Девочка из мёртвого города

— Ну тогда почему они…

— Они — это они. А ты — это ты. У них, наверное, свои причины, чтобы быть уродами мерзкими. Но это не отменяет того, что они — мерзкие уроды.

— Но ведь раньше такого не было. До вымирания, я имею в виду.

— Было. Всегда было. Просто некоторые люди — они как лошади, понимаешь? Пока хомут надет — едут куда надо. А если снять — пойдут вразнос.

— Не поняла…

— Поймёшь потом, ничего страшного. Раньше законы были. Религия та же. Правила какие-то. Вот вспомни детский сад свой. Или школу, например. Представь: урок математики, а учительница в коридор вышла. Что делать будешь?

— Ну, не знаю…

— Примеры решать или с подружкой поболтаешь? Или, может, в телефон залезешь? Или мальчику с задней парты глазки построишь?

— Не знаю.

— Очень мало людей в глобальном масштабе понимают, кто они вообще такие, где они, и зачем это всё. Как второклассник на уроке математики.

Ира широко зевнула и замолчала, по всей видимости потеряв нить.

— Получается, и зелёные, и чёрные плохие?

— В смысле?

— Ну, те, которые в зелёной форме ходят, и те, которые в чёрной. Старковцы и вохровцы.

— А-а. Нет, конечно. Просто и там и там есть вонючие козлы и мерзкие уроды. Ты извини, что я ругаюсь, но надо как-то вещи своими именами называть.

— Ничего.

— Иди поспи пока, — сказала Ира, снова зевнув. — А то я тоже скоро вырубаться начну. Как совсем невмоготу станет — посидишь тут, посмотришь, а я отдохну.

— Я пока не хочу спать.

— Точно?

— Точно.

— Ну, тогда я пойду. Если что-то заметишь — что угодно — сразу меня расталкивай, поняла?

— Поняла.

— Даже если заяц пробежит или собака какая-нибудь, ясно?

— Ясно.

— Если спать захочешь — тоже говори, не стесняйся. Мне бы хотя бы на часок глаза закрыть — уже получше будет.

— Хорошо.

И Ира ушла в палатку, оставив меня смотреть за периметром. Работа эта мне очень нравилась: она казалась мне такой нужной и важной, и подходила я к ней очень ответственно. Я и в самом деле беспрестанно смотрела в бинокль, тщательно осматривая окрестности Атриум-строя. Увидеть приближающийся автомобиль или, скажем, тёмный силуэт человека с автоматом мне, конечно, не очень хотелось. Но я была готова ко всему. Во всяком случае, мне так тогда казалось.

Иногда, убедившись, что вокруг всё спокойно, я отвлекалась на звёзды. Небо было чистым, и звёзды были хорошо видны. Раньше, разглядывая их, я думала о том, как удивительна наша Вселенная. Меня будоражила одна только мысль о том, что вокруг каждой из этих бесчисленных звёзд вращаются планеты, и что на каких-то из этих планет даже может жить кто-то, кто тоже смотрит в свои небеса и думает ровно о том же, о чём и я. Теперь же, после всего, через что мне довелось пройти, звёзды почему-то казались мне холодными и скучными. Больше они не поражали воображение и не давали былого чувства вселенского масштаба, от которого раньше захватывало дух. Ну, звёзды. Ну, красиво. Ну и что? До утра бы дожить — это да. Это было бы хорошо. А красота… Ну, пусть себе будет. Жить не мешает.

К двум часам меня начало клонить в сон, но я решила перетерпеть и продержаться на ногах как можно дольше, чтобы дать Ире как следует отдохнуть. Чтобы немного взбодриться я обтирала лицо ледяным шариком, слепленным из подтаявшего снега. Это помогало, но ненадолго. Тогда я попробовала упражняться: приседать, отжиматься и бегать из конца в конец крыши. Одна серия упражнений обеспечивала пятнадцать-двадцать минут бодрости, но дальше веки снова тяжелели и появлялись шальные мысли о тёплом и мягком спальнике в палатке.

