Девочка из мёртвого города

Вечером в здании деревенского клуба состоялось общее собрание для всех новоприбывших. Я тоже там была, как и многие из тех, кого я видела в Фаренгейте, и с кем мы позже останавливались в мотеле у дороги. Не увидев среди собравшихся того жуткого толстого мужчину, который предлагал убить Иру, едва она пришла к мотелю, я обрадовалась. А увидев Захара — удивилась: я думала, что он не захочет останавливаться в Надеждинском, узнав, что живущим здесь нельзя хранить оружие. Тем не менее, он сидел в первом ряду и вместе со всеми внимательно слушал речь мэра, вышедшего к нам в сопровождении некоторых из своих людей, с которыми он нас хотел познакомить. Людей этих полушёпотом обсуждали дядя с тётей. Потому, подслушав их разговор, мне не составило особого труда разобраться, кто из них кто.

Среди этих самых людей была и дочь мэра: прекрасная девушка лет шестнадцати, от которой я никак не могла отвести взгляд. Она выглядела как богиня! Видя таких старшеклассниц в коридорах школы, я всегда ловила себя на мысли, что хочу вырасти и стать хоть чуточку похожей на одну из них. У многих из таких красивых девчонок был скверный характер, но мне было всё равно: лично я могла простить им всё за одну лишь их красоту.

Глазея на дочь мэра, я заметила, как недобро она косится на ту важную женщину, заходившую к нам вчера утром и принесшую генератор. Когда мэр представлял эту даму, его дочь, казалось, готова была испепелить её одним только взглядом. К счастью, вскоре дама ушла со сцены, сказав несколько приветственных слов.

Всё, что говорил мэр и его люди, сводилось к описанию Надеждинского как нерушимого оплота безопасности, находясь в котором мы можем не переживать за наши жизни. Даже не имея оружия, мы можем быть уверены, что нас защитят специально обученные люди: полицейские и те, кто вступил в их ряды уже после конца света. Стать полицейским, правда, мог не каждый: только тот, у кого уже была соответствующая подготовка. Узнав это, дядя Серёжа вовсе не расстроился: ему вообще не хотелось играть какую-либо роль, кроме обеспечения нашего комфортного существования. Однако, мэр огорчил его, сказав:

— От каждого жителя Надеждинского — коренного или новоприбывшего — ожидается посильный вклад в решение стоящих перед нами задач. Проще говоря, мы найдём вам работу и будем ждать, что вы её будете выполнять. Если нет — что ж, нам будет жаль, если придётся урезать вашу ежедневную норму горючего или продовольствия. Нам также будет жаль распрощаться с вами в этом случае, но будьте уверены, что батальон полковника Старкова, базирующийся в селе Знаменское, охотно примет вас в свои ряды. А больше на многие километры вокруг поселений такого уровня вы, к сожалению, найти не сможете. Да и мы очень надеемся, что вы останетесь именно с нами.

— Н-да, посидеть покайфовать, значит, не получится, — вполголоса сказал дядя Серёжа, рассчитывая, что услышит его только тётя Кристина.

— Всё верно: посидеть и покайфовать просто так не получится, — повторил за дядей мэр, отчего тот сконфузился и, кажется, даже залился краской.

Затем мэр говорил ещё долго: про конкретные задачи, которые необходимо было решить в ближайшее время, и про перспективы когда-нибудь вернуться в город, чтобы там вернуться к привычной жизни. По словам мэра, до следующего лета об этом можно было забыть. Следом мэр разрешил нам задать свои вопросы. Первым руку поднял Захар.

— Михаил Юрьевич, скажите, как вы оцениваете текущее состояние атомной электростанции в Юге-22 и риски возможной аварии на ней в связи с… известными событиями.

— Хороший вопрос, — сказал мэр, — Спасибо. К сожалению, объективными данными об обстановке на станции мы не располагаем: только слухами, которыми, как говорится, земля полнится. Но даже в случае какого-то инцидента можно уверенно надеяться на то, что нас его последствия не коснутся: всё-таки мы находимся на некотором отдалении от Юга-22.

— «Можно уверенно надеяться», — процитировал мэра дядя Серёжа, — только политики такое сказануть могут. Там и сотни километров между Югом и нами нет, какое там отдаление?..

