Красный ЛМ

Михундей, сделав нахрапом большой глоток, обжог язык, и открыв рот, чтоб охладиться, сказал:

— Вчера в казино у Бахи болтал с теткой из мэрии. Буркнула про большой контракт на строительство многоквартирного дома в Заречном. Шепчет, что все уже решено — выиграет СМУ Виталика. Все шито-крыто.

Идея ударила в Джафара, как разряд. Усталость и горечь мгновенно испарились, сменившись знакомым, пьянящим чувством азарта. Он вскочил, хватая Михундея за крепкое плечо.

— Миха! — воскликнул он, и в его глазах загорелся тот самый огонь, который когда-то заметил Карим. — Это же наша тема! Ты же служил в стройбате прапором! У тебя связи остались! Давай, пусть мэрия поддержит родную армию, а не этого хохла Виталика! Представляешь? Мы у него из-под носа этот контракт вырвем! Это будет и прибыль, и пощечина ему за рынок! Идеально! Значит так, дуй в часть, договаривайся, я поеду к Бахе, будем думать как окучить эту мэршу.

12.5. Что нам стоит дом построить

Бежевая «девятка» Михундея, подпрыгивая на ухабах, оставленных грузовиками, словно нехотя въехала на территорию 317-го военно-строительного отряда. Место било по нервам знакомым до тошноты пейзажем: те же унылые, облупленные казармы цвета грязного снега, потрескавшаяся разметка плаца, смытая дождями и временем, заваленный ржавым железом и раздербаненными «ЗИЛами» автопарк. И запах. Вечный, въевшийся в землю и стены запах мазута, бетонной пыли и остывшего металла.

Михундей выключил зажигание и сидел несколько минут, глядя на эту депрессию сквозь лобовое стекло. Три года он не видел эти стены, и теперь они наваливались на него тяжестью воспоминаний. Он вспомнил, как попал сюда впервые.

Тогда, в далеком 1986-м, он был другим. Дембель-афганец, старший сержант ВДВ, в тельняшке, с орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу» на широкой груди. Он вернулся домой в Шелгинск героем, но быстро понял, что героям здесь нечего делать. Гражданка встретила его пьяным угаром и стеной непонимания.

Работать в милиции, как уговаривал участковый, не было ни малейшего желания — слишком уж свежи были воспоминания о другой, настоящей службе. Вернуться обратно, в Афганистан, но уже с погонами сверхсрочника, не пускала старенькая мать, которая за два года его службы выплакала все глаза. На «Большевике» для более-менее толковой работы требовалось иметь минимум ПТУ за плечами, а не только умение стрелять и прыгать с парашютом. Так он и провалился в тяжёлую, беспробудную пучину алкоголизма, перебиваясь случайными заработками и проживая с матерью в их ветшающем от времени доме на окраине города.

Этот запой длился полгода и мог закончиться только двумя путями: постановкой на милицейский учёт как злостного тунеядца или «путёвкой» в ЛТП. Спас его случай. Вернее, бочка с водой.

Он наводил порядок на участке, когда к калитке подошел мужик — уставший, скрюченный, но с такими плечами, что, казалось, он мог бы сдвинуть с места их старый сарай. Даже Миша, заядлый культурист, спокойно жмущий от груди лёжа полтора центнера железа, разглядывал могучую фигуру гостя с нескрываемым восхищением. Лицо у него было обветренным, как у тракториста.

— Парень, помоги, а? — мужик показал на двухсотлитровую бочку. — Спину потянул, черт дернул эту воду выливать, теперь не разогнуться.

Михундей молча, без особого усилия, приподнял бочку и отставил её в сторону. Мужик смотрел на него с одобрением.

— Спасибо. Богатырь, я смотрю. Сергей Омельченко, майор, военный строитель.

Разговорились. Сидели на крыльце, мать вынесла им самогона и печёной картошки. Михундей, размягченный выпивкой и простым человеческим участием, скромно, без хвастовства, поведал о своем боевом пути, о горах, о том, как не смог найти себя здесь, в этой тихой, унылой жизни.

