Красный ЛМ

Карим медленно повернул голову. Его черные, немигающие глаза буравили Джафара. Он не выражал ни гнева, ни радости. Лишь молча кивнул.

Джафар взял со стола граненый стакан, жестом попросил налить водки до краев. Кто-то из сидящих за столом людей Погосяна от души плеснул "Посольской", пролив на скатерть.

— Говорят, ученик не превзойдет учителя, если видит в нем только учителя. Но что, если он видит в нем отца? — Джафар сделал паузу, обведя взглядом притихшие столы. — Дядя Карим, ты нашел меня, когда я был никем. Ты протянул мне руку и научил ходить в этом мире, где каждый шаг может стать последним. Ты для меня как отец, который учит сына не спотыкаться. Но вот сын научился ходить… а потом научился и бегать. И это не гордыня сына, а заслуга отца! — Погосян едва заметно ухмыльнулся, Карим же смотрел с нескрываемым интересом. — Прайд всегда идет за самым сильным львом. Даже те львы, что уходят на свою охоту, знают, кто в этой саванне царь. И склоняют голову перед его силой. Этот скромный клинок — лишь малая дань уважения той силе, что в твоих руках, и той мудрости, что в твоей голове. За тебя, Дядя Карим! За нашего льва!

Он залпом, до дна, осушил стакан и, едва поморщившись, глухо выдохнул, и поставил его на стол. Затем посмотрел прямо в глаза Кариму.

— Есть разговор на пару минут. С глазу на глаз.

Они прошли на веранду, Карим сел на кресло-качалку, Григорий остался стоять.

— Я думал, ты уже на киче паришься, Гриша, — Карим сел в массивное кресло. — Слышал мусора взялись было за тебя, по допросам тягали. Сам виноват, ничего было того малолетку на рынке...

— У меня свой ручной мент имеется, Карим Мухамедович, — спокойно ответил Джафар, но, заметив тень сомнения в глазах старика, решил надавить. — И мне этот мусор много интересного рассказал. Говорил, кто-то из своих меня сдал. На рынке ведь не торгаши залупились, пацаны мои их всех раком поставили - в отказ идут в один голос. Мент на тебя намекал, но… — Джафар выдержал паузу, глядя, как в глазах Карима мелькнула и тут же погасла едва уловимая искра. — Я в мусорскую дребедень не верю. Я уверен, что это Виталик. И именно поэтому я твоих парней с завода убрал. Чтоб по хохлу его же оружием ударить. Он меня мусорам сдал? Отлично. А я мусоров против него выставлю.

Карим молчал. Но Джафар видел, как в его голове скрежещут шестеренки. Старый волк прекрасно понял, что Григорий знает, кто дал добро начальнику УГРО таскать его на допросы. И понял, к чему тот клонит. Это был немой диалог, где слова были лишь прикрытием. «Дядя Карим, у нас обоих ножи за спиной. Так может, лучше дружить, чем проверять, чей нож острее?»

— Говори, что хотел, — наконец, глухо произнес Карим.

— Я признаю твой авторитет. Ты — главный. Каждый месяц с завода я буду отстегивать тебе долю. Лично тебе. Еще один кусок будет идти в общак. Все мои новые дела — твой процент. Но… решения по своим делам я принимаю сам. Милицейская охрана на заводе — это не против тебя. Это против него. — он ткнул рукой куда-то в сторону города, олицетворив этим жестом Виталика. — Это гарантия, что наш общий доход никто не тронет. Какими бы отмороженными ни были его быки, но на ментов при исполнении с автоматами они не попрут ни в жизнь.

Карим смотрел на этого парня, которого сам же и вытащил из грязи, и понимал, что тот его переиграл. Переиграл на его же празднике, в его же доме. Он всегда ценил прагматизм и дерзость. И сейчас эта дерзость, обращенная против него самого, вызывала не только гнев, но и мрачное, кривое уважение. Джафар не просто взбунтовался. Он выстроил систему, в которой Кариму было выгоднее согласиться, чем воевать.

