это как закон природы.

— Ну тогда давай поищем других выживших! Вдруг они укрылись где-то, где тепло!

— Знаешь, что… А давай! Раз ты такая смелая — давай! Пошли сразу, как бензин закончится. Договорились?

— Договорились, — с уже чуть меньшим задором сказала я, и мы с Ирой пожали руки.

В этот момент раздался жуткий грохот, и пол под нами затрясся, а стены заходили ходуном. Ира рефлекторно пригнулась и накрыла мою голову руками, крепко прижав меня к себе. Потом последовали ещё несколько ударов меньшей силы: таких, словно где-то по соседству рухнули стены какого-то здания, сложившись как карточный домик. А затем всё стихло.

— Опять бомбят, — чуть слышно сказала Ира. — Сволочи! Сколько можно?! Неужели в лес нельзя их сбрасывать?!

— Захар говорил, что их специально на города бросают…

— Да это понятно. Просто… Зачем они так? Что мы им сделали?

Я не сразу обратила внимание, что голос Ирин задрожал. Потом я услышала несколько её тихих всхлипов и поспешила обнять её. Ира обняла меня в ответ и мигом вытерла лицо рукавом форменного бушлата, пока я не видела, а потом встала, распрямившись во весь рост и шумно выдохнула.

— Так, ладно… Ладно. Значит, скинули новых тварей, да?.. — рассуждала она вслух. — Какое-то время они ещё будут активны. На таком морозе завтра-послезавтра уже будут еле-еле на ногах держаться. Потом ещё день два — и всё, как не было их. Ничего. Продер…

Тут генератор в коридоре фыркнул. Затем фыркнул ещё раз, а после затарахтел громче и быстрее прежнего. Ещё несколько секунд, и он кашлянул несколько раз в предсмертной агонии, после чего заглох, и фонарь, заряжавшийся от него, погас. В палате воцарился полумрак, и мы с Ирой едва различали в нём силуэты друг друга.

— Ага, — сказала Ира после нескольких мгновений молчания, и голос её эхом отразился от высоких потолков и покрытых кафелем стен. — В подсобке ещё две канистры. Это где-то… Где-то два дня. Три, если экономить.

Ира всё считала и считала что-то, проговаривая это вслух, а я слушала и пыталась понять, что все эти цифры значат на практике. Проще говоря: когда именно мы уберёмся из этого ледяного ада?

— Значит так, — подытожила Ира, — Сегодня-завтра пережидаем здесь. В принципе, капельницы и уколы тебе уже не нужны. В палате, значит, оставаться нам тоже без надобности. Так что можем освободить бытовку, постелить там матрасы и оставшееся время провести там.

— Зачем?

— Там комната меньше. И без окон. Затащим обогреватель, подождём немного и будет тепло как в бане. Только дверь надо будет приоткрыть, а то задохнёмся.

— Почему мы раньше так не сделали?!

— Как бы я тебя там уложила? Да и здесь — всё, что нужно для всех этих медицинских манипуляций.

— Ну, сама бы шла. Погрелась бы хоть!

— Пока ты тут мёрзнешь? Не по-дружески это как-то.

Мне было приятно, что Ира и в самом деле видела теперь во мне настоящую подругу. И хотя разница в возрасте у нас была колоссальная, я, всё же, чувствовала, что ей в какой-то степени даже интересно со мной. Раньше о подруге-выпускнице я могла только мечтать. А теперь — пожалуйста! Жаль некому теперь об этом рассказать и похвастаться.

Ира всё нам организовала, и к десяти вечера мы уже лежали на мягких матрасах на полу бытовки и в кои-то веки наслаждались теплом в нашей тесной ночлежке. После стольких дней, проведённых буквально в холодильнике, согреться было прекрасно. Мы даже сняли верхние одежды! Потом Ира предложила нам распить по кружечке чая, чтобы как следует согреться ещё и изнутри. И чай тот действительно сделал своё дело. Чувствуя, как по мне разливается тепло, я закрывала глаза от блаженства. Из моего рта больше не шёл пар. И впервые за долгое время я почувствовала себя человеком, а не замороженной тушей, томящейся в морозильной камере и смиренно ждущей своего едока.

Следующий день мы провели в приготовлениях к отходу. Ну, Ира провела его так. Мне же она наказала оставаться в постели и набираться сил, пока есть возможность. С собой она взяла не так уж много вещей: с тяжёлым рюкзаком за плечами и передвигаться куда как тяжелее, тем более по заснеженным улицам. Основной вес, как обычно, пришёлся на воду. Ещё она собрала аптечку с обезболивающими, бинтами, ватой, антисептиками, словом — со всем необходимым. Пара банок с консервами из здешних несъеденных запасов, смена нательного белья и носков и швейный набор, который, как я поняла, был с нею с самого начала службы в армии. Ещё, само собой, у Иры было оружие: автомат. Патроны у неё тоже имелись. Словом, с ней я была как за каменной стеной.