Майор, попыхивая папиросой, слушал внимательно. Потом хмыкнул:

— Так, стоп. Ты — десантник, орденоносец, командир. А валяешься тут, как бродяга последний. Непорядок. Иди к нам служить!

Михундей удивленно поднял брови:

— В стройбат? Да я ж в жизни гвоздя молотком не забивал нормально. Где вы, где мы…

— Ничего страшного! — отмахнулся Омельченко. — Все чему-то учатся! А командовать личным составом ты умеешь. Замкомвзводом у вас, в ВДВ, кого попало не ставят. У нас как раз пару лет назад крупный скандал был, половину части разогнали, командира, подполковника Короткого, вообще посадили за растраты. Люди нужны как воздух, тем более такие. Сразу прапорщиком сделаем!

Так он, гвардии старший сержант ВДВ, сменил голубой берет и тельняшку на черные погоны и фуражку прапорщика строительных войск. Служба текла своим чередом. Поначалу были конфликты с молодыми лейтенантами, выпускниками училищ, которые смотрели на него свысока, как на «разнорабочего в погонах». Были стычки и с солдатами — значительная часть личного состава комплектовалась из весьма посредственного контингента, хватало и отсидевших «на малолетке». Но его афганский стержень, прямоту и справедливость уважали. Авторитет он себе поставил. Твердый, как гранит.

А потом развалился Союз. Финансирование армии затрещало по швам. Зарплату задерживали на месяцы. Вне службы он ходил в растоптанных кроссовках, купленных ещё в Афгане, и заштопанных матерью брюках. Как-то раз, на рынке «Меркурий», он встретил Диму Волошина, школьного знакомого, с которым до армии вместе ходил на бокс и в тренажёрку. Тот тоже был в Афгане, но в пехоте. А сейчас… Сейчас Диклофос, как он себя называл, был одет в щегольскую кожанку и крутой спортивный костюм, ездил на малиновой «девятке» с магнитолой, и с ним следовала тройка крепких парней, которые смотрели на него с подобострастием.

— Мишаня! Братан! — обнял его Диклофос. — Слушай, ты чего как оборванец?

Они зашли в забегаловку, выпили. Диклофос хвастался жизнью, деньгами, властью. Михундей с грустью разглядывал дыру на своем кроссовке, и думал о том, что мать опять просила в долг у соседки.

— Брось ты эту свою армию нищую, — сказал на прощание Диклофос. — Иди к нам. В организацию. Пацанов, которые за базар отвечают и не ссут - у нас уважают. Деньги будут настоящие. Жизнь — интересная.

Миша недолго думал. Устроив на прощание в части шикарную «отвальную» на последние сбережения, он уволился. И со временем, благодаря тому самому афганскому стержню и боевому опыту, стал полновесным бригадиром, равным Диклофосу. Но другим. Не щеголем, а молотом. Исполнителем. Тем, на кого можно положиться в самой жестокой драке.

Михундей тяжело вздохнул, провел рукой по лицу и вышел из машины. Запах бетона ударил в нос, но теперь он чувствовал в нем не только тоску, но и горькую иронию. Он вернулся. Он пришел сюда, чтобы помочь части, которую когда-то бросил. Но помощь эта была грязной, от того самого мира, против которого армия должна была стоять стеной. Круг замкнулся. Он, гвардеец-десантник, теперь был „крышей“ для стройбата. Смешно и горько

Жара мая висела над плацем воинской части, раскаляя бетон и растрескавшийся асфальт. Михундей, щурясь, шел к штабному зданию, когда дверь распахнулась, и навстречу ему вышел Омельченко в расстёгнутом кителе, теперь уже с погонами подполковника.