В конце концов, когда я уже почти сдалась и решила, что ещё десять минут, и я разбужу Иру, я увидела, как вдали, за парковкой и за трассой, отделявшей Атриум-строй от опустевших типовых пятиэтажек, мелькнул огонёк. Окна панельных домов напротив нас уже давно не светились: все люди либо вымерли, либо уехали прочь. Машины по дороге тоже проезжали раз в пятилетку: всю зиму здесь не было почти никого. А тут — огонёк, мелькнувший и тут же растворившийся во тьме, чтобы спустя пару секунд снова зажечься ненадолго холодным белым светом. «Как звезда», — мелькнула в голове мысль, тут же растворившаяся во мраке ужаса после того, как я осознала, что именно я наблюдаю сейчас там, вдалеке.

Маяк. Один из тех новых мертвецов, которым ни по чём холода и ненастье. Кто-то привёл его сюда. И оно движется! Огонёк, погаснув, всякий раз появлялся снова в другой точке пространства. Зомби-маяк не стоял на месте. Он шёл куда-то. Куда? Само собой, я была уверена, что он идёт прямо к нам. Может ли быть так, что он ведёт за собой кого-то ещё? От этой мысли мне сделалось ещё страшнее, и я кинулась в палатку, чтобы поскорее разбудить Иру. Спала она крепко и проснулась не сразу, а когда проснулась, то поспешила к краю крыши. Взяв бинокль, она стала наблюдать за маяком, направлявшемся в ту сторону, где был съезд к парковке Атриум-строя.

— Просто бродит туда-сюда, — заключила Ира, отняв бинокль от лица. — Ничего особенного.

— С ним нет других гадов?

— Нет. А ты зачем так про них? «Гады»… Они ж не виноваты, что умерли и воскресли.

— Извини. Просто… ну… многие так говорят. Кто-то, вон, даже мясом называет.

— А ты за ними не повторяй. «Гады», «твари», «уроды»… Давай у нас правило будет: только про плохих людей так говорить.

— Но зомби же тоже плохие! И они люди.

— Да, но я имею в виду плохих людей, которые в сознании. Которые в здравом уме, живы-здоровы, но всё равно ведут себя как сволочи.

— Как эти военные, которые Василису Максимовну убили?

— Ага. Или как те, в чёрной форме. Вот на них можно и ругнуться. А мертвяки… Пусть мертвяками и остаются. Хорошо?

— Ладно.

Пока мы говорили, зомби-маяк куда-то исчез, и больше той ночью мы его не видели. Хотя, может, Ира и видела — не знаю. Сама я легла спать и проспала чуть ли не до полудня.

Перед самым пробуждением мне приснился кошмар. Будто бы я спустилась вниз, в спальню, и увидела там, как умерший и воскресший Рома выедает живот Иры, лежащей на полу без признаков жизни. С Колей и Настей он как будто бы расправился ещё раньше, и они остались где-то за кадром этого страшного сна. В кадре же был только Рома, пожирающий Иру и почему-то тот толстый прилизанный мужик, которого я видела давным-давно, когда мы с дядей и тётей только-только приехали на зов радио «Фаренгейт». Тогда я успела напрочь позабыть его имя, хотя он успел представиться мне и даже пожал руку, сказав что-то про мой «чудный возраст». Теперь же, во сне, он стоял и с упоением наблюдал за тем, как Рома расправляется с Ирой. Вид у него был задумчивый: словно бы он был в картинной галерее и разглядывал какое-то замысловатое полотно современного художника. Краем глаза завидев меня, он расплылся в улыбке и прошептал:

— На берегу гораздо, гораздо приятнее, чем в этом поселении, уж поверьте. Неужели вам хочется находиться в самой гуще событий? В такое-то время!

