Девочка из мёртвого города

Оказавшись дома, я почувствовала, будто бы мир вмиг пришёл в норму. Едва я увидела привычную картину в прихожей, мне показалось, что всё безумие снаружи в одночасье сошло на нет. Наконец, мозг мой видел пространство вокруг таким, каким оно должно быть, и каким оно было всегда, сколько я себя помнила. Кухня. Гостиная. Моя комната. Мамина комната. Всё на месте. Всё — по-старому. Только мамы нигде нет, но это ничего: всегда можно убедить себя, что она просто ушла в магазин и скоро придёт. Даже если это и не так, в это просто можно верить, изо дня в день, и оставаться здесь, в тишине и спокойствии, столько, сколько получится.

— Электричества тоже нет, — констатировал дядя Серёжа, попытавшись включить свет. — Вода есть, но бежит еле-еле.

— А газ? — спросила тётя Кристина.

Дядя Серёжа подошёл к плите и повернул ручку. Плита зашипела, щёлкнула несколько раз, а затем одна из конфорок зажглась синим пламенем.

— Работает! — с восторгом заключил дядя. — Хоть что-то. Но всё равно — капля в море. Во-первых, непонятно, надолго ли это. Во-вторых, вода в любой момент может исчезнуть. Да и за едой нет-нет, да выходить надо будет. Короче, надолго тут оставаться не вариант, всё равно надо будет уезжать.

Внутри у меня всё упало. Оказавшись в родных стенах, я готова была их расцеловать, и о том, чтобы покинуть их когда-нибудь в скором времени, мне и слышать ничего не хотелось. Собрав всю волю в кулак, я решила твёрдо заявить об этом дяде с тётей. Но вместо слов из меня снова полезли слёзы да душащие всхлипы, не дававшие сказать ничего вразумительного.

Тётя Кристина обняла меня. Каким-то образом, даже без слов она поняла, в чём дело.

— Серёж, имей совесть, — вполголоса сказала она дяде, — дай ребёнку хоть чуть-чуть в себя прийти.

Дядя Серёжа виновато смотрел на нас, не зная, куда деть свои руки. Потом, опустившись на одно колено, он сказал, обращаясь ко мне:

— Ну… Ну извини, Юля, слышишь? Ладно тебе. Это ж я так: мысли вслух просто. Конечно, побудем тут — куда денемся! Думаешь, я на кровати на мягкой поспать не хочу? Хочу! Поживём немного, а там — кто знает…

Тётя Кристина шикнула на него, и он решил не продолжать свои рассуждения.

В квартире мы пробыли чуть меньше недели. Этого времени мне с лихвой хватило, чтобы пересмотреть все альбомы с фотографиями и обстоятельно покопаться в маминых вещах в поисках чего-то, что я могла бы оставить себе на добрую память о ней. Мне было девять лет, и, разумеется, тогда я лелеяла надежду на то, что, даже если мама превратилась в зомби, то когда-нибудь её смогут вылечить и вернуть к нормальной жизни. Всё, что ей нужно — это уцелеть во время чисток, которые военные устраивали в городах, и дожить в новом обличии до изобретения вакцины от Р-вируса или лекарства от Болезни Лазаря. К тому же, судя по рассказам тёти, о смерти мамы или о её превращении в живого мертвеца не было ничего известно наверняка. Как и я, они просто в какой-то момент потеряли с ней связь. Когда они с тётей разговаривали в последний раз, мама стояла в пробке на Красном тракте, на котором позже, по слухам, развернулась бойня между мёртвыми и живыми. Но никто не знал доподлинно, удалось ли маме выжить в этой бойне или нет. Что если она уцелела? Что если когда-нибудь она нагрянет сюда, домой, и обнаружит квартиру совершенно пустой? Ведь может же быть такое, что она сейчас где-то там, далеко, и думает про меня, что я мертва, и что надежды увидеться со мной у неё больше нет!

