Красный ЛМ

А в это время в здании УВД следователь Ольга Кривонос, с сияющими от праведного гнева глазами, получала у своей начальницы, майора юстиции Климашиной, долгожданную резолюцию на повестку для свидетеля Ракитина Г. И. 1968 года рождения, бывшего сотрудника милиции, ранее осужденного по совокупности статей 172 и 218 УК РСФСР к четырем годам лишения свободы, более известного по данным оперативного учёта как "Джафар". Она чувствовала себя великим сыщиком, поймавшим неуловимого главаря банды, и была абсолютно уверена, что завтра из здания УВД он поедет прямиком в СИЗО. Лицо его, с фотокарточки ксерокопированного личного дела из тюрьмы, казалось ей смутно знакомым, но вот точно вспомнить где видела она не могла. Ее планам, полным служебного рвения и веры в неотвратимость наказания, не суждено было сбыться. В Шелгинске правда всегда была товаром с очень высокой ценой.

Глава 12. Камень в ботинке

12.1. Ребенок в погонах

Утренний звонок врезался в сонный туман сознания Джафара, как нож. Он провел рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сна и алкоголя, прежде чем взять трубку.

— Слушаю.

В трубке прозвучал голос, заставивший его насторожиться. Почти детский, высокий, но с явным, наигранным усилием придаваемой суровости.

— Ракитин Григорий Иванович? Следователь следственного отдела УВД, лейтенант юстиции Кривонос Ольга Александровна. Вам надлежит явиться сегодня в 12:00 на допрос для дачи свидетельских показаний.

Положив трубку, Джафар медленно закурил. «Свидетельских». Значит, погонять. Проверить на прочность. Он мысленно поблагодарил Макея за вчерашний инструктаж. «Главное — спокойствие. Никаких эмоций. Они ничего не имеют. Доверься мне».

Ровно в полдень, одетый в свой шикарный костюм, он перешагнул порог кабинета. Его встретила она. Хрупкая неухоженная девушка, казавшаяся потерянной за громоздкой мебелью и утонувшей в грубом обмундирование. Большие, слишком большие для ее бледного, уставшего лица глаза смотрели на него с попыткой пронзительной проницательности. Ольга Кривонос. Он сразу уловил в ней смесь наивного запала и смертельной усталости от борьбы с системой, которая ее не любит.

"Молодая соплячка, замученная службой и начальством", — слова Макея молнией пронеслись в голове Джафара. — "Горит. Ей кажется, что она сейчас расколет „матерого преступника“.

Ольга же, увидев его, ощутила прилив едва скрываемой эйфории. Вот он, настоящий бандит. Не пьяный забулдыга и не мелкий воришка, а человек из другого, темного мира. И он сидит напротив нее. Его судьба, пусть на этом этапе лишь в качестве свидетеля, сейчас в ее руках. Одним взмахом авторучки, одной удачной формулировкой в протоколе можно изменить статус допроса. Она чувствовала себя охотником, вышедшим на крупного зверя.

Допрос начался. Она методично, с педантичностью отличницы, копала в его прошлом. Учеба в школе милиции. Отчисление. Награда «Отличник милиции», которая теперь выглядела как насмешка. Причины осуждения. Отбывание срока.

— Каким было ваше поведение в местах лишения свободы? — спрашивала она, листая копию личного дела из "Бутырки", стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

— У вас же все документы есть. За плохое поведение меня бы с бесконвойки сняли, гражданка начальник, — парировал Джафар. Его голос был ровным, ледяным. Внутренне он отделился от происходящего, наблюдая за ней, как за интересным спектаклем. «Идет по бумажке. Боится отклониться от сценария».

Ольга чувствовала, как ее первоначальный запал начинает натыкаться на стену его спокойствия. Она ожидала агрессии, высокомерия, возможно даже отчаянья, но не этого холодного, скучающего отстранения. Она перешла на более острые темы. Связи. Знакомые.

— В каких вы отношениях состоите с Галимзяновой Аделиной Маратовной 1965 года рождения, занимающейся предпринимательской деятельностью на рынке “Меркурий”?

Джафар внутренне удивился: «Надо же, она на три года меня старше, не сказал бы. Не показывай ей эмоций. Пусть буксует. Адельку в это дерьмо втянуть я не дам». На лице — ни единой эмоции.

— В рабочих. Как и со всем рынком, который охраняет мой ЧОП.

Ее раздражение росло. Она перешла к главному.