— Руку дай, — наконец, спокойно сказал он.

Когда они вернулись во двор, все напряженно уставились на них. Джафар снова взял стакан.

— Я хочу еще раз поднять тост! За человека, знакомством с которым я горжусь! За Карима! Здоровья тебе, отец!

Он снова выпил до дна, вытер губы и подошел к имениннику.

— Мне ехать надо, дела. Еще раз с праздником.

Он пожал руку Кариму, но на этот раз — двумя руками, обхватив его ладонь в своих. Публичный жест высшего уважения и примирения.

Развернувшись, он, не оглядываясь, пошел к выходу. Лузган, трепетно водрузив подушку на стул, едва за ним поспевал.

За столом Армен Погосян медленно отпил минералки и многозначительно посмотрел им вслед. Он видел, как рождаются и умирают короли. И сегодня он стал свидетелем рождения нового, очень опасного принца.

В машине, когда дача скрылась за поворотом, Лузган не выдержал.

— Шеф… а что это было? Ну вот это с саблей там, туда-сюда...

Джафар закурил, руки тряслись так, что подкурить получилось лишь с третьего раза, выпустил струю дыма в приоткрытое окно, он расстегнул рубаху буквально до пояса, обнажив пропотевшую от напряжения майку.

— Учись, пацан, — усмехнулся он. — Учись, как в политику играть.

Глава 13. Лампа в руке

13.1. Клетка льва

Прихожая в логове Виталика была холодной и безликой, как предбанник морга. Джафар, переступив порог строительно-монтажного управления, почувствовал, как по спине пробежало стадо ледяных мурашек. Воздух здесь был спертым и пропитанным запахом старой власти, смешанным с ароматом дорогого, но уже поддельного парфюма. Его горло пересохло, ладони стали влажными. Он был как молодой волк, забредший в клетку к старому, голодному льву.

За столом у дальней стены сидела девушка, фигуристая, с равнодушным взглядом накрашенных кукол. Этот взгляд, полный скуки и превосходства, неожиданно всколыхнул в Джафаре что-то острое и знакомое — унижение. Оно сожгло изнутри его страх, превратив его в горделивый, ядовитый жар. Он выпрямил спину, и его голос прозвучал нарочито громко и развязно, с той самой уличной бравадой, которую он ненавидел в других, но которая сейчас была его щитом

— Слышь, родная, шефу цинкани. Скажи Джафар пришел, базар есть, по бизнесу перетереть надо.

Он поймал ее оценивающий взгляд и усмехнулся сам себе. «Смотри, смотри, овца. Скогда твой босс будет вытирать мне ботинки»

Кабинет Виталика напоминал кают-компанию разорившегося капитана. Дорогая, но потрепанная мебель, потертый ковер, и тяжелый, давящий дух былых побед, превратившихся в прах. Сам Хохол сидел за массивным столом, и его лицо, увидев Джафара, исказилось гримасой чистого, неприкрытого отвращения

"Это же шестерка Карима! — пронеслось в его голове, как раскат грома. — Эти уроды! Эти уголовные твари! Они отжали у меня завод! Они сожрали все, что я хотел сожрать сам!"

Ярость подкатила к горлу, горячая и соленая. Он уже открыл рот, чтобы вылить на наглого выскочку всю свою ненависть, но тут же, как удар хлыста, его мозг пронзила трезвая, горькая мысль. «А кто ты теперь, Виталий? Кто ты без связей?» Он мысленно перебрал свои козыри. Прокурорская крыша? Агафон? Он позвонил ему на днях… и узнал, что Агафон умер. Целых три года назад. И никто не потрудился ему сказать. Он остался один. Голый король в потрепанной короне

И в этот момент его взгляд, полный ненависти, стал оценивающим. Хищным

— Ну что, пацан, каким ветром занесло? — его голос прозвучал сурово, но уже без прежней ярости. — Карим прислал с разведкой?