Когда я делилась своими догадками с тётей Кристиной, она грустила и крепко обнимала меня. Она совсем не верила, что с мамой всё могло быть хорошо. Сначала я сердилась на неё за это. Потом смирилась. А потом и сама начала сомневаться. Удивительно, но чем дальше, тем меньше слёз я лила по этому поводу. Сила привычки, наверное: за месяц без мамы я успела свыкнуться с её отсутствием, а за неделю с того момента, как я узнала о её возможной смерти, я успела привыкнуть к мысли о том, что больше её никогда не увижу. И никогда не смогу попросить прощения за ту глупую ссору из-за списка литературы на лето.

Одним из вечеров я застала дядю с тётей на кухне за обсуждением планов на ближайшее будущее. Поначалу я решила не вмешиваться и украдкой подслушала их разговор из-за прикрытой двери.

— Говорю тебе: за город надо и как можно скорее, — рассуждал дядя Серёжа.

— Может, ещё через неделю-полторы? — торговалась тётя Кристина.

— Можно ещё и месяц прождать, да только смысл какой? Военные из города ушли и возвращаться не собираются. И мне кажется, они не просто так ушли. Мне кажется, что эта история с АЭС свою роль тоже сыграла. А если там ожидается какой-то большой «бабах», то представь только, что с городом будет! Накроет радиоактивным облаком, и помрём ещё быстрее, чем снег ляжет.

— Ты реально в это веришь?

— Кристин, я полгода назад в зомби не верил, как и любой другой нормальный человек. И что в итоге? Просто это самое логичное в такой ситуации, понимаешь? Выехать из города, засесть в деревушке какой-нибудь и ждать. Если всё через месяц-другой закончится — хорошо, там до нас новость об этом тоже как-нибудь долетит. Если нет, то зиму надо будет как-то пережидать. А как её здесь, в городе, пережидать? Отопление разве будет? Газ если только, да и то если не рванёт какая-нибудь станция, которая всё это добро по домам да квартирам распределяет. Да и как ты газом в тридцатиградусный мороз бетонную коробку протопишь? То есть, теоретически можно, конечно: генераторы есть, обогреватели всякие — много способов. Но в деревнях в избах есть печи, с которыми куда как проще: закинул дров и сидишь, кайфуешь! Подумай!

— Да я думаю, думаю... А Юле как мы про это всё скажем? Она ж… У неё дом тут. Для неё тут — последний островок чего-то привычного, понимаешь?

Услышав своё имя, я решила наконец отворить дверь и вмешаться в разговор, к обоюдному удивлению дяди с тётей.

— Если хотите куда-то ехать, я с вами поеду, — сказала я со всей серьёзностью, — только можно мы маме записку оставим? Вдруг она придёт. Чтобы знала, где искать.

— Так если б мы сами ещё знали, куда ех…

— Конечно оставим, — перебила дядю тётя Кристина, — конечно! Я тебе больше скажу: мы сюда ещё вернёмся обязательно! Просто переждём, пока всё не наладится, а потом — назад. У нас ведь с дядей тоже свой дом здесь есть: своя квартира!

— Съёмная… — поправил дядя Серёжа и, вмиг поймав на себе укоризненный взгляд тёти, добавил: — Всё, всё, молчу.

Так всё и решилось: следующим утром мы должны были отправиться в путь, на поиски места, которое смогло бы нас приютить, обеспечив при этом всем необходимым. Весь вечер мы собирались в дорогу. Не знаю, чем там запасались дядя с тётей, но я взяла с собой всего одну мамину фотографию. На ней мы были вдвоём: я с букетом цветов, в костюме и со здоровенными белыми бантами на голове, а она — сзади, обнимает меня за плечи. Счастливая. Фото было сделано первого сентября: тогда, когда я пошла в первый класс. Уже тогда мне казалось, что это было так давно. Сейчас же, после стольких лет, я и вовсе не верю, что это когда-то случилось со мной.