— Когда, где и при каких обстоятельствах вы познакомились с Дадабаевым Каримом Мухамедовичем?

— Впервые слышу это имя, — без тени смущения солгал Джафар.

И тут Ольга почувствовала первый укол разочарования. Он лжет. Нагло и спокойно. И она ничего не может с этим поделать. Она попыталась атаковать с другой стороны — погром на рынке:

— Неизвестные хулиганы напали на охраняемый моими людьми объект. Я, как ответственный человек, обязан был явиться. В ходе отражения нападения напавшие скрылись, нанеся значительный материальный ущерб предпринимателям. Кстати, по-моему, это были сектанты, гражданка начальник. Уж больно они рьяно себя вели, заумные угрозы толкали. А еще я должен отметить, что за помощь, которую мои люди оказали военнослужащим пожарной охраны, личному составу ЧОПа объявлена устная благодарность и в дальнейшем планируется награждение почетной грамотой.

Он не просто защищался, он переходил в наступление, обволакивая ее словами, как паутиной. Она рассказала о сути его присутствия здесь, о том, что на рынке убит восьми выстрелами из пистолета ПМ неопознанный гражданин примерно 20-25 лет, а это особо тяжкое преступление, умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах, и Григорий, как человек имеющий судимость, может быть под подозрением. Следующий вопрос, ради которого он и был вызван - гильза от пистолета.

- После того как хулиганы ретировались с охраняемого объекта я помогал наводить порядок, возле палатки Галимзяновой нашел гильзу от пистолета, наверное кто-то из нападавших стрелял, она не представляла для меня особого интереса, покрутил в руках и выкинул. Любопытство у нас теперь уголовно наказуемо?

- Кто может это подтвердить?

- Да кто угодно, начиная от Галимзяновой заканчивая моим ассистентом Емельяновым.

- Почему вы не обратились в милицию, найдя гильзы от огнестрельного оружия на месте преступления?

- У меня не было на это времени. К тому же, туда уже ваши коллеги приехали, я не сомневался в их профессионализме.

Эйфория окончательно сменилась досадой и чувством собственной неопытности.

— А согласно документам, вы не являетесь работником ЧОПа! — парировала она, уже почти отчаянно, чувствуя, как почва уходит из-под ног.

Джафар медленно вздохнул, как учитель, уставший от капризов школьника.

— Устав частного охранного предприятия, — произнес он с подчеркнутой, почти профессорской вежливостью, — предусматривает возможность привлечения внешнего консультанта для оперативного управления в кризисных ситуациях. Я действовал строго в рамках Федерального закона “О частной охранной и детективной деятельности”. - невозмутимо ответил он, глядя на нее с легкой усмешкой, будто наблюдая за попытками котенка поймать бумажку на нитке. В душе он в очередной раз поблагодарил Макея, с которым вчера до посинения зазубривал эту казенную фразу.

И тогда, исчерпав формальные приемы, Ольга Кривонос совершила фатальную ошибку, выдающую всю ее наивность. Она попыталась взывать к его совести.

— Вы же бывший милиционер! Вам не отвратительно заниматься противоправной деятельностью?

В глазах Джафара что-то дрогнуло. Не гнев, а нечто более глубокое — горькая, беззвучная насмешка над абсурдом этого вопроса. Ему стало искренне, до боли смешно. Этот ребенок в синих погонах пытается судить его, не имея ни малейшего понятия о том, что такое настоящая жизнь, настоящая боль и настоящие причины, по которым люди идут на дно.

— Гражданка начальник, — его голос оставался спокойным, но в нем зазвенела сталь, — а у вас есть доказательства, чтобы так голословно меня обвинять? Отпечатки на гильзе? Так я уже сказал о них все. Нужно свидетели? Я приведу хоть десять человек. Мне нужно ехать, меня люди ждут, я все-таки замдиректора завода. Или у вас есть основания меня задерживать? В таком случае я должен связаться со своим адвокатом.

Он смотрел на нее, и в этот момент она не просто его узнала. Это он. Тот самый молодой бандит из “девятки”, отогнавший ее тогда на вокзале, с тем дурацким велосипедом, чуть усмехнувшись:

“Давай, красавица, педали крути отсюда. Бегом.”

Она поняла, почему он тогда так равнодушно от нее отмахнулся. Потому что для него она и тогда, и сейчас была одним и тем же — не представителем власти, не угрозой, а просто мелким, досадным препятствием на дороге. Как надоедливая муха. От этого осознания стало еще более мерзко, чем от проваленного допроса.