Мне Ира не доверила нести решительно ничего. Единственное, что она разрешила мне взвалить на себя, чтобы хоть как-то ей помочь — это Костин дневник, который, как он и просил, она намеревалась сохранить на добрую память о парне, с которым они встречались ещё до вымирания. Сама я в этой тетради видела мало ценности, но я понимала, как она важна для Иры, поэтому — и только поэтому — я хранила эту тетрадь с большим трепетом.

Где-то внутри — как мне казалось, в каких-то мышцах живота — я всё ещё ощущала лёгкие покалывания при ходьбе. Если верить предписаниям доктора, которые в свою очередь мне пересказывала Ира, мне следовало отдохнуть ещё неделю, прежде чем снова начинать вести активную жизнь. Однако я знала, что если мы не уйдём сейчас, то рискуем остаться здесь навсегда, подхватив простуду от собачьего холода в этой кирпичной коробке и попросту умерев от осложнений, без должного лечения и ухода. Поэтому-то я и умолчала об этих самых покалываниях, решив не говорить Ире ничего, что могло бы заставить её передумать куда-либо идти. Конечно, вместе со всеми этими бесконечными уколами и капельницами никто не ставил мне инъекцию бесстрашия, и я всё ещё тревожилась за своё самочувствие. Просто перспектива и дальше оставаться в холодном госпитале тревожила меня ещё больше.

Ночь мы снова провели в бытовке. Как же там было хорошо! После блуждания по промёрзшим коридорам и палатам возвращение в бытовку можно было сравнить с возвращением в материнскую утробу: тёплую, тёмную, спокойную и безопасную. Спалось в ту ночь мне необычайно крепко.

На следующее утро, сразу после того, как Ира в очередной раз заменила мне повязку на животе, мы оделись и собрались в путь. Поясная сумка висела под моей тёплой курткой, которая, казалось, была на тысячу размеров больше, поскольку до меня принадлежала кому-то взрослому. На сумке этой, как и на тетради, была дыра от пули, при виде которой у меня возникали двоякие чувства. С одной стороны, было жутко видеть это напоминание о том, как я чуть не лишилась жизни. С другой, было любопытно осознавать, что произошло это всего-то три с лишним недели назад. Ещё три недели назад я была совсем без сознания, и поглядите-ка на меня теперь! Снова готова отправиться в путь, навстречу леденящим душу приключениям в постапокалиптическом аду.

— Ну что, готова? — прервала блуждание моей мысли Ира.

— Да.

— Что делать, если я отстану, попаду в неприятности или погибну, помнишь?

— Бежать и искать помощь. Если нужно — прятаться.

— Молодец.

— А куда мы всё-таки идём? Ну, в смысле, куда конкретно?

— Никуда. Задача наша — просто пройтись по центру и поискать выживших, не привлекая внимание зомби. Если привлечём — тоже ничего страшного: они сейчас очень медленные и ничего нам не успеют сделать, если, конечно, мы сами тормозить не будем.

— А что если мы никого не найдём?

— Сомневаюсь. Кто-нибудь точно в городе остался. Может, удастся кого-то из военных найти: нормальных, не вохровцев.

— Ну, а если не найдём?

— Тогда вернёмся сюда, раздобыв где-нибудь топлива. Зальём в генератор, пересидим ещё одну ночь в бытовке, а на следующий день начнём снова. В общем и целом, план такой.

Я замечала, что иногда раздражаю Иру своими бесконечными расспросами. Но мне нужно было услышать хоть какие-то ответы на эти мои вопросы. Хотя бы для того, чтобы понять, что всё под контролем, и что дальше всё тоже будет хорошо.

Мы вышли на улицу. Дул лёгкий ветерок, поднимая вверх снежинки с вершин высоких сугробов и унося их вглубь улиц опустевшего, разрушенного города. Зрелище было печальное: некоторые здания были буквально вмяты в землю здоровенными металлическими ящиками, из открытых створок которых торчали конечности тех несчастных, которых некто отправил сюда умирать во второй раз. Иные трупы лежали на земле, но не двигались, даже когда мы с громким хрустом приминаемого ногами снега проходили мимо них.

— Иди за мной след в след, — наставляла Ира, — и только там, где неглубоко.

— Почему? Мне нормально, у меня ноги не мёрзнут от…

— Под снегом могут быть мертвяки. Наступишь на такого, и он, если не до конца промёрз, сожрёт тебя.

— Такое правда может быть?

— Не знаю. Но лучше не рисковать. Правильно говорю?

— Да.

И мы шли дальше, вдоль главной центральной улицы, завороженно глядя по сторонам и оценивая масштаб разрушений от вражеских бомбардировок.