Джафар, уловив эту тонкую перемену, позволил себе расслабиться в кресле. Он улыбнулся спокойной, уверенной улыбкой, которую долго репетировал перед зеркалом, стараясь скопировать манеру Карима

— Я сам по себе, Виталий Ярославович. Ни для кого не секрет, что я вышел из-под крыла Карима. Так же, как и то, что вы с ним не в ладах.

«Наглый козел», — подумал Виталик, но уже с долей любопытства спросил:

— И что? Ты мне поплакать в жилетку пришел? — бросил он язвительно, выпустив ртом сигаретный дым.

— Я пришел предложить партнёрство. У нас общий враг. Тебя кинули через хуй с заводом, меня — с ЧОПом. А за всем стоит Карим. Он боится, когда появляются люди умнее него.

Слова, острые как отточенный клинок, попали точно в цель, в самую больную мозоль его самолюбия. "Боится, умнее… Да, боится, тварь! Этот урод лагерный!"

— Продолжай, — сдавленно произнес Виталик, его пальцы сжали сигарету так, что она чуть не сломалась.

— Дай мне в долг десять тысяч баксов. Я открою подпольные цеха на заводе. Розлив водки, контрабанда. У меня есть надёжные люди из Дагестана, сырье, работники, каналы сбыта. Организационные моменты все на мне. Прибыль пополам. Карим отсосет, лишим его и денег, и влияния.

Он говорил гладко, глядя Виталику прямо в глаза, но внутри его все пело. Он видел, как тот ведется. Видел жадный блеск в его глазах при слове «прибыль». И в этот момент он поймал себя на мысли, что уже не боится. Он играл. И играл хорошо

Виталик колебался. Его внутренний монолог был бурей: «Дам ему сейчас денег, пусть раскрутится, а потом заберу у него вообще все. Он сопляк, за ним никого нет, даже Карим его нахуй послал. Такого списать — раз плюнуть. Радуйся, радуйся, дурачок. Через пару месяцев ты червей кормить будешь.»

— Десять косых… некисло ты залезть собрался, пацан, — прохрипел Виталик, борясь с внутренней бурей сомнений. — А вдруг с деньгами смотаешься?

— Куда я денусь от вас, Виталий Ярославович? — Джафар развел руками с театральным недоумением. — Мы же партнеры. С вашими связями вы меня из-под земли достанете!

Ирония этой фразы была столь горька, что Виталик чуть не подавился. Его «связи» были призраком. Но ведь этот пацан не мог этого знать! В итоге алчность и жажда мести перевесили.

Он тяжело вздохнул, словно делая одолжение, достал из сейфа пачку хрустящих долларовых купюр и с силой швырнул ее на стол

— На, держи, партнёр. Десятка. Ровно через месяц - тридцатого июня - отдашь пятнадцать. И смотри… — он наклонился вперед, и его глаза стали узкими, как щели. — Если кинешь — закопаю заживо. Вместе с твоей барыгой.

— Спасибо, — Джафар спрятал деньги во внутренний карман своего кожаного пиджака. Его лицо оставалось каменной маской, но внутри все ликовало. Это была не просто пачка денег. Это был ключ. Ключ к будущему, где он больше не пешка. Он чувствовал тяжесть купюр у груди, и эта тяжесть была слаще любой ласки.

Они разошлись, каждый со своими мыслями. Виталик был уверен, что через пару месяцев спишет этого выскочку в утиль, и с самодовольной усмешкой наблюдал, как тот уходит. «Радуйся, радуйся, дурачок. Через пару месяцев ты червей кормить будешь»

Он даже представить не мог, что только что лично выдал деньги человеку, который отберет у него стройку многоэтажки. Он видел в Джафаре шустрого сопляка, которого можно прижать к ногтю. Он не знал, что этот сопляк уже мысленно прицелился зубами ему в горло, а пачка долларов в его кармане была первым патроном.