Ольга наконец поняла. Она проиграла ещё тогда. Полностью и бесповоротно. Она сидела, хлопая глазами, без единой зацепки, а этот человек, этот Григорий Ракитин, держал всю ситуацию под своим контролем. Ее мечты о громком деле, о том, как она одним допросом повергнет криминального авторитета, рассыпались в прах. Перед ней был не злодей из кино, а умный, холодный и абсолютно недосягаемый оппонент.

Она беспомощно кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Джафар медленно поднялся, написал на протоколе "С моих слов написано верно, мною прочитано", поставил подписи в нужных местах, и не скрывая уже легкой, почти сочувствующей усмешки, вышел из кабинета.

Дверь закрылась.

Ольга Александровна осталась сидеть в гробовой тишине, глядя на исписанные листы, где не было ни одного реального факта. Восторг первооткрывателя сменился горьким осадком профессиональной несостоятельности и щемящим пониманием: мир, в который она так рвалась, чтобы его исправить, оказался гораздо сложнее, циничнее и страшнее, чем она могла представить.

12.2. Призрачная крыша

Кафе «Шайба» было выбрано Виталиком не случайно. Уединенное, полупустое даже днем, с потертыми бархатными диванами и слабым запахом старого кофе. Идеальное место для разговоров, которые не должны быть услышаны. Виталик сидел в углу, нервно постукивая дорогой зажигалкой по стеклянной столешнице. Перед ним стоял нетронутый кофе. Он ждал.

Когда Аурел вошел, его походка была такой же развязной и уверенной, как всегда. В новой рубахе "от Версаче" - черной с золотыми узорами, с тяжёлой золотой цепью и огромным крестом на шее, он выглядел словно колумбийский наркобарон, случайно оказавшийся в Подмосковье. Он опустился в кресло напротив Виталика, небрежно кивнув.

— Ну, Виталя, звал — я пришел. Говори, дело какое?

— Дело, Левон, общее, — начал Виталик, стараясь придать голосу убедительные, задушевные нотки. — Я ценю тебя как делового человека. Сильного человека. И мне больно смотреть, как ты тратишь свой потенциал впустую.

Аурел поднял бровь, взял ложку и начал медленно размешивать сахар в своей кружке.

— И куда же мне, по-твоему, свой потенциал девать?

— Подумай сам, — Виталик наклонился через стол, понизив голос. — Что толку от Карима? Он — уголовник. Живет понятиями лагерными. От него люди бегут, как крысы с тонущего корабля. Диклофосы, Михундеи — все это шестерки, а не игроки. А дела нужно делать. Твердая рука нужна. Мы с тобой могли бы…

Аурел не дал ему договорить. Густая, снисходительная усмешка тронула его губы.

— Виталя, а что толку от тебя? — он отложил ложку, и его взгляд стал жестким, оценивающим. — Ты на завод «Большевик» сколько лет облизывался? Три? Четыре? А этот московский выскочка, Джафар, за месяц тебя натянул. Ты думаешь, я не вижу? Не слышу, что люди говорят? Ты уже не тот, кто решает. Ты — тот, за кого решают.

Виталик почувствовал, как по лицу разливается горячая волна гнева. Он сглотнул, пытаясь сохранить самообладание.

— Ситуация временная, Левон. У меня есть выход на автотранспортное предприятие, на грузовой двор! Представляешь, какие объемы? Ты можешь ими рулить! Мы объединим усилия…

— Хохол, — Аурел перебил его с откровенным презрением. — Очнись, братан. Все, что у тебя есть — это твое СМУ и воспоминания о том, как классно жилось при Брежневе. Ты застрял в прошлом. Ты уже ничего не решаешь. И шило на мыло менять я не собираюсь.

С этими словами Аурел развернулся и, не оглядываясь, пошел к выходу. Его уход был настолько демонстративным и унизительным, что официантка на время даже задержала взгляд на Виталике.

Ярость, которую хохол сдерживал, прорвалась наружу. Он впился пальцами в край стола, оставив на нем белые следы. Его тело напряглось, как у зверя перед прыжком. "Какая мразь! Таксист ебаный! – пронеслось в голове Виталика. – Я генералам дома строил, с партийными на охоту ездил, а этот выродок в цыганской рубахе смеет меня учить? Я тебе покажу, кто тут «ничего не решает»! Я тебя, урода, в асфальт вкатаю! На коленях приползешь извиняться!"