— Понимаю вашу озабоченность, — сказал мэр и посмотрел на дядю, понявшего, что его шёпот снова услышали, — но можно также сказать, что в случае аварии некоторые последствия так или иначе могут наблюдаться на многие сотни и даже тысячи километров вокруг. Все мы помним про чернобыльскую катастрофу, эхо которой ощутили люди чуть ли не по всему земному шару. В этом смысле бежать нам с вами некуда: на Луну мы улететь не сможем.

Почему-то последняя фраза мэра показалась мне уморительно смешной, и я с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться во весь опор.

Разговор об атомной станции длился ещё какое-то время, позже сменившись обсуждением дел насущных. Закончилось собрание уже поздно вечером, и после него мы с тётей и дядей пошли домой, а Ира отправилась в медпункт, чтобы проведать Костю.

Я больше не подходила к ней, когда она читала что-то в своей комнате. Лишь украдкой наблюдала за её сгорбленной позой и за тем, как сосредоточенно она вчитывалась во что-то день за днём, вечер за вечером. Необъяснимым образом, однако, меня тянуло к Ире, хоть я сама и не понимала, почему. Возможно, я просто устала от общества дяди с тётей, и мне хотелось общения с кем-то моложе и ближе мне по духу. Хотя какая там духовная близость может быть между девятилеткой и совершеннолетней девушкой! И всё же, мне хотелось больше времени проводить рядом с Ирой, и я радовалась моментам, когда мне удавалось перекинуться с нею хотя бы парой слов.

Через неделю мы стали чувствовать себя в Надеждинском как дома. Через полторы мы почти избавились от постоянного страха за свои жизни, а спустя полмесяца к нам вернулось ощущение нормальности всего происходящего вокруг. Дядя каждый день ходил на работу. Его подрядили на строительство огромного забора, который по плану должен был охватить всю деревню и защитить нас от ходячих мертвецов извне. По задумке, Надеждинское должно было стать чем-то вроде острога, какие в былые времена строили в диких местах покорители Сибири. Проект был амбициозным и должен был быть завершён не раньше осени следующего года. У мэра и его администрации даже после апокалипсиса всё строилось как обычно: долго и дорого.

Тётя Кристина и Ира занимались уборкой урожая и его учётом. Для общих нужд необходимо было собрать овощи и фрукты со всех участков в деревне и централизованно разместить собранное на складе, роль которого была отведена одному из центральных магазинчиков. Таково было распоряжение мэра, готовившего Надеждинское к долгой зиме, обещавшей быть ещё и голодной без поставок продовольствия из города. Я помогала им: оставаться дома одной было невыносимо скучно. Я могла копать картофель, могла носить небольшие вёдра и помогать всё считать: с математикой в школе у меня было отлично, и я могла производить кое-какие простые вычисления. Впрочем, эта ответственная работа никогда мне не доставалась, и я делала это сугубо для себя, перепроверяя кое-что за официальными учётчиками.

Со временем в Надеждинское прибывали всё новые и новые люди. В основном, это были люди из соседних деревень, тем или иным путём прознавшие об упорядоченности и размеренности жизни здесь. Но иногда в деревне просили убежища и люди в военной форме. Все они бежали из-под начала полковника Старкова, о котором так много и так часто говорили все вокруг, начиная, разумеется, с моего дяди, каждый вечер приносившего свежие сплетни со своего рабочего места. Он — Старков — командовал батальоном, вошедшим в город по приказу президента для физического устранения всех заражённых в нём. Так они это называли: «физическое устранение». Однако несмотря на жёсткую дисциплину — а может и как раз из-за неё — батальон войну с зомби проиграл и отступил в Знаменское: посёлок городского типа чуть дальше от Надеждинского в противоположную от города сторону. Там он закрепился и по слухам копил силы для нового захода в Тайшанск, чтобы ещё раз попытаться очистить его улицы от «мяса» — так называли мертвецов беглые солдаты, прибывавшие в Надеждинское.

— …а пацаны эти то ли в город возвращаться боятся, то ли просто устали от полкана, который их там и так и сяк за любой косяк и любую провинность, — говорил одним из вечером дядя Серёжа, рассказывая о том, как он пообщался с кем-то из ребят в форме.

— В любом случае, они дезертиры, — говорила на это Ира, — а к ним другого отношения быть не может.

— Что теперь, расстреливать их? — недоумевала тётя.

— Если так нужно… Просто я считаю, что это их работа: защищать других с оружием в руках. И если работа не выполняется — принимаются меры.