13.2. Никаких предупреждений

Воздух в задней комнате шашлычной был густым и тяжёлым, как свинец. В нем витал сводящий с ума аромат жаренного мяса и освежающий запах нарезанных овощей, терпкий дым сигарет, спиртовой букет дорого коньяка и напряжение, заполняющее все пространство. Карим сидел за столом, не притрагиваясь к еде. Перед ним стоял Диклофос, щеголеватый и обычно самоуверенный, но сейчас напоминающий школьника, вызванного к директору. Причину вызова он знал, и от этого было еще страшнее.

Карим медленно поднял на него взгляд. Его глаза были двумя углями, тлеющими в пепле.

— На нашем районе, — тихо, но отчётливо начал Карим, — появился наркобарыга. Крупный. А ты, мои уши и глаза, мне слова не сказал.

Диклофос попытался сделать недоуменное лицо, сыграть в непонимание.

— Карим, какой барыга? Ты о чём? Никто ничего не говорил, там всё чисто!

— Ты директор ЧОПа или говно на палке?! — голос Карима громыхнул взрывом гранаты, заставляя Диклофоса вздрогнуть. Сосуд на столе задребезжал. — Какого хуя я, сидя здесь, знаю больше, чем ты, человек, который должен нюхать каждую сраную подворотню?!

Диклофос заёрзал.

— Карим, ну может, есть какой-то пацан, который травку толкает… Сегодня прессанём его конкретно, дорогу на рынок забудет!

— Нет, Димончик! — Карим отрезал, и в его голосе зазвенела сталь. — Барыги не только на рынке действуют. Они, блядь, по всему району уже как тараканы ползают! И ты поедешь в этот притон. И всё решишь. Сегодня. Или никогда.

Диклофос побледнел. В горле встал ком. Перед глазами поплыл образ — нечеткий, как испорченная пленка: забрызганный кровью ПАЗик, лежащий на асфальте в неестественной позе мужик, и тоненький, надрывный голос: “Папа, вставай…” Он тогда дал себе слово. Слово, которое громче любого приказа. “Никогда”. Никогда не повторять этого. Но Карим смотрел на него, и это “никогда” треснуло, как стекло под пулей

— Карим… — он попытался найти слова. — Мы можем просто…

— НЕТ! — Карим встал, и его тень накрыла Диклофоса. Золотые коронки блеснули в полумраке, как вспышки выстрелов. — Решать нужно конкретно. На глушняк. Чтоб другим неповадно было. Чтоб знали, на территории Карима наркотикам нет места. Я полжизни на зоне отсидел, и никогда не опускался до этого дерьма. И мой батя, воевавший за Родину, сдох бы со стыда, узнав, что его сын покрывает дурь, которая людей калечит. Это — красная линия. Для всех. Не будет ни угроз, ни последних предупреждений. Только… ОЧЕНЬ СТРАШНАЯ СМЕРТЬ!

Он вложил в эти слова всю свою ярость — ярость от предательства Джафара, от ощущения, что контроль ускользает. Эта акция была не только против наркоторговцев. Это было послание. Послание Джафару, Виталику, армянам, ментам - всем, кто думал, что он слабеет.

Он увидел замешательство в глазах Диклофоса, но истолковал его по-своему — как боязнь ментов.

— Сожгите нахуй этот притон, — прошипел Карим, переходя на доверительный, но оттого не менее жуткий шёпот. — Мусора не будут разбираться, от чего наркоши угорели. Им самим за счастье будет — сдох источник напряжения в районе.

Диклофос стоял, сжав кулаки. Внутри него шла война. Страх перед Каримом боролся с ужасом перед самим собой. Он сглотнул ком в горле и молча, почти незаметно, кивнул.

Но Кариму было мало кивка. Ему нужна была абсолютная лояльность. Он подошёл вплотную, его дыхание пахло шашлыком и гневом.

— Давай, Дима. Не заставляй меня усомниться в правильности своего выбора. Я ведь как Джафара снял, — он сделал многозначительную паузу, — так и обратно, на ЧОП, могу его вернуть. Ты, помнится, из большой игры выйти хотел, да? Так можешь выйти. Навсегда.