Когда-то богатырь, огромный, словно КамАЗ, а теперь раньше времени поседевший и постаревший мужик. Ходили легенды, что в молодости, на спор, он мог забить в доску гвоздь-стопятидесятку голым кулаком. Но сейчас его могучие плечи были слегка сутулы, а в глазах, привыкших командовать, читалась усталость. Увидев Михундея, его суровое, обветренное лицо дрогнуло и расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке, сметая на мгновение все следы забот.

— Прапорщик Емельянов! — проревел он так, что, казалось, задрожали стекла в казармах. — Объявляю вам выговор за нарушение формы одежды! Вы почему без головного убора на плацу?!

Михундей, давно привыкший к его армейскому юмору, щурясь от солнца, ответил той же монетой, вытягиваясь в струнку:

— Товарищ подполковник, головной убор сдуло ветром перемен! Разрешите доложить обстановку?

Они обнялись, похлопали друг друга по спинам — два медведя, радующихся встрече, — и прошли в прохладный, аскетичный кабинет начальника военно-строительного отряда.

Армейский юмор быстро сменился деловой серьезностью. Омельченко разлил по стаканам что-то мутное и крепкое из хрустального графина.

— Дела, Миша, не те, что при Союзе, — вздохнул он, и его голос, еще недавно громовой, стал глухим и усталым. Он отхлебнул из стакана, смотря куда-то в стену. — Стройбат ведь расформировывают. Приказ уже висит в воздухе, как запах грозы. Финансирования на саму армию не хватает, не говоря о нас. Мы ведь всегда по остаточному принципу шли, ты же сам помнишь. Сейчас только бетонные плиты производим да заборы ставим в гарнизонах, и то все реже. Не нужна больше стране сильная армия, военные строители тоже не нужны. — Он помолчал, и в тишине было слышно, как муха бьется о стекло. — Кончается наша эпоха, прапор. Блядское время настало. Несправедливое.

— Понимаю, товарищ подполковник, — кивнул Михундей, вращая свой стакан. — Но если мэрия отдаст контракт на этот дом нашему отряду, будет и финансирование. Хоть какое-то. Я, конечно, не застал, но помню рассказы — в свое время Короткий, когда командовал нашим стройбатом, неплохо так эти связи использовал. А сейчас контракт отдают его СМУ. — Михундей наклонился вперед, его голос стал настойчивее. — Разве мы хуже, чем он? Разве наш отряд не заслужил этот шанс? Это будет отличный финальный аккорд перед расформированием! Не в заборах же уходить на покой. Чтобы о нас говорили: «Они и последний свой объект сдали на совесть». Вам самому, Сергей Николаевич, не стыдно спассовать перед человеком, который разворовал наш отряд до нитки, и вышел сухим из воды?

Омельченко задумался, крутя в своих лапищах стакан. Его огромные пальцы сжимали стекло так, что оно вот-вот могло лопнуть. Глаза его потемнели, в них плавали тени былых строек, учений, солдатских судеб. Он смотрел в свое прошлое, которое рушилось на глазах.

— Личного состава не хватает, — выдохнул он, констатируя суровый факт. — Придется запрос в управление писать, рапорта в соседние стройбаты, чтоб предоставили бойцов. Технику с консервации заберем, конечно, подшаманим, но по людям… Головняк, одним словом.

Он замолк. Тишина в кабинете снова стала густой. Но вдруг его взгляд, скользнув по фотографиям на стене — его части в былые годы, на одной из них сам Омельченко- еще молодой лейтенант - стоял вместе со своими бойцами на фоне первых шелгинских девятиэтажек — уперся в решительное лицо Михундея. И в глубине его усталых глаз вспыхнула крошечная, но живучая искра. Искра того самого задора, с которым он когда забивал гвозди голыми руками.

— А ведь, черт возьми… — подполковник внезапно откинулся на спинку стула, и его грузная фигура словно расправилась. — Что нам стоит дом построить, Миша? А? Справимся? Проекты там типовые, мы такое делать умеем. Людей даже если не дадут - у меня четыре роты есть, со скрипом, но справимся! Справимся, прапор?

