Красный ЛМ

— Бля, шеф, вот это ты гений! — заулыбался Лузган. — Казан толково варит, недаром ты шеф! Я бы и не додумался!

— Кто на что учился, малой! — Джафар хлопнул его по плечу. — Держись рядом со мной, и все будет пиздато!

С этими словами он пожал Лузгану руку, ловко передав при рукопожатии пару хрустящих купюр. Тот, сияя, растворился в темноте.

А в это время в спальне Аделина, услышав, как захлопнулась входная дверь, быстро встала с кровати. Подойдя к окну, и увидев, что Джафар вышел из подъезда, и поздоровался за руку с Лузганом, она, воровато озираясь, на цыпочках бросилась к стулу, где висел кожаный пиджак Джафара. Она ощупала его. На минуту задержала взгляд на страницах записной книжки, запоминая отдельные телефонные номера, и положила ее обратно. Пальцы встретили толстую пачку денег во внутреннем кармане. Она вытащила ее и шустро пересчитала — десять тысяч долларов. Огромные деньги даже для него.

«И кого ты убить собираешься за эти десять тысяч баксов, Григорий?» — пронеслось у нее в голове.

И снова зазвучал внутренний диалог, но теперь в нем сомневались обе.

«Может, он готовит нам общее будущее? Уехать куда-нибудь подальше из этого ада?» — робко предположила женщина.

«Будущее? — с ледяной яростью отрезала капитан милиции. — Он бандит. На эти деньги он наймет киллера для Карима или для Погосяна. Он покупает смерть. А ты спишь с ним в одной постели. Ты соучастница».

Она с силой сунула пачку обратно в карман, чувствуя, как ее тошнит от самой себя. Война внутри нее была проиграна. Оставалась только миссия.

13.4. Большая игра

Воздух в «Казино Бахрома» был густым и сладковатым, сплавом дорогого табака, духов и человеческих амбиций. Сегодня, в пятницу большой игры, здесь царило особое, лихорадочное оживление. Звон фишек, приглушенный ропот толпы, резкие возгласы у столов — все это сливалось в единый гул, симфонию азарта. Юркие официантки в коротких платьях мелькали между столиками, словно пестрые мотыльки, разнося бокалы с шампанским и крошечные, изысканные канапе.

Но истинными хозяевами вечера были двое мужчин за столом с баккара. Их называли «питерскими гостями». Оба в безупречно сидящих костюмах, с невозмутимыми, почти скучающими лицами. Их работа была искусством. Они не жульничали грубо — они просто читали игру, как открытую книгу. Легкий кивок партнеру, почти невидимый жест пальцем — и карты ложились так, как было нужно им. Они были холодными, безжалостными хирургами, а стол — их операционной. Их жертвы, разгоряченные алкоголем и надеждой, даже не подозревали, что стали частью отлаженного спектакля.

Их главной жертвой оказалась Тамара Круглова. Дородная, с пышной прической цвета спелой свеклы и в нелепо ярком желтом жакете, она сидела, как королева. Сначала ей везло. Ее громкий, властный смех резал слух. Но постепенно удача отвернулась. Ее уверенность сменилась нервозностью, а затем — животным страхом. Ее тонкие кривые пальцы с дорогими кольцами дрожали, когда она ставила последнюю, самую крупную ставку.

— Простите, мадам, — голос крупье был безразличен, как у робота. — Ваш долг перед заведением составляет десять тысяч долларов.

Мир для Тамары Кругловой рухнул. Ее лицо, густо подкрашенное, стало землистым. Испарина выступила на лбу. — Но… это невозможно! — прошептала она, и в ее голосе послышались слезы. — Я… это ошибка…

Именно в этот момент к столу подошел он. Джафар. Безупречный в своем черном кожаном пиджаке, наброшенном на белую шелковую рубашку. Он двигался легко и бесшумно, как хищник, уже знающий исход охоты. Его появление было настолько своевременным, что не могло быть случайным..