Угроза прозвучала абсолютно чётко. Либо ты исполняешь приказ, либо становишься ненужным. А ненужные в этом мире долго не живут.

Взгляд Диклофоса потух. Внутренняя борьба была проиграна. Он снова был тем солдатом, который выполняет приказ, заглушая голос совести.

— Понял, Карим, — глухо выдохнул он. — Будет сделано.

— Давай, — Карим похлопал его по плечу, но в этом жесте не было ни тепла, ни одобрения. Это было подтверждение власти. — Жду отчёта.

Диклофос развернулся и вышел, чувствуя тяжесть на душе, которую не смыть ничем. Он шёл на своё второе в жизни убийство. И он знал, что после этого его собственное обещание «больше никогда» умрёт окончательно.

Спустя час Диклофос, развалившись в кресле, смотрел на троих своих бойцов — крепких, туповатых парней в черной форме, нанятых для «силовых консультаций». На столе лежала схема одноэтажного дома на окраине Заречья.

— Задача — разобраться с этим цыганским притоном. Чтоб пепел ветром развеяло, — сказал Диклофос. — Но тупо ломиться — они успеют или стрельбу начать, или дерьмо спрятать. Нужно их накрыть с поличным. Идеи?

Один из бойцов, по кличке Горилла, хмыкнул:

— Нужно заслать кого-то внутрь. Как на живца. Пусть купит дозу, подаст сигнал, а мы следом.

— Ты наркомана на живца ловить будешь полгода, — усмехнулся Диклофос. — Есть знакомые?

В этот момент его в памяти Диклофоса всплыл разговор.

— Лузган! Он же как-то рассказывал, что у него есть знакомый… Боря-цыган? Тот, что предлагал дурь купить?

— Вот он и будешь нашим живцом. Повезём его к Боре, скажет, что хочет купить. Зайдет внутрь. А как увидит, что там все есть, дёрнет за занавеску на окне.

Вечером «девятка» Диклофоса и подъехавшая следом шестерка с бойцами остановились в двух домах от цели. Лузгана высадили, и он, мелко перебирая ногами, поплелся к цыганскому двору.

Сам двор был пятном нищеты и разрухи посреди спального района. Забор покосился, во дворе ржавела куча металлолома, повсюду валялись пустые бутылки и ошметки старой мебели. Но в покосившемся гараже, словно насмешка, стояла новенькая, черная «БМВ» седьмой серии — символ благополучия хозяина этого ада.

Диклофос с двумя бойцами притаились у стены этого гаража. Отсюда было видно заветное окно. Внутри горел тусклый свет, мелькали тени. Прошло десять мучительных минут. И вдруг — занавеска на окне дрогнула и резко дёрнулась.

— Пошли! — сдавленно скомандовал Диклофос.

Они ворвались внутрь, сбивая с ног хлипкую дверь. Картина была адской: в прокуренной, вонючей комнате на матрасах и прямо на полу лежали, сидели и шатались бесцельно человек пять. Были и мужчины с пустыми глазами, и девушки, похожие на живых мертвецов, и даже двое подростков. Увидев врывающихся людей в черной форме, они даже не дрогнули. Лузган, прекрасно понимая, что сейчас произойдет, пулей вылетел в дверной проем, прихватив по пути лампу.

— Всем лежать! — заорал Горилла, и началась бойня.

Бойцы ЧОПа, не церемонясь, принялись избивать дубинками всех подряд. Звуки ударов, хруст костей, женские визги и приглушенные стоны слились в жуткую симфонию. Диклофос, озираясь, искал хозяев. Из соседней комнаты выскочили двое цыган с обрезами. Раздались выстрелы. Один из бойцов ЧОПа, Серый, с криком схватился за бедро, на штанине проступила алая кровь.

Диклофос, не раздумывая, выхватил свой «ПМ». Исход дуэли между цыганами и ветераном Афганистана был решен ещё в первые секунды, он четырьмя точными выстрелами уложил обоих. В наступившей на секунду тишине он заметил в углу комнаты старый, потертый чемодан. Откинув крышку, он ахнул. Внутри лежали аккуратные, плотно упакованные брикеты в целлофане.