С трясущимися руками он выхватил из кармана сотовый телефон — тяжелую, статусную «кирпичину» — и, всматриваясь в записную книжку, набрал номер Тамахина. Тот поднял трубку почти сразу.

— Анатолий Гаврилович, — голос Виталика срывался на хрип, он пытался его контролировать, но безуспешно. — Нужно срочно, сегодня же, провести внеплановую проверку в таксопарке! Наглеет Аурел, сука! Совсем охуел! Нужно его к ногтю прижать, по полной программе! За мной не заржавеет.

В трубке воцарилась пауза, слишком долгая и неестественная. Виталик мысленно уже прикидывал, какую сумму сунуть Тамахину за «внеплановость». Тысячу? Две? Дело того стоило. Унижение от Аурела требовало немедленного, демонстративного ответа. Когда Тамахин заговорил, его голос был не тем, привычным — бархатным, с хрипотцой, а холодным, ровным и безжизненным, как казенная бумага.

— Виталий Ярославович, — произнес он, четко выговаривая каждое слово. — Все оперативные мероприятия в городе проводятся в строгом соответствии с утвержденными планами и в рамках действующего законодательства. О содержании этих планов я не имею права разглашать информацию посторонним лицам.

Виталик замер, не веря своим ушам. Ему показалось, что он ослышался.

— Толя, ты чего это? Это же я, Виталик!

— Если у вас есть конкретная информация о нарушениях закона, — продолжил Тамахин, не меняя интонации, — вы можете обратиться в дежурную часть УВД и оформить официальное заявление. Оно будет рассмотрено в установленном порядке. А сейчас попрошу больше меня по этим вопросам не беспокоить. У меня много работы.

Раздались короткие гудки. Тамахин положил трубку.

Виталик так и остался сидеть, сжимая в руке телефон. Сначала ярость сменилась полным недоумением. Мозг отказывался обрабатывать информацию. «Это что, шутка? Он что, совсем охуел?» Потом недоумение стало медленно, неумолимо сменяться леденящим душу осознанием. Это не шутка. Это — отставка. Ему только что дали понять, что он больше не партнер. Он — постороннее лицо. Его выбросили за борт.

Щеки Виталика затряслись от мелкой дрожи. Он опустил телефон на стол и сжал кулаки так, что коротко подстриженные ногти впились в ладони. Он проигрывал. Проигрывал по всем фронтам. Карим его переиграл, Джафар оттеснил, Аурел унизил, а Тамахин… Тамахин просто списал его, как отработанный материал.

"Ермолай! - его лицо озарила вспышка счастья. - Прокурор мне всегда рад! За ним должок ещё с 82-го! Он помог мне тогда получить всего четыре года вместо десяти, поможет и сейчас! Ничего, мы ещё повоюем! Прокурорская крыша никогда не протечет!" Он снова набрал номер из записной книжки, ждать ответа пришлось гораздо дольше, чем от Тамахина.

- Слушаю вас - ответил какой-то старушечий голос.

- Соедините пожалуйста со Степаном Васильевичем Ермолаевым, будьте добры! Скажите, что его Виталий Ярославович Коротун беспокоит!

- Степан Васильевич умер.

От этих слов Виталик едва не выронил из рук "мотороллу".

- Как умер? Когда?!

- В 91-м, когда его пришли арестовывать. - грустно ответил старушечий голос, и положил трубку.

Виталик сидел, уставившись в стену, не видя ничего. Звонкие гудки в трубке сливались с нарастающим гулом в ушах. Его последняя, несгораемая каменная стена, его «крыша»… оказалась призраком. Умер. Еще в 91-м. Получается, все эти годы он, Виталик, был под крышей, которой не существовало?

В памяти всплыло лицо Еромлая, их последняя встреча в бане в 1986 году, когда Виталик вышел по амнистии, его слова: “Виталя, пока я жив - не бойся ничего! Любую проблему можно или при помощи денег, или при помощи БОЛЬШИХ денег!”

Горькая, едкая желчь подкатила к горлу. Осознание своего полного, тотального поражения было горше всего. Он, Виталик «Хохол», бывший подполковник Советской Армии, командир стройбата, совладелец строительно-монтажного управления, человек, державший в страхе пол-города, остался в полном, гордом одиночестве. И в этой тишине кафе ему вдруг стало до ужаса, до физической тошноты страшно.