— Я конечно дико извиняюсь за беспокойство, — его голос был тихим, но он резал шум, как лезвие. — Но я, совершенно случайно, стал свидетелем вашей досадной неудачи. Позвольте предложить решение.

Не дожидаясь ответа, он легким движением руки указал в сторону от стола. Ошеломленная Круглова, словно во сне, поднялась и поплелась за ним в небольшую, отделанную темным деревом заднюю комнату. Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Он был и прекрасен, и ужасен одновременно.

Дверь закрылась, отсекая гам зала. Здесь пахло дорогим коньяком и пылью. Джафар повернулся к ней. Его вежливая улыбка не дотягивалась до глаз.

— Ваш долг, Тамара… как вас? Васильевна? Да. Я его покрою. Все десять тысяч. Считайте это благотворительностью.

Она смотрела на него с животным страхом, инстинктивно понимая, что бесплатного ничего не бывает.

— А что… что мне нужно сделать? — прошептала она.

— Сущий пустяк. В понедельник на заседании комиссии по строительству будет рассматриваться контракт на возведение многоквартирного дома в Заречном. Ваш голос в комиссии решающий, и он должен быть подан за 317-й Военно-строительный отряд.

Лицо Кругловой вытянулось. Она пыталась найти лазейку, оправдание.

— Но… там же уже все решено! СМУ…

— Решения меняются, — мягко, но неумолимо перебил ее Джафар. — Как и судьбы людей. — Он сделал паузу, давая словам просочиться в ее сознание. — Я ведь покрою ваш долг. А если ВСО-317 контракт не получит… — он наклонился к ней чуть ближе, и его глаза стали абсолютно пустыми, а речь потеряла деловой стиль, приобретя уголовный оттенок — …я ведь с вас все бабки обратно затребую. С процентами. На счётчик поставлю как нехуй делать. Как, вы думаете, ваши коллеги отнесутся к тому, что председатель, отвечающий за распределение бюджетных средств, проигрывает за один вечер в карты суммы, сопоставимые с годовой зарплатой всей мэрии? Журналюги это обожают. Одна заметка — и от вашей репутации мокрое место останется. Ваш муж, уважаемый человек, как, вы думаете, перенесет, что его супруга — азартная сука, спустившая бюджет города в подпольном казино?

Он выдержал театральную паузу, глядя, как она цепенеет от ужаса.

— Ещё у вас, кажется, дочь в Москву поступает в этом году? В строительный институт, верно? — Он произнес это с чистым любопытством. — Как вы думаете, она сможет нормально учиться и строить свое светлое будущее, если ее маму… случайно выловят рыбаки со дна Шелги? Рыба в это время года голодная, тело может сильно попортить. Опознать будет сложно.

— И не думайте, что можно прийти в милицию, — продолжил он, словно читая ее мысли. — Во-первых, вам придется объяснить, откуда у председателя комиссии десять тысяч долларов на игру. А во-вторых… — он снисходительно улыбнулся, — полковник Стецура, - он намеренно добавил своему карманному менту звёздочек, осолиднивая его в глазах Тамары. - человек принципиальный. Он вас не закроет, нет. Он вас возьмет в разработку. Будет слежка, прослушка. И когда вы в следующий раз пойдете на день рождения к племяннику, чтобы подарить ему тысячу рублей, это будет заснято. И названо взяткой. Вы представляете, какой скандал? Ваши друзья в мэрии сдадут вас быстрее, чем я успею моргнуть. Так что наша договоренность — это ваша единственная страховка.

Тамара Круглова издала тихий, похожий на писк звук. Все ее напускное величие испарилось, оставив лишь дрожащий комок страха. Она могла только молча кивать, сжимая в потных ладонях свою сумочку "Шанель".

— Прекрасно, — Джафар выпрямился, и его лицо снова стало вежливо-бесстрастным. — Я так и знал, что мы договоримся. Приятного вам вечера, Тамара.