«Это наверное героин. Или кокаин, как он там называется?» — пронеслось в голове. Мысли заработали с бешеной скоростью. Сдать Кариму? Но он за это по голове не погладит… Сжечь вместе с домом? А если… оставить себе? Этот чемодан… он стоит целое состояние. Деньги, которых хватит, чтобы исчезнуть. Чтобы купить себе новую жизнь где-нибудь на берегу моря, где никто не знает про ПАЗики, про окровавленные лица и приказы Карима. Деньги, которые выкупят его у этого кошмара. Это не алчность. Это — единственный видимый ему спасательный круг.

Приняв решение, он захлопнул чемодан и, пока его ребята возились с наркоманами, незаметно швырнул его в открытое окно, выбравшись за ним следом. Секунда — и чемодан оказался в багажнике его «девятки».

Вернувшись внутрь, он скомандовал:

— На территории никого нет, я проверил. Чисто. Всё, зачистка завершена. Поджигай!

Горилла облил комнату бензином из канистры, оторвал кусок старой занавески, и подпалив ее швырнул в центр комнаты. С сухим треском пламя побежало по стенам и матрасам, пожирая всё на своем пути. Диклофос почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не слышал уже криков — лишь оглушительный звон в ушах и отвратительный смрад горелого мяса, которого на самом деле не было, но который он помнил с той, афганской, войны. Он сделал это. Снова. Переступил через свое “никогда”.

Диклофос со своими людьми, подхватив раненого, покинул горящий дом, не оглядываясь на вопли, доносившиеся из огненной ловушки.

Диклофос сел в машину, и тишина салона оглушила его после криков и треска огня. Он провел рукой по лицу. Пальцы дрожали. Он заглушал этой дрожью тот самый детский голос, который снова зазвучал у него в голове: “Папа, вставай…” Но теперь к голосу добавился новый звук — тихий, навязчивый скреп. Скреп застежки чемодана, полного его будущего. И он понимал, что это будущее куплено ценой его прошлого. Окончательно и навсегда.

13.3. Лампа в руке

Джафар лежал на кровати, застыв в неудобной позе. У него ужасно затекла спина и занемела рука, подложенная под голову Аделины, но он боялся пошевелиться, боялся нарушить хрупкое спокойствие, что царило в комнате. Она лежала, уткнувшись лицом в его плечо, ее дыхание было ровным и безмятежным.

Аделина не спала. Притворяясь спящей, она вела яростную внутреннюю войну. Внутри нее сражались две женщины: одна — чья кожа трепетал от прикосновений этого мужчины, чье тело отзывалось на его ласки, а сердце бешено колотилось от страсти. А вторая — капитан милиции Алферова, с холодными глазами и стальной волей.

«До чего ты докатилась, Екатерина?» — мысленно бичевала себя вторая. — «Спишь с бандитом. Убийцей. Как ни в чем не бывало обнимаешься с ним, пока его рука лежит на твоей груди. Тебе самой не противно на себя смотреть?»

Он доверчиво притянул ее к себе, и она позволила. Это была ее работа. Ее долг. Но где заканчивается роль и начинается предательство? Предательство памяти мужа? Предательство самой себя? Она ловила его взгляд, ловила интонации, искала слабые места — и в какой-то момент поймала себя на том, что делает это уже не как опера, а как женщина, жаждущая хоть на минуту забыться в иллюзии нормальной жизни. И этот стыд был горче любой физической близости.

«А разве это не для общего блага? — пыталась оправдаться первая. — Разве не было приказа войти к нему в доверие любой ценой? Я выполняю задание!»

«Не оправдывайся так глупо, Катя! — холодно парировал внутренний капитан. — Ты трахаешься с ним не “для галочки”, а потому что хочешь этого! Ты ждешь его прикосновений. Ты ищешь в его объятиях забытье. Чувствуешь его, и это тебя заводит! Ты предала память мужа. И кто ты теперь, после этого?»