Помимо фото, я взяла и ещё кое-что. Книгу. «Волшебник Изумрудного Города». Не знаю, почему, но в последнюю нашу встречу мама очень хотела, чтобы я прочитала её. Мне было совестно за то, что я тогда на неё обозлилась и пренебрегла её советами и рекомендациями. И я решила, что во что бы то ни стало выкраду время и прочту-таки этого самого «Волшебника». И, если мама и впрямь где-то там, на небесах, она увидит это и будет рада.

Само собой, я совсем не подумала о других нужных вещах, которые надо было взять в дорогу. За меня о них пришлось подумать тёте Кристине: она собрала мой старый школьный рюкзачок, аккуратно сложив в него кое-что из одежды. Наверх она положила мою зубную щётку, полотенце и кусачки для ногтей. Все остальные вещи, вроде лекарств, еды, воды и средств гигиены, дядя с тётей распределили по своим рюкзакам.

Ночь была беспокойной. Я почти не спала, всё думая о нашей завтрашней поездке. А когда мне удалось уснуть, то во в сне я увидела маму. Она стояла ко мне спиной и будто бы чуть слышно звала меня, упрашивая подойти поближе. А едва я подошла, она…

Конец сна, как, впрочем, и его начало напрочь забылись через несколько минут после пробуждения. Мы плотно позавтракали, ещё раз проверили рюкзаки и были готовы спускаться вниз, к машине, всё ещё стоявшей у двери подъезда и поджидавшей нас. Оставалась лишь одна вещь, которую я откладывала до самой последней минуты.

— Вот, — сказала я, показывая дяде с тётей записку для мамы, которую я нацарапала на мятом листке бумаги, вырванном из тетрадки, — на холодильник прикреплю: тут она найдёт.

Я взяла самый большой магнитик и закрепила им записку на холодильнике. О том, что в ней написать, я утром советовалась с тётей Кристиной. Она сказала, что самое главное — это сказать, что со мной всё хорошо, что я с ними — с дядей и тётей, — и что мы обязательно сюда вернёмся, когда всё закончится.

— Так она точно дождётся тебя тут, если… Вернее — когда придёт сюда, — объясняла тётя Кристина. Слова её звучали обнадёживающе: настолько, что, уезжая, я совершенно не чувствовала теперь ни грусти, ни тоски, ни тревоги. Наоборот: настроение у меня было приподнятое, потому что я решила для себя, что, когда вернусь сюда в следующий раз, мама непременно будет ждать меня здесь, в нашем с ней доме.

Мы сели в машину, и дядя Серёжа завёл мотор. Всё досконально обсудив с тётей Кристиной, они решили ехать на восток: в сторону спорткомплекса Северный, а потом — дальше по дороге, пока на горизонте не покажется подходящая деревня, в которой найдётся свободный дом для нас. Так было безопаснее, чем отправляться на запад: не нужно ехать через центр города, да и маршрут до Северного нами уже был изведан. И так всё и должно было быть, если бы в дело не вмешался случай.

— Музыку бы какую-нибудь в дорогу, — вздохнув, с тоской сказал дядя Серёжа.

— Так радио включи, — ответила на это тётя Кристина.

— Какое радио? Чё, думаешь, кто-то посреди апокалипсиса остался шарманку крутить?

— А вдруг?

До сих пор я не знаю, серьёзно ли тогда вела себя тётя или просто потешалась над дядей, желая заставить его потратить пару лишних минут на то, чтобы потеребить ручку магнитолы. Но он это сделал: включил режим радио и стал пытаться поймать волну, особо ни на что не надеясь. Ответом на его старания был белый шум.

— Офигенная музыка, — говорил дядя Серёжа, беспорядочно крутя ручку туда-сюда.

— Ладно, забей уже. Поехали.