Он беспомощно оглядел зал. В другом углу официантка, наконец, принесла кому-то заказ, и тихий, счастливый смех всколыхнул воздух. Этот простой, бытовой звук добил его окончательно. Он был чужим в этом мире. Ненужным. Его эпоха, которую он так цепко пытался удержать, кончилась, даже не попрощавшись. Осталась только пустота, пахнущая старым кофе и страхом.

12.3. Мы одна команда

Воздух в курилке УВД был густым и едким, словно в нем растворились не только смолы от дешевых сигарет, но и вселенская усталость, цинизм и разочарование, источаемые стенами этого здания. Ольга Кривонос впорхнула в это помещение, резко распахнув дверь. Ее лицо, обычно сосредоточенное и строгое, сейчас было бледным, на щеках горели два ярких пятна — следы подавленной ярости и профессионального унижения. Она с силой плюхнулись на лавку.

— Четыре часа! Четыре часа потратила впустую, Михаил Константинович! — выдохнула она, с трудом выуживая из помятой пачки сигарету «Ява». Ее пальцы мелко дрожали, и она сделала несколько неудачных попыток чиркнуть спичкой, пока та, наконец, не вспыхнула.

Макей, стоявший у пепельницы и с наслаждением затягивавшийся быстро тлеющей «Магной», медленно повернулся к ней. Внутри у него все ликовало. Пронзительное, холодное, змеиное ликование. «Сработало. Все до единого слова, все как по нотам. Молодец, Джафар, не подвел». Вчерашний вечерний инструктаж в парке, где они совместно с Джафаром почти час ломали головы, как ему вести себя на допросе — все это дало идеальный результат. Стена. Глухая, бетонная стена для этой наивной девочки.

Но на его лице, обрамленном уже проступающей сединой, играла лишь мягкая, почти отеческая улыбка. В глазах — участливая озабоченность и усталая мудрость бывалого опера.

— Оль, успокойся, — его голос был бархатным, убаюкивающим. — Не принимай так близко к сердцу. Не первый же день работаешь. Эти ребята… они как ртуть. Привыкли крутиться, вертеться. Давить на них в лоб — только время терять.

Внутренний монолог Макея:

«Вот так, девочка. Злись. Чувствуй свое бессилие. Ты ищешь иголку в стоге сена, которую я сам же и спрятал. Твой пыл, твоя вера в закон — это мило и смешно. Я тоже таким дураком был. Повзрослел и поумнел. Закон — это просто бумага с печатью. А у меня в кармане — жизнь моей семьи. И я буду рвать на куски любого, кто посягнет на этот хрупкий, купленный ценой моей души, покой».

— Нужно искать их слабые места, — продолжал он вслух, делая мудрый вид и выпуская струю дыма в форточку. — Вот смотри. Ты говоришь, он все отрицает. А копни его окружение. Вот эта его пассия, как ее, Галимзянова… кажется? Шустрая торгашка. Может, через нее выйти на его финансы? Где он деньги отмывает, на какие шиши машину себе купил? — Он сыпал намеренно бесполезными, но внешне логичными советами, уводя ее расследование в дебри финансовых схем, которые вели в никуда.

«Давай, копай. Потрать еще неделю на выяснение, кто ему штаны шьет. Пока ты будешь бегать по банкам, Климашина тебя за показатели раскрываемости на британский флаг порвёт. Идеально».

— Или вот еще, — Макей подошел ближе, понизив голос до доверительного шепота. — Старые друзья с зоны. У каждого сидевшего есть кто-то, кому он должен, или кто ему должен. Обиды старые, связи. Копни его прошлое, Оль. Там, в его уголовных хрониках, может, и есть ключ.

Ольга, затягиваясь, слушала его, широко открыв глаза. В ее взгляде читалась искренняя, почти детская благодарность. Он, старший опер уголовного розыска, не отмахивался от нее, не называл ее тупой пигалицей, а по-товарищески старался помочь, делился опытом.

— Вы думаете? — переспросила она, уже мысленно выстраивая новый план действий. — Финансы… да, это интересно. И тюрьма… Спасибо вам большое, Михаил Константинович! Я как в тумане была, а вы направление задали.

— Пустяки, Оль, — он добродушно хлопнул ее по плечу, и его пальцы, коснувшись ее кителя, показались ему пыльными. — Мы же одна команда. Главное — не опускать руки. Рано или поздно он проколется.

Она, воодушевленная, потушила недокуренную сигарету и застегивая на ходу китель решительно направилась к выходу, полная новых сил и ошибочных идей.