— Справимся, товарищ подполковник! — уверенно, без тени сомнения, ответил Михундей. — Считайте, что госконтракт уже у вас в кармане кителя! Мои ребята обеспечат всем необходимым. И крышу, во всех смыслах.

И тут кулак подполковника громыхнул по столешнице, от чего массивный березовый стол зашатался, как листок на ветру. Но это был уже не жест отчаяния, а яростный, собравший всю волю импульс. Он встал, и его тень накрыла половину кабинета. Голос снова обрел былую мощь, теперь в нем зверел боевой азарт.

— Ладно! Решено! — прогремел Омельченко, стукнув кулаком по столу. — Выходим на конкурс! Дадим бой этому выкормышу Коротуну! За часть, за армию! Чтобы помнили!

И в его глазах уже не было усталости. Был огонь последнего сражения. Финал должен быть достойным.

Михундей смотрел на него, и на мгновение ему снова показалось, что перед ним не уставший подполковник, а тот самый майор Омельченко, который одной своей широкой спиной мог заслонить от всего мира. И Миша понял, что не подведет. Не имеет права. Он отдаст за этот контракт всё, потому что это был уже не просто бизнес. Это был долг чести.

12.5. 10000$

Воздух в подпольном казино был густым и сладковатым — смесь дорогого табака, дорогих духов и человеческой алчности. Под высокими потолками бывшей библиотеки царила мертвая тишина, нарушаемая лишь шарканьем швабры по полу, да гомоном и звонок бутылок из бара, готовящегося к открытию через пару часов. Джафар чувствовал себя не так, как при первом посещении, он даже поймал себя на мысли, что с интересом разглядывал подготовку крупье к предстоящему вечеру, раскладку карт. Этот мир простых правил — выиграл или проиграл — был болезненно привлекателен. Здесь не было места сомнениям, не было призраков прошлого, не было Карима, несправедливо на него орущего. Только холодный расчет, который обжигал, как глоток чистого спирта

Бахром Хакимович, он же Баха, восседал за столиком в дальнем, затемненном углу, словно паук в центре паутины. Перед ним стояла шахматная доска, но фигуры были расставлены бессистемно. Он не играл, он наблюдал.

— О, Григорий Иванович, здорова дорогой! — Баха осклабился, сверкнув золотыми коронками. — Какими судьбами так рано? Не за игрой, так, на чай-май?

— По делу, Бахром, — Джафар опустился в кресло напротив, отклонив предложение чая. — Нужно окучить одну чиновницу из мэрии. Приходит к тебе частенько, свекольного цвета волосы, одета постоянно в безумно ярких пиджаках и жакетах. Строительством занимается.

Баха кивнул, его хитрые, заплывшие жиром глаза сразу стали профессионально-оценивающими.

— Круглова, Тамара Николаевна. Играет… скромненько. Без фанатизма, это точно. Для галочки, для статуса. Больше на атмосферу приходит.

— Так вот, суть какая, — Джафар придвинулся ближе, понизив голос. — Мне нужно, чтоб ты ее до нитки ободрал. Не сразу, конечно. Устрой серьезную игру. Пригласи своих подставных «крутых» игроков, пусть они ей поддаются, хвалят, поднимают ставки. Дай ей поверить в себя, почувствовать вкус большого выигрыша. А потом… — Джафар сделал выразительную паузу, — …резко, не давая опомниться, «вставьте». Да так, чтоб у нее земля из-под ног ушла. Чтоб она не отыграться захотела, а реванша потребовала. Короче, Бахром, ты же профи, не мне тебя учить.

Баха внимательно слушал, потирая пухлые пальцы с массивным перстнем.

— Косарей на десять баксов, думаю, нормально будет, — заключил Джафар.