— Погоди-ка…

Тут, едва на экранчике магнитолы появились цифры «104.1», белый шум сменился треском, к которому примешивалось едва слышное дребезжание, походившее то ли на азбуку Морзе, то ли на шум микроволновой печи. Дядя Серёжа провернул ручку дальше, и последняя цифра на экранчике сменилась с единицы на двойку. Дребезжание стало чуть более громким и стало напоминать человеческий голос, пропущенный через вентилятор. Наконец, когда на экране появились цифры «104.3», мы услышали мужской голос.

— …сентября. Плюс три дня. Первая возможная точка встречи — указатель. Вторая — заправка, пять километров от указателя. Третья — мотель «Десятый километр», пятнадцать километров от указателя. Возможные пункты назначения — Надеждинское, Знаменское. Если вы слышите это до десятого сентября, мы всё ещё здесь: радио «Фаренгейт», Южная, сорок девять, корпус А. Повтор: семь, три, один. Это радио «Фаренгейт», сто четыре и три ФМ. Нас много. У нас есть оружие, генераторы, вода и пища. Мы находимся в городе, но собираемся его покинуть. Мы примем всех, кто захочет к нам присоединиться, и будем ждать вас на протяжении трёх дней в одной из возможных точек встречи. Дата нашего отбытия с радиостанции — десятое сентября. Плюс три дня. Первая возможная точка встречи — указатель. Вторая — заправка, пять километров от указателя. Третья — мотель «Десятый километр», пятнадцать километров от указателя. Возможные пункты назначения — Надеждинское, Знаменское. Если вы слышите это до десятого сентября, мы всё ещё здесь: радио «Фаренгейт», Южная, сорок девять, корпус А. Повтор: семь, три, два. Это радио «Фаренгейт»…

Сообщение мы переслушали ещё раз пять, пока не заучили его наизусть. Дядя с тётей пытались вспомнить, где именно находится улица Южная, чтобы потом прикинуть примерно, где может располагаться упомянутое в сообщении место.

— А какое сегодня число? — спросила вдруг тётя Кристина. — Может, они уже уехали?

— Восьмое. Вроде… Да, да, точно — восьмое!

— Значит, они ещё там.

— Ага. И чё? Едем?

— Не знаю. Говорят, оружие у них…

— Так это ж хорошо! Это ж то, что надо! Тем более, они тоже за город путь держат.

— Это да. Не знаю даже… Получается, в сторону центра придётся ехать.

— Да, риск. Но зато, если всё выгорит…

Они всё говорили и говорили друг с другом, живо обсуждая вновь возникшие перспективы, а я сидела на заднем сидении и молча негодовала, поскольку рассчитывала, что раз мы будем проезжать мимо спорткомплекса Северный, то я смогу навестить ребят оттуда. И — кто знает — может быть, они, майор, Рома и Лёша согласятся отправиться с нами в авантюрное путешествие прочь из умирающего города! Такой вариант развития событий мне нравился больше, чем откликнуться на зов неизвестно кого и отправиться неизвестно куда навстречу опасностям, которые могут поджидать нас на пути. Тем не менее, моего мнения никто спросить так и не успел. Да и по большому счёту, не так уж я была и против. Я знала, что с тётей и дядей я в безопасности, и что они сделают всё возможное, чтобы меня защитить. И если они сочтут нужным поехать туда, куда их с бухты-барахты позвало какое-то радио… Что ж, так тому и быть.

В конце концов, дядя Серёжа нажал на газ и поехал в сторону путепровода, проходившего над железнодорожными путями, разделявшими город на две части: центр и периферию. Все — даже я — знали, что в центре не происходит ничего хорошего. И тем не менее, иначе добраться до радио «Фаренгейт» было никак нельзя. На развилке дядя чуть притормозил, чтобы ещё раз всё тщательно взвесить.

— Ну что в итоге? Куда едем-то? — спросил он.

— Не знаю. Ты как думаешь? — ответила тётя Кристина.

— Я за «Фаренгейт», наверное. Хотя есть, конечно, сомнения… А ты?