Сущий бред, не имевший никакого смысла и оттого вселявший смертельный ужас. Проснулась я в тот самый момент, когда Рома из моего сна дёрнулся и, стоя на четвереньках, начал поворачиваться ко мне. Проснулась я с жуткой мыслью о том, что лицо его не выглядело диким и растерянным, как у ожившего мертвеца. Напротив: оно было живым. И сам Рома, пожиравший Ирины внутренности, тоже был живым и здоровым.

Проснувшись, я первым делом поспешила выйти из палатки и удостовериться, что с Ирой всё в порядке. Она всё так же стояла на крыше, и всё у неё было хорошо. Всё ещё находясь под впечатлением от своего ночного кошмара, я спросила у неё, есть ли какие-то новости от ребят внизу. Она ответила, что нет: что Рома всё так же без сознания и никак не может прийти в себя.

Впрочем, вскоре я и сама всё увидела, спустившись в спальню. Рома и впрямь по-прежнему лежал и не шевелился. Поначалу мне было трудно смотреть на него: было не по себе из-за того страшного сна. Потом я как-то попривыкла, окончательно вернувшись в реальность.

— Он совсем не просыпался? — спросила я Колю, всё так же сидевшего у кровати брата и молча наблюдавшего за ним.

— Нет, — печально ответил он.

— Не переживай, проснётся. Обязательно проснётся.

— Не знаю я чё-то. Настя говорит… Говорит, что и умереть может.

Голос Колин дрогнул, а в уголках глаз выступили слёзы. Почему-то это заставило меня разозлиться на Настю.

— Не слушай её. Всё хорошо будет. Точно!

— Спасибо, что так говоришь. Спасибо. Просто если Ромы не станет, то у меня вообще никого из родных не будет больше.

Коля не выдержал и заплакал во весь опор. Я постеснялась обнять его и вместо этого просто положила руку ему на плечо. Мне хотелось сказать ему, что даже в этом случае его жизнь продолжится, и, оплакав брата, он через какое-то время снова сможет жить как прежде. Но я решила этого не говорить, потому что мне показалось, что это не совсем то, что Коля хочет сейчас слышать.

— Я… я ему штаны меняю каждые два-три часа, — сказал вдруг Коля, всё так же всхлипывая. — Он ведь сам не может… не знает, как…

Мне стало не по себе: я никогда не задумывалась о том, насколько сложно ухаживать за кем-то, кто по каким-либо причинам оказался прикованным к постели и не приходит в сознание.

— Это тяжело, — продолжил Коля. — Так это тяжело — просто… жесть просто!

Я снова посмотрела на Рому и на его безжизненное лицо. И тогда я подумала, что сидеть здесь с ним будет отнюдь не легче, чем стоять там, наверху, с биноклем и смотреть на звёзды и мерцающий огонёк вдалеке.

Следующую вахту на крыше стояли Настя с Колей. Ира и я остались с Ромой и поначалу просто наблюдали за ним. Потом, спустя час-полтора, пришла пора нам делать всю ту грязную работу, которая вчера ночью целиком и полностью свалилась на плечи Насти с Колей. Правда, Ира нашла выход: как-то по-хитрому обложила Рому подгузниками, заготовленными давным-давно для своего малыша, который должен был появиться на свет не раньше июля или августа.

— Всё равно уходить отсюда надо будет, — вздыхая, говорила Ира. — Сколько ни бравируй и пяткой в грудь себя ни бей, а такова реальность. Как ни крути, а часть этого малышачьего добра в любом случае оставить здесь придётся. Так что пусть уж хоть что-то в дело пойдёт.

— Ты же говорила, что мы здесь останемся! Что это наш дом, и мы защищать его будем!

— Н-да. Пока Рома тут лежит — да. А потом… Потом надо будет что-то придумать. Нельзя тут с таким соседством оставаться. Да и с этими мертвяками ещё непонятно, как дела обстоят.

— И куда ты хочешь идти?