— Червонец зеленых? — Баха с почти благоговейным ужасом выдохнул, прижимая обе руки к груди. В его глазах загорелся холодный, профессиональный огонь. Десять тысяч… За такие деньги можно было купить не одну душу, а открыть ещё одно казино. — Это, братан, не игра, это уже операция… Это я смогу, постараюсь хорошо. Людей приглашу, то да сё. Казино всегда в выигрыше, братан!

А твой-то какой интерес? Ты же не благотворительностью заняться решил.

Джафар усмехнулся, холодной, хищной улыбкой, которой научился у Карима.

— А мой интерес, Баха, в том, что эти деньги ей в долг дам Я. И должна она будет уже не тебе, а мне. Понятно, что таких денег у нее отродясь не было. А уж чем она со мной рассчитываться будет… — он многозначительно развел руками, — …это уже мое личное дело.

Баха нахмурился. Он был шулером, а не рэкетиром. Риски были разными.

— Смотри, Григорий, чтоб твое это «личное дело» ментов ко мне не привело. У меня тут место тихое, интеллигентное.

— Не ссы в компот, Баха! — Джафар хлопнул его по плечу с показной бравадой, за которой скрывалось раздражение. — Там повар ноги моет, понял? Всё чисто. Ты делаешь свою работу — я свою. Ты снимаешь сливки, а я получаю Круглову. Все в выигрыше. Кроме, конечно, нашей милой Тамары Николаевны.

Баха снова широко улыбнулся, его золотые зубы блеснули в полумраке.

— Договорились, братан. Завтра же начну готовить для нашей голубки теплый прием. Крупная игра будет в пятницу - через два дня.

Джафар кивком и поднялся. Выходя из казино, он на мгновение задержался у стола с блек-джеком. Как просто всё здесь. Карты, фишки, цифры. Никаких предательств, никаких сомнений, никаких призраков прошлого. Только холодный расчет. И в этом была своя, страшная красота. Он глубоко вздохнул и вышел из полумрака в яркий теплый день, оставив за спиной мир, где можно было купить всё. Даже человеческую душу. А уж десять тысяч долларов… он как-нибудь достанет. Сейчас не до этого.

12.6. Камень в ботинке

Джафар, развалясь в своем кресле, закинул ноги на стол, с наслаждением закурив сигарету. Дым "Красного ЛМ" обволакивал его, словно туман. Из музыкального центра негромко доносился нежный девичий голос Сандры, Лузган, подобострастно улыбаясь, развивал по кружкам заваренный крепкий чай. Дверь открылась, и в кабинет важным шагом вошёл Михундей, сияющий, как натёртый самовар. Сняв спортивную куртку, и отдав ее Лузгану, он сел в кресло.

— Гришань, я тебе отвечаю, Омельченко чуть не заплакал от счастья! — он хлопнул ладонью по коленке. — Говорит: «Пусть скажут, что даже свой последний объект 317-й Военно-строительный отряд сдал на совесть!» Мы ему не просто деньги подкинули, мы ему легенду подарили! «Что нам стоит дом построить, товарищ подполковник!» — кричу ему. А он мне: «Нарисуем — будем жить!» Ну, мы и нарисовали!

Джафар ухмыльнулся, заметив лёгкие нотки опьянения в голосе Михундея, у самого же глаза блестели от удовлетворения.

— Красавчик, Миха! Видишь, не всегда сила решает, иногда и голова тоже. Мы не бандиты. Мы — реформаторы. Мы даем людям работу, строим жилье. Старая гвардия в лице Карима этого не понимает.

— Да я-то что… — отмахнулся Михундей. — Это ты, братан, мозги включаешь. Без тебя мы бы так и остались рынок с ларьками крышевать. А теперь у нас и завод, и стройка. Дела идут!

— И пойдут еще лучше, — Джафар понизил голос, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. — В пятницу Круглова, та самая баба из мэрии, проиграет в казино Бахи десять тысяч баксов. А я ее на крючок возьму - дам бабки взамен ее решения по контракту на стройку.