— Тоже самое. С одной стороны, назад ехать как будто бы безопаснее, но там непонятно, куда мы вообще едем, и где остановимся. Может, не найдём ещё никакой деревни нормальной, где можно было бы остаться. А тут стопроцентный вариант: понятно, куда едем, и что нас там ждёт. Но в пути могут быть проблемы. Поэтому трудно так сразу сказать. А ты почему в сторону «Фаренгейта» думаешь?

— По той же причине: там ясность какая-то. А здесь… Да, чёрт его знает, что там в этих деревнях. Может, там бандиты какие-нибудь власть взяли. Или просто произвол царит. А в Надеждинском, по слухам, мэр заседает: там его дача была, это всем известно. Не знаю, что эти фаренгейтовские ребята в Знаменском забыли, но раз нацелились туда — значит, понимают, что к чему. Короче да, я за «Фаренгейт».

— Я тогда тоже. Юля, а ты как думаешь?

Тётя Кристина повернулась ко мне и посмотрела мне в глаза. Сейчас я могу анализировать всё то, что чувствовала тогда, и излагать свои прошлые мысли на бумаге. Тогда же, в моменте, я была слишком юна, чтобы облечь все свои мысли и чувства в слова. И тем не менее, тётя ждала от меня какого-то ответа, поэтому я сказала то, что она хотела услышать: этому навыку взаимодействия со взрослыми меня успела научить школа.

— Я не знаю. Вам лучше знать. Как вы скажете — так и пусть будет.

Тётя улыбнулась, и я поняла, что фраза моя возымела нужный эффект. Дядя Серёжа вывернул руль влево, и мы поехали искать радио «Фаренгейт».

По пути дядя старательно объезжал квартал за кварталом, стараясь держаться подальше от больших дорог и от возможных скоплений заражённых. Тем не менее, несколько небольших групп всё же попались нам на глаза. Видела я их лишь мельком: всякий раз, когда мы натыкались на ходячих мертвецов, тётя Кристина поворачивалась ко мне и приказывала закрыть глаза. Толком я их не разглядела, но успела удивиться тому, как сильно они похожи на обычных людей, которых раньше можно было увидеть на городских улицах спешащими по своим повседневным делам. Единственная особенность, которая бросилась мне в глаза — это подёргивания: зомби, стоя на месте, дёргались, будто их попеременно ударяли разрядом электрического тока. Что-то похожее на нервный тик, только выглядит ещё более жутко. Впрочем, напугаться я так и не смогла — спасибо тёте.

В конце концов, лавируя между домами и оставленными на дороге машинами, мы добрались до нужного места. Там, на въезде в огороженную территорию возле здания, в котором располагалась радиостанция, нас встретили люди в чёрных костюмах, похожих на комбинезоны уборщиков. Они осмотрели нас и задали несколько формальных вопросов дяде с тётей.

— В близкие контакты с заражёнными вступали?

— Боже упаси, — отвечал дядя.

— Огнестрельное оружие с собой есть?

— Нет.

— Холодное?

— Да, — сказала тётя Кристина и показала свой нож.

— Не знаю. Молоток считается? — уточнил дядя Серёжа.

— Допустим, считается. Что ещё в машине есть?

— Да вроде ничего… Хотя нет, там в багажнике ещё такая хрень, чтоб с парашютом летать. С моторчиком ещё, типа как у Карлсона.

Мужчины в чёрных комбинезонах переглянулись, и двое из них отправились осматривать машину. Третий увлёк нас за собой внутрь здания. Взяв наши рюкзаки, мы отправились вслед за ним, знакомиться с новым местом.

Людей кругом было много. Все они выглядели ужасно занятыми: сновали туда-сюда, точно муравьи, и атмосфера здесь напоминала обычный день в офисе какой-нибудь большой компании. Только выглядели эти люди иначе, чем клерки и прочие «белые воротнички». Взять хотя бы их одежду: носили они отнюдь не рубашки с брюками и пиджаками. Кто-то был одет в те самые чёрные комбинезоны, кто-то носил нечто напоминавшее полицейскую форму, а некоторые носили обычные пёстрые одежды. Наконец, мы вошли в один из офисов, и нас представили человеку по имени Захар.