— У меня пока одна идея: снова Фаренгейт. Помнишь, мы по радио зимой Захара слышали?

— Вроде помню.

— Ну и вот. Пока это единственный вариант. Что он там говорил? Дом, вроде, у них какой-то. Людей только мало, но это в каком-то смысле и хорошо: меньше проблем. Да и Захар сам этот, вроде, мужик нормальный. Так что хотя бы один адекват точно есть.

— А если все остальные там… гады и уроды всякие, как эти зелёные и чёрные?

— Ну… Тогда мы здорово облажаемся. Только другого выхода у нас пока нет. Что делать-то? Нет, если трупы не оживут, когда снега сойдут — хорошо. А если оживут? Это ж опять полный город чудовищ!

— Вот! Говорила: «Они ж не виноваты, что умерли». А сама их тоже чудовищами называешь!

— Чудовища от слова «чудо», — попыталась выкрутиться Ира. — Да и чего ты к словам цепляешься?! Маленькая, а какая… не знаю даже, как тебя назвать.

Мне отчего-то стало смешно и одновременно как-то по-особенному, по-семейному тепло от нашего с Ирой разговора. Не помню, о чём ещё мы тогда говорили с ней. Помню только, что чувство это не покидало меня до тех самых пор, пока мы обе не услышали, как со скрипом отворилась и тихонько закрылась дверь запасного выхода неподалёку от нашей спальни. Сначала мы подумали, что это Настя или Коля. Но лишь когда на входе в спальню мы увидели мужчину в зелёной форме, Ира схватила со своей кровати автомат, лихо передёрнула затвор и приготовилась выстрелить. Однако человек поднял руки в знак дружественных намерений и сказал:

— Я один. Без оружия. Просто поговорить. Не стреляй.

Лица мужчины не было видно в полумраке, но едва услышав его голос я сразу же узнала в нём Казимира Петровича.

— Пообщаться не с кем? — огрызнулась Ира.

— Хотя бы просто послушай. Вреда ни я, ни парни вам не причиним: о чём договорились вчера — всё в силе. Понятно, что доверия у тебя к нам нет. И правильно! Я просто говорю тебе как есть: никто вас трогать не будет, пока я жив.

— А когда тебя твои солдаты повесят за то, что ты им баб не нашёл? Тогда надо будет начинать волноваться?

— Короче, я тебе просто информацию изложу, а дальше ты уже что хочешь с ней делай. Мы достали мертвяка окоченевшего. Отогрели. В общем, они оживают опять. Медленнее становятся, чуть тупее, но, оттаяв, оживают снова и на живых бросаются, как и прежде. Типа как мясо из морозилки: вот ты его свежее заморозил, а потом разморозил, и оно вроде такое же, а вроде и смак какой-то из него вышел…

— Я поняла, можно без аналогий. Дальше что?

— Дальше? Я думаю, этого достаточно, чтобы насторожиться. В общем, я был прав: маяков сюда сбросили, чтобы оттаявших трупов в стада скликать и потом их отслеживать. И гнать куда заблагорассудится. Хрен его знает, зачем. Может, вычистить так города наши планируют. А может — наоборот. Тут только выучить китайский остаётся, поехать и спросить напрямую. Или японский. Или, может, корейский — кто там у руля у них?

— Короче.

Казимир Петрович вздохнул, поняв, что беседы не получится, и что что бы он ни сказал, рады ему здесь уже не будут.

— Короче, расклад такой: мы с парнями из города уходим, пока не поздно. Пока снег не сошёл, и температура плюсовая окончательно не установилась. Потому что, когда тепло придёт — мы все тут прикурим конкретно. В планах у нас в депо на железнодорожной станции пробраться, взять локомотив и рвануть на восток куда-нибудь или на запад. Пока интернет был, я хорошие вещи всякие читал про остров Русский и про Кронштадт.

— Я тоже.