«Я не знаю…» — в отчаянии призналась себе женщина. — «Я больше ничего не знаю».

Внезапно в окно, выходящее во двор, звонко щелкнула монетка. Джафар вздрогнул, но, списав это на случайность, замер снова. Через минуту — еще один удар по стеклу, и следом — настойчивый свист.

Сдерживая раздражение, Джафар начал медленную операцию по освобождению. Он приподнял руку, скользнул из-под одеяла, накрыл Аделину потеплее и босыми ногами пошел по холодному полу к окну. Внизу, в темноте двора, маячила фигура Лузгана. Тот, увидев шефа, замахал руками, явно вызывая его.

Джафар показал ему жест: «Сейчас спущусь». Он накинул первое попавшееся под руку - лежавший на тумбе халат — цветастый, женский, пахнущий духами Аделины — и побрел в ванну за тапками. Надевая их, он заметил скомканный коврик. Механически, он наклонился, чтобы его поправить, и его пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное, припрятанное под самой ванной. Он нащупал сверток. Развернув край, он увидел пистолет. Старый, но ухоженный «ПМ». Тот самый, который она спрятала по его просьбе.

Ледяная волна прокатилась по его спине. Ствол. У нее есть ствол. Сердце заколотилось, сжимаясь в ледяной ком. Откуда? Она что, боится меня? Или… готовится ко мне? Мозг, отравленный подозрениями, тут же нарисовал страшную картину. И тут же, спасая себя от этого ужаса, он судорожно выдернул из памяти события минувших недель, найдя оправдание: "Это же мой ПМ! Сам ей отдал! Попросил спрятать! После того как замочил того мудака на рынке! Смотри, зайка моя, волнуется за меня. Спрятала. Но лучше его выкинуть от греха подальше, не бай бог к ней с обыском завалятся - она вслед за мной поедет на крытую. Нет, братан, этого мы не допустим" Он судорожно сунул холодный металл за резинку трусов, морщась от противного прикосновения, и вышел к Лузгану, пытаясь отогнать навязчивую тень сомнения. Тот стоял с важным видом международного посла, сжимая в руке прикроватную лампу. Джафар тут же ухмыльнулся "Светильник мне впарить хочет, что ли? В час ночи? Черт его знает, что у этого молдаванина на уме"

— Шеф, прикинь! — тут же начал тараторить Лузган, размахивая рукой с зажатой в ней лампой. — Диклофос! Он наркопритон цыганский спалил! Но самое главное — я один видел! Сначала в окно чумадан вылетел, здоровенный! Я когда в доме был, видел - в нем наркотики были! А потом он сам вылез. Чумадан в багажник кинул и обратно зашел, чтоб поджечь все по-красивее!

Смешок, вызванный нелепым видом Лузгана, замер на губах Джафара. Лицо его стало серьезным.

— Интересную картину нарисовал наш директор ЧОПа. Как думаешь, нахуя ему этот чемодан? Кариму отвезет?

— Да не, шеф, ты чё! — фыркнул Лузган. — Карим же сам его прислал всё спалить! Наверное, себе оставил.

— А нахуя Диклофосу наркотики? — риторически спросил Джафар.

— Шеф, может, сам будет колоться? — предложил Лузган свою гениальную версию.

Джафар коротко усмехнулся.

— Нет, малой. Это в первую очередь деньги. Значит, он захочет их продать. И я даже знаю, к кому он придет.

— К Бакинскому? — предположил Лузган.

— К хулипинскому! Лузган, не тупи, пожалуйста! Ко мне он пойдет. Посуди сам: Карим против дерьма, у него принципы. Погосян — такой же. Впарить товар обратно цыганам, после того разгрома, который он им учинил? Ну, это надо быть самоубийцей. Виталик? Виталик с ним даже говорить не будет. Остаюсь только я. Лично у нас двоих друг к другу претензий-то нет.