— Захар у нас главный переписчик: перепись населения ведёт, — смеясь, пояснил мужчина в форме, прежде чем удалиться по своим делам.

Захар поздоровался с дядей и тётей, затем со мной, а после пригласил присесть на стулья и выпить чаю. Мы охотно согласились. За время этого самого чаепития Захар успел расспросить каждого из нас обо всём на свете: кто мы такие, откуда, и как выживали на протяжении последних сорока с лишним дней. Затем он спросил, не будем ли мы против поделиться хотя бы частью из всего этого с его слушателями сегодня вечером, во время его ежедневного выхода в эфир. Дядя с тётей сперва немного смутились, но затем решили, что идея, в общем-то, неплохая.

Поскольку здешняя группа сидела на чемоданах и уже послезавтра собиралась уехать отсюда, постоянное место для ночлега нам было не положено. В нём попросту не было смысла. Поэтому нас разместили там, где дядя с тётей согласились остановиться на пару ночей. Это была небольшая комнатка, в которой раньше был репетиторский центр. Здесь детей готовили к школе или подтягивали по тем предметам, по которым они не успевали или которые давались им слишком тяжело. Спать нужно было на полу, чему я очень обрадовалась: с самого раннего детства любую ночь не в кровати я воспринимала как маленькое приключение и в разное время, при разных обстоятельствах, с интересом засыпала на полу, в машине или на раскладушке. Тётя Кристина же с дядей Серёжей вздохнули и добрым словом вспомнили кровать в нашей с мамой квартире.

Вечером пришла пора выходить в эфир. И хотя я понимала, что меня, скорее всего, ни о чём не спросят, я всё равно ужасно волновалась и занервничала ещё больше, когда человек по имени Захар — тот самый радиоведущий, чей голос мы совсем недавно слышали в магнитоле в машине — опустил микрофон ко рту и стал говорить. Он сказал какую-то долгую вступительную речь, а потом вдруг обратился ко мне:

— Ну что, девица-красавица, скажешь что-нибудь в микрофон?

Я оторопела и не смогла придумать ничего лучше, чем ответить вопросом на вопрос:

— А он работает?

— Ещё как, — заверил меня Захар.

— По-настоящему?

— Да, как на настоящем радио. Была когда-нибудь на радио?

— Нет.

— А теперь ты не просто на радио, а, может быть, на последнем радио на земле, представляешь? Ну что, как тебя зовут?

— Юля.

— Сколько лет тебе, Юля?

— Девять.

— Замечательно. Скажи, ты сама нас нашла или эти двое тебе помогли?

— Помогли.

— Какие молодцы. Не возражаешь, если мы и им дадим поговорить в микрофон?

— Нет.

На этом мой бенефис был закончен, и дальше Захар общался уже с тётей и дядей. Они рассказали ему почти всё то же самое, что рассказывали сегодня днём, только в меньших подробностях. Кое-что, правда, я услышала впервые. После того, как дядя рассказал о том, как случайно наткнулся на радиоволну «Фаренгейта» и о том, как они приехали в Северный и забрали меня оттуда, он поведал и о том, как они сами узнали о моём местонахождении. Действительно: как? Я ведь не созванивалась с ними, а они знали от мамы только то, что в первый день конца света я уехала на тренировку и не вернулась с неё. Как же они узнали, что по прошествии первого месяца я всё ещё была жива?