— Вот видишь! План, правда, так себе: много всяких «но» может на пути возникнуть, да и займёт всё не день и не два, и даже не неделю, может. Всё-таки загрузиться провиантом надо будет основательно, а чтобы поезд загрузить надо будет между оптовкой и станцией на фурах несколько кругов сделать. Короче, долго это, муторно, но всё лучше, чем тут сидеть куковать. Теперь главное: я вам предлагаю тоже к нам присоединиться…

— Спасибо большое, но мы, пожалуй, откажемся.

— Знаю, знаю всё. Ничего другого я услышать и не ожидал. Но ты задумайся на секунду хоть! Кто у вас тут? Ты, девчонка, да вон, бедолага этот? Ну ладно, ещё те ребята, на крыше которые. Один мелкий совсем, а другая… тоже мелкая, если по существу говорить.

— Что-то вам это не помешала эту мелкую…

— Подожди! Хватит! Давай без этого сейчас, ладно? Я тебе реальные вещи говорю, как есть. Вчетвером вам — не вариант. Тебе, вон, рожать когда-то надо будет. Месяц-два, и ты им совсем не помощник будешь. Тут останетесь — пропадёте. Если парень ваш выкарабкается — хорошо. А если нет? Кто роды у тебя принимать будет? Эти гаврики, которые сами вчера родились?

— За языком следи!

— Да я ничего обидного, вроде, и не сказал. В общем, с нами и ты, и ребята в безопасности будете. Как у Христа за пазухой. Не буду врать и говорить, что это всё просто так, и что девчонку ту, которую мы забрать хотели, никто не тронет. За тебя и за мелкую — скажу: пока я жив, ничего с вами не случится. Обещаю. Слово даю.

— Слово офицера? — съязвила Ира.

— Какой я там офицер… — не поняв Ириной иронии, серьёзно ответил Казимир Петрович. — Честное слово честного человека. Ну как?

— Воняет.

— Чего?

— Воняет от твоего честного слова… Сказала бы, чем, да ребёнок рядом.

— Понятно. Подумать у тебя ещё время есть. Остальным тоже информацию доведи, расскажи. И не бойтесь, к вам мы не сунемся. Вообще вас больше не потревожим: мало что ли строймагазинов вокруг. Так что спите спокойно.

— Вы тоже.

— Как парни, кстати? Наши, которые в замесе пострадали?

— Умерли.

— Это понятно. Похоронили хоть или так бросили? Если бросили, может, дадите забрать завтра? Без оружия придём, на одной машине…

— Сожгли мы их, а прах развеяли.

— Я серьёзно спрашиваю.

— А я серьёзно говорю. Это теперь не «ваши парни», а наши трупы. Трофеи. Как там у Шекспира? Фунт плоти. Что посчитали нужным с ними сделать — то и сделали.

Казимир Петрович вздохнул.

— Ладно, справедливо в каком-то смысле. Как парнишка? — Казимир Петрович кивнул на лежавшего на кровати Рому.

— Лучше всех.

— Если надо что-то по медицине…

— Обязательно придём к вам! Все вместе! За руки держась!

— Всё, всё, ухожу. Бывайте здоровы, как говорится.

И Казимир Петрович растворился во мраке снаружи. Какое-то время Ира всё ещё держала автомат наготове. Потом она встала и вышла в павильон, прихватив с собой фонарик, и тщательно осмотрела всё.

— Через пожарный выход вошёл, гад, — сделала вывод она, — или через какое-то из окон влез. Бардак! Специально подождал поди, пока Настя в дозор встанет.

— Ты же не пойдёшь к ним? Если ты пойдёшь, я с тобой не пойду! — сказала я.

— Конечно нет. По большей части он прав, конечно: вчетвером без Ромы мы здесь долго не протянем. Если он оклемается, то можно будет как-то побрыкаться. А если нет…

— Думаешь, он может не выжить? — спросила я, стараясь звучать спокойно и собранно.