Дверь за ней закрылась. Макей остался один в пропитанной дымом тишине. Его улыбка мгновенно исчезла, сменившись гримасой глубочайшей усталости и отвращения — к себе, к этой курилке, ко всей этой гнилой игре. Он с силой швырнул окурок в переполненную пепельницу. Еще один день. Еще одна маленькая предательская сделка с совестью. Ради того, чтобы вечером увидеть, как его дочка может играть в такие же куклы, как и одноклассницы, а отец спит, уколотый дорогим, купленным на эти деньги обезболивающим.

Он вышел из курилки, оставив за спиной удушливую атмосферу лжи, в которой он существовал уже много лет, и в которой ему предстояло существовать еще столько же.

12.4. Послевкусие победы

Джафар откинулся на спинку старого кресла в своем кабинете "Заместителя директора". В воздухе витал сладковатый запах победы, смешанный с пылью и горечью. Только что он, молодой, наглый Джафар, устроил форменный разнос той юной следовательнице, Оле Кривонос. Он видел, как горели ее щеки, как беспомощно сжимались кулаки, как она пыталась парировать его циничные, отточенные как бритва, аргументы. И проигрывала. "Вы же бывший милиционер, вам не отвратительна противоправная деятельность?" Этот отчаянный вопрос, крик из глубины ее души, заставлял его сердце рассмеяться.

«Макей отработал свою сотку еловых на полную катушку, если дело по трупу на рынке уйдет в глухари - ещё триста ему накину» — его мысли резали пространство, и он наслаждался этим моментом триумфа. Он, бывший мент и позавчерашний зэк, поставил на место представителя системы, которая его растоптала.

Но эйфория была недолгой, внезапно, из глубины души, на смену ей пришла странная, тоскливая пустота. Перед глазами вдруг встал не взгляд этой молодой наивной дуры, полный ненависти и уверенности в начале допроса, а ее взгляд, когда он выходил из казённого кабинета, полный… бессилия. И в голове, совершенно не к месту, пронеслась мысль, холодная и отчетливая: «А ведь ты мог бы быть на ее месте, Гриша. Сидеть в таком же кабинете, в такой же форме. И так же бессильно разводить руками, если бы жизнь сложилась по-другому».

Григорий резко встряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Нет. Та жизнь, жизнь по правилам, по уставу, для него кончилась. Он выбрал свой путь. И сейчас ему нужна была не рефлексия, а дело. Отказ от ЧОПа документально зафиксирован, на заводе вовсю ходили сержанты ОВО, а с такой охраной цеха превращались в неприступную крепость - ни Карим, ни Виталик, ни армяне в жизнь бы не посмели нагло открыть огонь по сотрудникам милиции, вооруженным автоматами.

Джафар прекрасно понимал, что Карим воспримет это как плевок в лицо, и примет ответные действия. А значит нельзя сидеть сложа руки, нужно действовать. Промедление сейчас смерти подобно. Нужно расширять сферы влияния.

Но самое главное - нужно заключить мир со стариком. Подать Кариму уход из под его пяты не как бунт на корабле, в как взросление протеже. Уйти на вольные хлеба красиво, признав его авторитет, и продолжая выделять деньги в общак.

Как раз завтра у старика день рождения, значит нужно прийти туда. Там будут все, от Бахи до смотрящего, Армена Погосяна, при таком количестве свидетелей не убьют.

Хоть Джафара и не пригласили, но он приедет без спроса, с подарками, и с договором. Старый уголовник прагматичен, иначе не удерживал бы столько лет власть в руках. Дело за малым - за его, Джафара, красноречием. А в нем он никогда не сомневался, ни в милиции, ни в тюрьме, ни в роли бандита.

"Может Макей какое дело интересное может подкинуть? Чем чёрт не шутит"

Дверь кабинета скрипнула, и внутрь, сняв на ходу спортивную куртку, вошел Михундей. Его лицо, обычно невозмутимое, сегодня светилось каким-то особым, деловым азартом.

— Нихерасе у нас охрана теперь, на проходной один с собакой, один с калашом, в брониках. Я только сунулся - сразу “Стоять, предъявите документы”. Хорошо пропуск был при себе. А ты что, братан, как допрос прошел? — спросил он, опускаясь в кресло напротив.

— Нормально прошел, — отмахнулся Джафар, наливая ему чай из старого советского чайника. — Макей красавчик. Девчонка упертая, но мы ее сломали. Пока что. Рассказывай, что у тебя.