Джафар ловил это странное чувство — липкое, противное упоение от абсолютной власти над другим человеком. Ещё в начале весны он был грязным шоферюгой, мечтающим о чебуреках, и которого кошмарил участковый. А теперь он решал судьбы. “Вот так все и работает?” — пронеслось у него в голове. — “Не сила, не честь, а вот этот грязный, мелкий страх в глазах "шпилевой" тетки?” Его чуть подташнивало, но где-то глубоко внутри, в самой поврежденной части его души, это щекотало и согревало. Он был жив. Он был силен. Здесь, в этой комнате, он был Богом. Он диктовал условия жизни и смерти. Это была та самая власть, которой у него не было тогда, в той московской квартире, когда он был бессилен что-либо изменить. И он больше никогда не будет тем, кем был.

Немного позже, в задней комнате, Бахa, прищурив свои хитрые, заплывшие жирком глаза, медленно хлопал Джафара по плечу. Его улыбка была широкой, но до глаз не доходила.

— Григорий Иваныч, братан, это просто царский подгон! — просипел он, пахнув дорогим коньяком и потом. — Питерским, ясное дело, их доля. За работу. Но главное — схема работает. Чисто. Ты, я смотрю, быстро учишься. Очень быстро. Будто родился в этой шубе. Дядя Ваня бы тобой гордился… а может, и испугался. — Он многозначительно хмыкнул и сделал глоток коньяка, глядя на Джафара поверх бокала.

— Старые волки, они осторожны. А молодые… рвут с мясом. Смотри, браток, не порви чего лишнего. Иногда проигрыш стоит дороже выигрыша. — Бахром многозначительно хмыкнул. В его словах прозвучал и комплимент, и едва уловимое предупреждение. Бахa видел в Джафаре не просто партнера, а дикого зверя, которого сам же и выпустил из клетки.

Джафар сдержанно улыбнулся, поправляя манжет рубашки.

— Рад, что наш небольшой спектакль принес плоды. Главное — чтобы все остались довольны.

Он не уточнил, что в числе «всех» он не считал перепуганную до полусмерти чиновницу из мэрии. Для него она была просто разменной монетой. Инструментом, который использовали и отложили в сторону.

В понедельник, на заседании комиссии, председатель Круглова неожиданно для всех выступила с пламенной речью о надежности и опыте военных строителей. Контракт со СМУ Виталика заключен не был. Его получил 317-й ВСО. Никто не понял, почему ее пальцы так нервно теребили ручку, и отчего ее смех, прозвучавший после заседания, был таким неестественным и надтреснутым.

Джафар, попивая чай в кабинете заместителя директора, получил отчет от Михундея и усмехнулся. Его методы работали. Он больше не был марионеткой. Он дергал за ниточки сам. И глядя в окно на засыпающий летний Шелгинск, он почувствовал не радость, а ледяную пустоту. Победа была за ним, но пахла она не триумфом, а потом, страхом и дорогими духами тетки из мэрии. “Ну что, Карим, — мысленно бросил он в пространство, — кто тут никчёмный пацан? Я учусь. Я становлюсь тем, кого ты боишься.”

Глава 14. Мама

14.1. Ускользнувший билет

Воздух в кабинете Виталика-хохла был густым и спертым, пропитанным запахом дорогого табака и чего-то кислого — запахом бессильной злобы. Он стоял посреди комнаты, заложив одну руку за спину, а другой сжимая телефонную трубку так, что дешевый пластик угрожающе затрещал. Лицо его, обычно подтянутое и холодное, сейчас было искажено гримасой, на которой смешались ярость и неподдельное изумление. Ещё с утра он, полный надежд, был железно уверен в том, что сегодня ему позвонит человек из мэрии, и, поздравляя, сообщит и так известную новость об избрании его СМУ генподрядчиком на строительстве многоэтажки в Заречном. Но звонков все не было. Лишь пять минут назад он лично позвонил своему информатору, на что тот быстро и без эмоций сообщил новость, которая рушила все его планы.