— Не хочу пока об этом думать. И говорить — тоже. Суть в том, что к уродам этим мы точно не пойдём, не переживай. В конце концов, у нас есть этот вариант с Фаренгейтом и тем домом, про который Захар по радио говорил. Если они до сих пор там, конечно.

— Я уже забыла, что он там говорил.

— Я тоже плохо помню. Помню только, что он говорил, будто бы весной они по реке сплавляться собирались. И что он думал, будто бы морозы мертвяков убьют с концами. Насчёт второго он, как выяснилось, ошибся. А насчёт первого… Ледоход где-то на днях должен начаться. Обычно где-то в начале-середине апреля бывает. Плюсом можно накинуть пару недель: скорее всего, они подождут, пока лёд растает или уйдёт подальше. А потом… Короче, времени, чтобы добраться до них, у нас ещё много. Нам главное сейчас — это Рому выходить. Без этого рано думать про…

К этому моменту вы уже вернулись в спальню, подошли к Роминой постели, и Ира положила два пальца ему на шею, чтобы прощупать пульс. Потом приложила ещё раз, но уже в другом месте. На лице её проступила тревога.

— Что такое? — спросила я и тоже заволновалась.

Ира поднесла ладонь к Роминому рту и носу и замерла.

— Всё нормаль…

— Тихо! — шикнула на меня Ира, положив вторую руку Роме на грудь.

Так она простояла около минуты. Потом опустила голову, отняла руки и отошла в сторону.

— Всё, — тихо сказала она, уронив слезу на бетонный пол.

Глава 11: "Милый дом"

Через неделю с небольшим всё уже было готово к нашему отъезду, и нам оставалось только дождаться, пока военные с оптовки загрузятся, наконец, в свой поезд и свалят ко всем чертям. Одновременно с ними мы уходить из Атриум-строя не собирались: не хотелось пересечься где-нибудь в городе. Здесь, в магазине, мы по крайней мере были в безопасности: контролировали периметр и имели множество укрытий внутри здания, которые мы знали как свои пять пальцев. К нам было не подобраться. Так мы считали. Впрочем, похоже было, что Казимир Петрович пока держал данное им слово и сам не подпускал своих подопечных к нам на пушечный выстрел.

Мы были страшно злы на них. Особенно Коля. Конечно, он горевал, как и все мы. Но через неделю после похорон на место горю пришла ярость на несправедливость мира и на то, что брата его настиг такой конец. А поскольку погиб он именно от рук одного из военных — пусть и тоже уже мёртвого, — то ненависть Колина распространялась вообще на всех, кто носил камуфляж. Моя — тоже. Ира относилась ко всему более философски, поскольку была старше и мудрее. А Настя… Она по-прежнему по большей части волновалась только за себя и ненавидела военных прежде всего за то, как они едва не обошлись с ней.

Ещё Коля, само собой, негодовал из-за того, что мы собрались уходить из Атриум-строя. В его глазах Ира была предателем: пообещав вначале, что все мы будем защищать магазин как собственный дом, теперь она была главным катализатором нашего скорейшего отъезда отсюда.

— Ты ведь сама говорила! Сама! — укорял её Коля.

И Ира в сотый, сто первый и в сто второй раз повторяла одно и то же: тут небезопасно, вчетвером мы не отобьёмся ни от злонамеренных живых, ни от оттаявших мертвецов, которые потихоньку встают и начинают снова бродить по улицам. А теперь с ними ещё и маяки! Зомби-пастухи, при помощи которых кто-то вознамерился взять стада мертвецов в наших городах под контроль. И дальнейшие намерения этих людей для нас такая же загадка, как и они сами, и их личности.

Мы по-прежнему по очереди стояли на вахте на крыше. Вооружены мы были одними только бутылками с зажигательной смесью, при помощи которых мы планировали вселять ужас в живых, стремящихся поживиться за наш счёт, и сжигать мертвецов, если они вдруг возьмут в осаду нашу непреступную крепость. Но случая воспользоваться ими, к счастью, нам пока не представилось.