— Но не такие же! По слухам, он там за одного дезертира каждого десятого из его подразделения в расход отправляет! Ну куда это?!

— Тем хуже для него, — пожала плечами Ира. — Просто так людей теряет. Действительно, можно было бы и как-то по-другому всё обставлять. Но то слухи. А слухи — они на то и слухи, чтобы не быть правдой.

— Не знаю, — отвечала на это тётя, — Я б к такому служить не пошла. Ты б пошёл?

— Ещё чего! — ответил дядя, — А ты, Ира? Пошла бы?

Ира пожала плечами и, подув, чуть отхлебнула чая из своей кружки.

Я не вполне понимала, что именно они обсуждают, но сидела и внимательно слушала.

Гораздо понятнее разговоров о таинственном полковнике для меня были отношения Иры и Кости. Вот это любовь! Каждый день она ходила к нему и носила книги и всё, что тому было нужно. Когда вырасту, я мечтала встретить кого-то, о ком мне захотелось бы заботиться так же самозабвенно. Дядя с тётей жили друг с другом как обычные скучные взрослые. А Ира с Костей… Я была убеждена, что между ними есть нечто особенное.

Через месяц после нашего прибытия в Надеждинское Костю выписали из медпункта, и он впервые появился в нашем доме. Он крепко держался на ногах, и от прежней его беспомощности не осталось и следа. Потребовался почти месяц на для того, чтобы его выходили и, как он рассказывал сам, спасли его ногу, с которой, вроде как, всё было очень плохо. В день его выписки мы долго сидели на кухне, и дядя с тётей рассказывали ему, что здесь вообще происходит. Ира же всё больше молчала и выглядела отстранённой. Имея счастье наблюдать за ними всеми со стороны, я, кажется, первая заметила, что у Иры с Костей на самом деле не всё так радужно, как я привыкла себе представлять.

Вместе с дядей Серёжей Костю отправили трудиться на строительстве забора вокруг Надеждинского. У тёти и Иры же были выходные: урожай был убран, а на складе не нужно было слишком много рабочих рук или счетоводов. Потому какое-то время мы были предоставлены сами себе, готовые, тем не менее, к тому, что когда-нибудь к нам в калитку постучат, и на нас свалятся новые задачи. В первый день после возвращения Кости тётя и Ира посвятили день уборке: мы не прибирали в доме, кажется, с того самого дня, как приехали сюда, и вот настало время навести здесь порядок. Мне тоже было чем заняться: я вытирала пыль с поверхностей и относила вещи старых хозяев на улицу, в общую кучу для дальнейшего уничтожения.

В процессе Ира с тётей разговорились. Оказалось, тётя тоже заметила некоторый холодок между Костей и Ирой, и решила аккуратно поинтересоваться у неё, в чём же собственно дело. Ира, сначала отвечавшая уклончиво, мало-помалу расслабилась, решив-таки отпустить груз с души.

— Просто не по себе как-то, — говорила она, — от всего этого.

— От чего именно? — спрашивала тётя.

— От дома. От комнаты. От всего. Как-то… Как-то бессмысленно всё.

— Почему бессмысленно? Наоборот ведь! Помогаем какую-то жизнь тут наладить. Парни, вон, частокол свой городят. Все при деле.

— Я не про это. Я в целом. Сейчас — да, выживаем как можем. А что через год? Два? Три? Так и будем здесь торчать?

— А почему бы и нет?

— Да просто прежнюю жизнь как-то хочется вернуть, а не это вот всё.

— Но ты же понимаешь, что как раньше уже никогда не будет.

— Понимаю. Потому и не по себе. Ещё и родители… Пока Костя в больнице был, я, вроде бы, уже и успокоилась, и смирилась со всем. А тут — он здесь опять, на виду…

— А он-то при чём?

— Я не рассказывала? У него хобби странное есть: он дневник ведёт, почти с самых первых дней, как всё началось. Там рассказывает типа, как прошёл его день и всё в таком духе.

— И что?

— Пока он в больнице лежал, я в этот дневник заглянула, а там… Я тебе рассказывала про аварию ведь? Про то, как мы перевернулись, когда из города выезжали?

— Ага.

— С нами мама моя была. Когда всё случилось, Костя первым в себя пришёл. Меня вытащил, я без сознания была. Полез за мамой, а она… В общем, я думала, что она так в машине и погибла, и он меня одну вытащил. Но в дневнике своём он пишет, что… Что мама дышала ещё, когда он уходил.