Энтузиазм мгновенно испарился с лица Михундея. Его широкое, открытое лицо вытянулось в маске неподдельного ужаса.

— Ты ебанулся?! — ахнул он. — Десять штук зелени? Это не просто дохуя, Гриша, это супер-дохуя! Где мы столько денег возьмем за двое суток?! Ты даже не успеешь за два дня станки с завода продать!

Джафар медленно затушил сигарету, его лицо стало серьезным и расчетливым.

— Миха, нам эти деньги любезно одолжат.

— Кто? Карим? — фыркнул Михундей. — Да он даже говорить с тобой не станет, с порога нахуй пошлет, не забывай, вы теперь не в одной упряжке!

— Есть и другие весомые игроки.

— Погосян? — Михундей скептически покачал головой. — Тоже не вариант, Гриша. Армен — человек старых понятий. Твой уход от Карима он воспринял как предательство, а с предателями дел лучше не иметь. А сыновья его без его ведома даже шлюх себе не снимают.

Тут Джафар позволил себе широкую, хищную улыбку. Он поднял палец, как учитель, объясняющий урок.

— Виталик, Миха. Ты забыл про еще одного старого волка.

Михундей остолбенел.

— Хохол?! Да он тебя замочит едва ты замаячишь на горизонте! После того, как его обули с заводом...

— Именно он, — перебил его Джафар, не слыша возражений. — Он знает, что у меня с Каримом раскол, и точит на него зубы. И тут прихожу такой я, в кожаном пиджаке, в туфлях, и говорю ему: «Дядя, привет! Карим вообще охуел, меня тоже нахуй послал! Претензий по рынку не держу — рынок так-то вообще не мой, а каримовский, чё хочешь, то и делай с ним! Тебя он через хуй кинул, меня тоже.. Давай объединяться!» - Джафар звонко хлопнул ладонями.

Михундей слушал, прищурив глаза, Лузган застыл возле музыкального центра, раскрыв рот. Джафар продолжал, его голос стал убедительным, почти заговорщицким.

— Начешу ему, что хочу на заводе в одном из цехов подпольный ЛВЗ открыть. Бабки якобы нужны на развитие, прибыли пополам делить будем, то да сё. Он не бандит, а бизнесмен в первую очередь. И на этом я сыграю!

Михундей молча переваривал услышанное. Лицо его выражало смесь восхищения и паники.

— А… а как ты ему отдавать-то бабки собираешься? — пробормотал он. — Мы со стройки, дай бог, через месяца два-три получим!

Джафар посмотрел на него с холодной, хищной усмешкой.

— А кто сказал, Миха, что я ему отдам?

В кабинете повисла гробовая тишина. Михундей смотрел на Джафара, словно впервые его видел. Лузган почесал лоб, и поспешил подать зажигалку доставшему сигарету Михундею.

— Как это… не отдашь? Кинешь его, что ли? — он не понимал.

— Как он узнает, что у него стройку многоэтажки стройбат отжал? — риторически спросил Джафар. — Свои связи напряжет, в два счета поймет, кто за этим стоит. И там уже ему будет не до бабла. Начнется война настоящая.

Он повернулся к Михундею, и в его глазах горел азарт игрока, поставившего все на кон.

— А что по ресурсам? У нас две полноценные бригады, можем и больше парней привлечь. Макей со своим многочисленным мусорским аппаратом. Стецура со своим линейным отделом у меня на крючке. А у него? Бригада Лехи-Лысого? Плюс, если начнется реальная война, то Карим полюбасу за нас впряжется — ему Виталик как камень в ботинке!

Джафар снова ухмыльнулся, доводя свою мысль до абсурдной, но гениальной аналогии.

— В войну, вон, американцы с нами вместе Гитлера били! Это уже потом НАТО сделали и холодная война пошла, когда общего врага победили!