В основном, когда мы стояли на крыше то с Ирой, то с Настей, я наблюдала, как изредка по дороге проезжают автомобили военных с оптовки, перевозящие пищу и всяческую снедь на железнодорожную станцию, для их последующего вояжа на восток или на запад, в плацкартных или может быть даже в купейных вагонах. По всему было видно, что локомотив им найти удалось. Удалось им и составить поезд, на котором они планировали убраться из Тайшанска. И нам оставалось только порадоваться за них, пожелав, тем не менее, самого несчастливого пути.

Когда тачки военных, наконец, перестали сновать туда-сюда, мы все собрались на крыше, чтобы обсудить, как и когда мы попрощаемся с Атриум-строем.

— Идти нужно либо ночью, либо рано утром, когда холодно, и мертвецы ещё не активны, — излагала свой план Ира.

— Не видно же ничего будет…

— Когда мы сюда приехали, тоже ночь была. Вспомни!

— А, ну да.

— Да, темно. Да, днём оно как-то лучше в этом плане. Но на первом месте у нас безопасность, а значит надо убедиться, что на дороге не будет полчищ зомби, когда мы решим на неё выехать.

— Или пусть будут, но главное, чтоб они спали, — добавил Коля.

— Ну да. Типа того. Поэтому — ночь, когда температура ниже нуля. Теперь дальше: по поводу маршрута…

— Я хотела предложить к речпорту поехать, — сказала Настя. — Там у папы яхта была пришвартована. Вернее, яхта-то мамина была по бумагам, просто…

— Мы поняли. То есть, ты хочешь эту яхту взять и по реке до того дома дойти, так?

— В целом, да.

— А яхтой управлять ты умеешь?

— Нет.

— Вот и я не умею. Нужно что-то попроще. Вроде моторной лодки или маленького катера какого-то. Да даже лодка с вёслами подойдёт, только грести устанем. Но идея с речпортом в целом отличная, Настя, извини, если обидела тем, что раскритиковала.

— Ерунда. Просто как вариант яхту хотела предложить.

— С этим понятно: держим курс к речпорту. Но по пути надо будет ещё в одно место заглянуть.

— Куда?!

— В один магазин бытовой техники, где мы как-то зимой с Ромой были и встретили того, кто нам про новое сообщение от Фаренгейта рассказал.

— И зачем нам туда?

— Чтобы этого человека взять с собой, если он ещё там.

— Вы, вроде, говорили, что он уже тогда собирался по льду пойти пешком к этому дому. Наверняка его там уже нет.

— А может и есть. Может, он задержался. В любом случае, проверить стоит. Да и займёт это пять минут: просто остановимся по пути. Конечно, если никаких препятствий не будет.

— Тогда я тоже кое-куда хочу зайти, — сказал Коля.

— Куда?

— Домой. Посмотрю что-нибудь, что можно на память взять. А то в город-то поди больше не вернёмся, если в этом доме на реке останемся. Да даже если не останемся — что в городе делать? Куда-то дальше, в другую деревеньку поедем, да ведь?

— Да, скорее всего, — согласилась Ира. — С городом мы прощаемся.

— Тогда я тоже хочу заехать домой, — робко вставила я.

— Ну класс! Давайте круиз по домам устроим! — сказала Настя, закатив глаза.

— К тебе тоже можем заехать, если хочешь, — спокойно ответила на это Ира.

— Некуда заезжать. Мой дом контейнером придавило ещё осенью.

— Ты не рассказывала.

— Ага. Когда мы с Василисой Максимовной одни в Атриум-галерее были, я как-то сбежала из-под надзора её и планировала в квартире осесть, там зимовать. Глупо, знаю: замёрзла бы насмерть. Но очень хотелось дома оказаться. Пришла, а там — руины.

— Н-да. Печально.