— Ого…

— То есть, он меня вынес, а её бросил там умирать. За нами мертвяки ещё увязались тогда… И я как подумаю, что её там заживо разорвали, просто потому что он…

Ира замолчала. Потом она смахнула со щеки слезу и принялась с тройным усердием тереть пол. Тётя Кристина подошла к ней и обняла за плечи. Видно было, что она хочет что-то сказать, но слова ей были не нужны. Мне тоже очень хотелось поддержать Иру и как-нибудь её утешить. Но тогда я постеснялась подойти к ним и, схватив первую попавшую безделушку из шкафа со старыми вещами, я вышла на улицу, закрыв за собой дверь.

Тогда мне едва ли были понятны переживания взрослых. Нет, я, конечно же, понимала, о чём они говорят, но не понимала, почему они придают всему этому такое большое значение. Я тоже потеряла маму. Папу потеряла ещё раньше. Возможно также, что у меня больше нет ни бабушек, ни дедушек, ни друзей — никого, и единственные близкие мне люди, оставшиеся в живых — это дядя с тётей и наши с ними новые соседи по дому. Но почему я сумела со всем смириться и не лью теперь крокодильих слёз, а они то и дело ворошат прошлое и вспоминают все свои травмы и душевные раны, как будто бы намеренно не давая им заживать?

На следующий день был День рождения дяди Серёжи. Отпраздновать он решил на широкую ногу: купил на чёрном рынке всякой всячины и вечером собрал нас всех за столом. Мне было радостно видеть его счастливым. Тёте тоже будто бы на миг удалось забыть о том, что в сущности мы сидим сейчас на кухне чужого дома и радуемся вещам, которые всего три месяца назад были обыденностью. И только Костя с Ирой вносили во всё некоторую дисгармонию. Ира, поздравив дядю Серёжу, спряталась в своей комнате, а Костя ушёл праздновать куда-то на улицу, в компании самого себя. Мне было жаль дядю за то, что гости на его торжестве так с ним обошлись. Однако, у него были мы с тётей, и кажется, никто больше ему и не был нужен.

Я уже спала, когда Костя вернулся и собрал всех на кухне, чтобы сообщить нечто невероятно важное. Что именно он говорил, я пропустила мимо ушей, хотя и просыпалась несколько раз из-за шума за стеной. А наутро все вдруг начали вести себя странно. На дяде не было лица, и я не понимала, из-за чего. Сначала я списала всё на похмелье, и скорее всего оно тоже имело место быть. Но главным было то, что я впервые увидела дядю Серёжу напуганным. Я не знала, как правильно спросить его о его самочувствии, поэтому просто спросила как могла:

— Дядя, ты как будто приведение увидел. Что случилось?

Дядя Серёжа посмотрел на меня так, словно я попала в самую точку, а затем молча сделал глоток из кружки с горячим чаем. Молчание напугало уже меня: что там такого, что дядя даже говорить об этом не хочет? Вдруг на кухне возникла тётя и внесла в дело ясность.

— Серёж, ладно тебе, — говорила она, — во-первых, это слухи просто. Он сам это узнал от непонятно кого. А во-вторых…

— Захар реально в курсе всех дел, — перебил дядя тётю, — не мог же он этого придумать. Да и электричество! Ты же сама видишь!

— Что с электричеством? — вмешалась в разговор я.

— Юля, иди погуляй, а? Видишь, взрослые разговаривают! — раздражённо сказал дядя.

— Серёж, не рычи на неё!

— А чё она?!

Мне стало обидно, и я ушла из кухни в прихожую. Там я оделась и вышла на улицу: чтобы никому не мешать.

— Юля!.. — окликнула меня вслед тётя, но голос её исчез за дверью, едва я как следует хлопнула ею.

На улице я встретила Иру. Она сидела на крылечке перед домом, пила чай и умиротворённо глядела на берёзу во дворе, ветви которой со свистом разрезали холодный северный ветер.

— Можно с тобой посидеть? — спросила я.

— Садись, — сказала Ира.

Какое-то время мы сидели молча. Я боялась заговорить с нею первой: думала, что и она скажет мне какую-нибудь грубость и велит уйти куда подальше.

— Дядя с тётей проснулись уже? — немного погодя спросила Ира.

— Ага. А где Костя?

— Спит ещё. Всю ночь над своей тетрадью сидел.

— Зачем?

— Писал.

— Что писал?

— Дневник.