- Гриша, это же… неправильно. Это не по понятиям. С Каримом одно дело, мы разошлись. А это… кидалово чистой воды. Мы получается два раза Виталика натянем. - голос Михундея подал рациональное зерно.

- Виталику хана, Мишаня. Не сегодня-завтра. И это в наших же интересах. - Джафар отрезал ему в ответ, снова плюхнувшись в свое кресло.

Михундей присвистнул, смотря на Джафара с новым, почтительным ужасом. Он явно недооценил гениальность, цинизм и безрассудную дерзость своего нового шефа.

Этот парень не просто играл в бандитов.

Он играл в стратегию, где все вокруг были пешками.

И Михундей понял, что они либо сорвут куш, о котором и не мечтали, либо сгорят в аду, который сами и разожгут. Но скучно точно не будет.

12.7. С днём рождения

«Волга» Джафара, белая, как декабрьский снег, плавно катила по загородному шоссе. За рулем, вцепившись в тонкую баранку, сидел Лузган. Джафар настоял, чтобы тот надел чистую рубашку, которая нелепо топорщилась над его вечными спортивными штанами. Джафар выбрал его не случайно. Взять с собой Михундея, чья фигура была ходячим объявлением войны, или Шишу и пару его парней, означало бы приехать с угрозой. Лузган же, мелкий, суетливый и совершенно не внушающий других эмоций кроме смеха, был живым белым флагом. Он был сигналом: «Я пришел один. Я безоружен. Я с добром». За руль же он посадил его специально - солидным людям претит ездить самостоятельно, да и подарок кто-то должен нести, пока он тост говорит.

Джафар смотрел в окно на мелькающие березы, но не видел их. На нем была белоснежная, отглаженная до хруста рубаха и кожаный пиджак, сидевший как влитой. Внешне — само спокойствие. Внутри же ледяная змея тревоги сжимала желудок. А что, если Карим просто не станет говорить? Выставит за ворота на глазах у всего этого волчьего кодла? Плюнет в лицо, как нашкодившему щенку? Это будет конец. Унижение, после которого его новое «деловое» реноме рассыплется в пыль.

Но когда «Волга» свернула к высокой кирпичной даче Карима, сомнения начали таять под натиском реальности. Обочина была плотно, в два ряда, заставлена машинами — от блестящих «Мерседесов» и «БМВ» до намытых Волг и потертых «девяток», вдалеке даже торчали плавники "Чайки". Джафар выдохнул. В такой толпе, на собственном дне рождения, Карим не станет марать руки. Это было бы дурным тоном, нарушением древнего, как мир, ритуала гостеприимства.

— Подушку держи ровно, — бросил он Лузгану, выходя из машины. — Уронишь — шею сверну.

Они вошли во двор. Шумный гам мгновенно стих, словно кто-то повернул рубильник. Десятки пар глаз впились в них. За длинным столом, ломившимся от дымящегося шашлыка, плова и батареи бутылок, собрался весь криминальный свет Шелгинска. Диклофос, сидевший во главе своей ЧОПовской братии, напрягся, его ребята инстинктивно полезли руками под пиджаки.

Вдруг сухой, короткий кашель сорвался с губ Карима. Этого было достаточно. Руки ЧОПовцев замерли. Рядом с Каримом, неторопливо наливая себе «Боржоми», сидел Армен Погосян, смотрящий за городом — седой, ухоженный армянин с медлительными, усталыми глазами.

Джафар сделал несколько шагов вперед. Лузган семенил за ним, вытянув перед собой руки с бархатной подушкой, на которой покоилась старинная турецкая сабля, чья рукоять из слоновой кости тускло поблескивала в лучах заходящего солнца.

— Карим Мухамедович, дорогой!, — голос Джафара прозвучал громко и четко, воспоминания блатные фразеологизмы из своего тюремного прошлого, и коря себя за то, что не подготовил речь заранее. — Уважаемые гости. Ходу и процветания делу нашему общему! Фарту и удачи во всех начинаниях! Разрешите поздравить именинника!