— …сидим утром, никого не трогаем, и слышим — под окнами тачка надрывается, — рассказывал дядя Серёжа, — и эти полоумные оживились тоже: рычат-мычат там чего-то. Выглянули, а там видно, что кто-то через них поехал и встрял: тачку ему облепили конкретно. Я сигналку на своей машине включил, чтоб отвлечь этих всех. В первые дни уже так делал: часто кто-то шёл-шёл, да попадал — приходилось переманивать, чтоб человек как-то мимо прошмыгнул. Иногда получалось. Иногда — прям на глазах задирали. Жуть, в общем. Ну и этот тип, который застрял там — он вылез, всё нормально с ним было, до подъезда добежал. Заполошный такой был: видно, что вообще не отображает, что вокруг происходит. Мы его спрашиваем, кто, откуда, а он — бу-бу-бу, бормочет под нос что-то. Ну и про Северный как-то вскользь сказал. А у нас там… Кристин, расскажешь?

— Юль, погуляешь?

Я не сразу поняла, что тётя обращается ко мне. Почему-то она не хотела, чтобы я дослушивала эту историю. И конечно же это разбудило во мне ещё большее любопытство: так это сработало бы, пожалуй, с любым нормальным ребёнком. Тем не менее, я не могла позволить себе начать допытываться до тёти прямо так, в эфире, и потому, когда она попросила меня выйти и погулять в коридоре, я лишь коротко ответила:

— Ладно.

Затем встала со стула и вышла из комнаты с микрофоном и другим радиооборудованием.

В коридоре рядом со студией было тихо. Лишь в самом его конце, возле окна, стояли двое мужчин и что-то обсуждали, куря сигареты и выпуская дым в раскрытое настежь окно. Я наблюдала за ними, потому что больше мне было не за чем наблюдать, и в какой-то момент так увлеклась и задумалась, что совершенно не заметила человека, подошедшего сзади.

— Привет, малютка! Тебя как зовут? — спросил чей-то елейный голос, от которого мне почему-то сразу стало холодно.

Я обернулась и увидела толстого — просто необъятного! — мужчину с тонкими и редкими волосами на голове и гладковыбритым лицом, насчитывавшем по крайней мере три подбородка: один основной и два запасных. Мужчина узеньким ртом с тонкими губами, достал из кармана носовой платок и обмакнул пот со лба.

— Юля, — назвала я своё имя. Мне не очень-то хотелось знать имя незнакомца, но нормы приличия предписывали мне задать встречный вопрос. Однако, мужчина меня опередил, назвавшись сам:

— Меня Вадим Вадимович. Очень приятно!

Вадим Вадимович протянул мне руку. Я пожала её и тут же об этом пожалела: ладонь его была потной, холодной и неприятной наощупь.

— Ты откуда здесь? — продолжил расспрашивать меня он.

— С дядей и тётей приехала.

— Вот как… А лет тебе сколько?

— Девять.

— Чудный возраст! Просто чудный! Но двенадцать — ещё лучше, — сказал на это он, подмигнул и снова улыбнулся так широко, насколько мог растянуться его узенький рот.

Следом из студии с микрофоном вышли дядя Серёжа и тётя Кристина. Едва они появились, Вадим Вадимович куда-то исчез, из нас троих успев познакомиться только со мной. Я хотела позже рассказать о нём и об этом разговоре в коридоре дяде с тётей, но подходящей возможности для этого так и не представилось, и вскоре я и думать забыла об этой встрече.

В нашей комнатушке нам всем спалось беспокойно. Было душно, в коридоре постоянно кто-то шумел и разговаривал, да и лежать на полу было не так приятно, как в своей кровати. Отдохнули мы плохо и совсем не выспались. Благо, занятий на следующий день для нас в «Фаренгейте» тоже не нашлось. Местные занимались подготовкой к отъезду, а мы в свою очередь и так были к нему готовы, поскольку прибыли сюда только вчера. По просьбе Захара дядя с тётей вытащили из нашей машины ту громоздкую штуку, предназначавшуюся для полётов с парашютом, и отдали её ему. Он пообещал разобраться в ней и найти ей достойное применение. Взамен дядя Серёжа получил оружие. Все называли его словом «карабин», но я не понимала, что именно оно значит. Дядя был очень рад, поскольку с ним мы могли куда как эффективнее защищаться от зомби, чем с молотком да ножиком.