— Зачем?

— Это ты у него как-нибудь спроси.

— Что-то случилось?

— В смысле?

— Ну, вообще. Какая-то беда ночью произошла?

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Дядя какой-то странный. Бледный сидит там. Как будто его напугали.

Ира усмехнулась.

— Может, и напугался.

— Из-за чего?

— Да, там дела кое-какие происходят.

— Какие?

— Ну, в общем, есть военные, которые в посёлке рядом с нами стоят.

— Я помню! Все про это говорят.

— Ага. В общем, они людей набирают, чтобы в город вернуться и всех мертвецов там перебить.

— Ого! Круто!

— Не то слово.

— А дядя-то тут при чём?

— Старков — командир военных — по деревням ездит и мужчин набирает к себе на службу. Дядя твой, наверное, не хочет, чтобы его забрали — вот и всё.

— Так если не хочет — и не заберут. Он же не хочет.

— Там немного не так у них всё работает. Если они говорят пойти — значит, ты должен пойти. Иначе… Иначе заставят.

— А почему дядя боится, как ты думаешь? Я бы пошла, если бы меня позвали!

— Я тоже. Но может, дядя знает больше нас, раз не хочет идти.

— Откуда? Он и в армии никогда не служил, я знаю!

— Ну, значит…

Ира замолчала, но я отлично понимала, что она хочет сказать. «Значит твой дядя — трус», — так она хотела закончить. И в обычной ситуации мне бы стало обидно за дядю Серёжу. Но тогда я была слишком на него зла и лишь недобро ухмыльнулась, когда мысленно закончила в голове Ирину фразу.

Когда мы вернулись, завтрак был уже готов. Утренний чай разогрел нас — настало время и перекусить. Костя к тому времени уже проснулся, и на кухне мы сидели все вместе.

— Приедут, как думаешь? — спрашивал дядя Костю.

— Не знаю, — пожимал плечами он.

После завтрака дядя Серёжа не пошёл на работу, как обычно бывало до этого. Не пошёл никуда и Костя, и несмотря на это за ними даже никто не пришёл и не вызвал их. Тут уж даже тётя Кристина занервничала.

— Да ну, это ещё ничего не значит, — неуверенным голосом сказала она. — Прогул вам запишут завтра, да и всё. Все остальные поди уже на месте.

— Да хватит уже, — сказал ей на это дядя Серёжа. — Понятно и так всё. Что-то происходит. Просто так нам день прогулять никто не дал бы.

И вот, ближе к двенадцати часам в калитку постучали. Тётя выглянула в окно. Я, умирая от любопытства, сделала то же самое. Возле калитки стояли три вооружённых человека в военной форме. Немного погодя подоспели и дядя с Костей. Увидев то же, что и мы, они совсем перепугались. Костя ещё хоть как-то держался, а дядя в ужасе отпрянул от окна, следом взявшись ходить по комнате туда-сюда.

— Кто пойдёт? — спросила тётя, поочерёдно посмотрев на Костю и на дядю.

— Да какая разница? Я выйду, чё уж там! — сказал дядя Серёжа, следом обратившись уже к Косте: — Пойдёшь?

Они оделись и вышли из дома, чтобы встретить военных и выслушать их. Мы с Ирой и тётей остались одни. Тётя Кристина явно нервничала и переживала за дядю. Ира выглядела спокойной и в некоторой степени безразличной. Я же не знала, чьё настроение подхватить, и потому тревога накрывала меня волнами, чтобы после оставить в покое на пару минут, а затем — снова накрыть с головой.

— Как думаешь, обоих заберут? — спросила тётя Кристина, обращаясь к Ире.

— Не знаю. Не факт, что вообще заберут: мы ж не знаем ещё, зачем они пришли.

— Зачем же ещё? Соли просить?

— Может, и так. Может, дань какую собирают. Продовольствием хотят разжиться.

— Мало у них что ли в Знаменском продовольствия?

Ира пожала плечами.

Вскоре вернулись дядя с Костей.

— Ну что там? — спросила тётя.

— Собрание, говорят, общее через час, — ответил дядя Серёжа дрожащим голосом.

— Что за собрание?

— Да откуда я знаю?! Что ж ты спрашиваешь?!

— Сказали, просто послушать. Ничего серьёзного, наверное, — предположил Костя, тоже явно нервничавший, но пытавшийся звучать уверенно и спокойно.

— А для кого собрание? Всем приходить? — вновь спросила тётя.

— Всем. Кроме больных и неходячих, — ответил дядя, наливая себе кипятка.

— А детям? — спросила тётя, покосившись на меня.

— Сказали, могут идти, а могут и не идти, — ответил Костя.

— Можно пойти? — вмешалась в разговор я, тут же оживившись. — Пожалуйста!

— Нет, конечно! Дома сиди! — говорил дядя.

— Да ладно тебе! — сказала на это тётя. — Пусть послушает тоже. Что её, одну что ли оставим?

— А вдруг они там…

— Что? Ну что они сделают? Стрелять по толпе что ли начнут?

— Кто их знает…

— Не неси ерунды!

— Да нет, там нормальные ребята вроде, — сказал на это Костя.

В конце концов, тётя разрешила мне пойти с ними, невзирая на возражения дяди Серёжи. Мы собрались и вскоре были уже на площади перед центральным магазином, где мы обычно получали дневную норму горючего и продовольствие. Народу было — уйма! Кажется, всё Надеждинское собралось в одном месте. Мы видели и военных, и даже их технику, оказавшую на меня неизгладимое впечатление. Не знаю, почему, но люди в зелёной форме внушали мне доверие. Возможно потому, что в школе нас учили с уважением относиться к профессии военного и всегда представляли их нашими защитниками.

— Это кто там, наверху? Мэр? — спросила тётя.

— Вроде, — ответил дядя.

Я попыталась посмотреть туда же, куда смотрели они, но почти ничего не видела из-за спин впередистоящих людей.

— Тебе не холодно? — вдруг спросила меня Ира.

— Нет, — ответила я.

Вдруг раздался свист. Когда он стих, мы услышали голос, к которому примешивался электрический треск.

— Дамы и господа, меня вы все знаете… — говорил мэр, стоя с мегафоном на крыше центрального магазина.

Дальше мэр сказал длинную речь о том, что батальону полковника Старкова на днях удалось восстановить контроль над атомной электростанцией в городке Юг-22. Услышав это, я лично испытала облегчение: все эти разговоры о том, что та станция могла взорваться и распылить радиацию над нашими головами пугали меня до чёртиков. Теперь, раз станция под контролем военных, то и бояться больше нечего.

Потом мэр передал мегафон полковнику Старкову.

— Здравствуйте, товарищи! — поздоровался он громким командирским голосом, отчего мегафон снова запищал.

Речь полковника была очень тяжёлой для понимания: настолько, что я долго не могла вычленить из неё суть.

— Невозможно слушать его, — говорил дядя. — Одними существительными говорит. Их там в армии специально так, поди, учат, чтоб никто, кроме своих, ничего не понимал?

Мне радостно было осознать, что я не единственная, кому трудно понять, о чём говорит полковник Старков: так я по крайней мере не чувствовала себя глупой. Однако дальше прозвучали слова: «Добровольцы», «Рекрутский набор» и «Мобилизация». Дядя, воспрянувший было духом, услышав, что Старков приехал сюда набирать добровольцев в свой батальон, заметно поник, вскоре поняв, что добровольцами дело не ограничится. И что сегодня каждому дому в Надеждинском предстоит отправить одного человека, который должен будет поступить на службу к полковнику. В толпе поднялся ропот, который всё нарастал и нарастал, пока не раздался выстрел. Я тогда жутко перепугалась: даже больше, чем когда услышала слово «Мобилизация». Позже, когда полковник закончил говорить, мы разошлись по домам. Всю дорогу взрослые шли в подавленном настроении. На тётю, дядю и Костю невозможно было смотреть, поэтому я смотрела на Иру, всё так же сохранявшую невозмутимое спокойствие.

Дома, когда все уселись на кухне и снова согрели чай, напряжение, витавшее в воздухе, достигло своего апогея. Я знала, что в сущности с нами со всеми всё в порядке. Но взрослые вели себя так, словно конец света наступил ещё раз. Словно мертвецы стояли прямо у нашего порога, и мы были в западне, на волосок от смерти. Но нет ведь! Нет! Так чего они все так убиваются?

— Ну? И что делаем? — спросил дядя, первым нарушивший молчание.

— Не знаю, — пожала плечами тётя Кристина и перевела взгляд на Костю.

— Я тоже не знаю, — сказал он.

— Я пойду в огород, погуляю? — спросила я, решив, что не выдержу больше ни минуты присутствия при этом разговоре.