«Жилой дом… Полный контроль… Стройбат… Заключили контракт с мэрией…»

Слова звенели в ушах, как заевшая пластинка. Этот проект был не просто очередной стройкой. Это была его легализация, его последний билет в большую политику, его статус снова поставить себя, как хозяина города. А теперь… теперь его банально кинули. Как последнего лоха. Последний билет ускользнул из рук.

— Соедини с этим ебаным стройбатом! — прошипел он в трубку, и его голос, сорвавшись на хриплый крик, заставил вздрогнуть секретаршу. — СРОЧНО!

Он нервно прошелся по кабинету, его взгляд выжигал след на полированной поверхности стола. Прошла вечность. Наконец, в трубке послышались ровные гудки, а затем спокойный, вышколенный голос:

— 317-й военно-строительный отряд, дежурный капитан Ермаков.

Голос этой военной машины, этого бездушного винтика, вывел Коротуна из себя окончательно.

— Это ВИТАЛИК! — заорал он, приставляя трубку так близко ко рту, что та хрустнула. — Что за хуйня у вас там творится на стройке?! Я же лично говорил Омельченко, что этот проект НАШ! Вы что, совсем берега потеряли, бляди?! Командира к трубке, быстро блядь! Где подполковник Омельченко?!

На той стороне царила секундная пауза, полная ледяного презрения. Когда капитан Ермаков заговорил снова, его голос стал металлическим и отстраненным, как у робота, зачитывающего устав.

— Товарищ БЫВШИЙ подполковник, — он сделал едва уловимый, но убийственный акцент на слове «бывший». — Командир части в настоящее время занят. Мы действуем строго в рамках заключенных государственных контрактов и приказов вышестоящего командования. У нас все в порядке. Возражений не имеется.

— Я вас… Я вас всех на НОЛЬ порву! — взревел Виталик, и слюна брызнула с его губ на полированный лак стола. Его ярость была слепой, животной. — Вы все у меня в кармане сидели! Каждая вошь! Я вас кормил, поил! Вы все тут у меня…

— Разговор окончен, — голос капитана Ермакова перебил его без тени эмоций. — Не злоупотребляйте этим номером.

В ухе Виталика раздались короткие, равнодушные гудки. Он замер, не в силах поверить в такую наглость. Его, Виталика Хохла, одного из столпов шелгинского криминала, послал какой-то капитан-дежурный!

Слепая, белая ярость, против которой не было лекарства, затопила его сознание. Он с силой, вложив в бросок всю мощь своего тела, швырнул телефонную трубку в стену. Аппарат разлетелся на куски, мелкие детали, звеня, покатились по полу.

И в этот момент до него дошло. Это не просто кидалово. Это — ответка. Точно выверенный, изящный удар. Месть Карима за сожженный рынок. Он не полез с кулаками, не устроил стрелку. Он просто позвонил по своим каналам и переиграл его, Виталика, на его же поле. Играя по правилам, которые сам же Виталик пытался навязать.

Унижение было горше самой потери. Его дыхание стало прерывистым, свистящим. Он заорал, вызвав сидящего в коридоре Леху. Тот появился мгновенно.

— А че? Звали Шеф?

Голос Лехи-лысого был сонным, подкаченным.

— Карим, — выдохнул Виталик, и в этом одном слове была вся его ненависть, все отчаяние и жажда мести. — Убрать. Немедленно. Цена не имеет значения.

Леха замер, и на его широком лице на секунду проступило непонимание, почти испуг. «Шеф, да ты чё, Карима то? Это ж…» Но он не посмел договорить. Бешеная пустота в глазах Виталика не оставляла места для дискуссий.

Он бросил свое тело на стул и, тяжело дыша, уставился в окно на летний жизнерадостный город. Разум, отравленный яростью, уже не видел рисков, не анализировал последствий. Он видел только одно — старую волчью морду Карима, которую нужно было разорвать в клочья. Любой ценой.

14.2. Стройбат - сила!

Территорию 317-го военно-строительного отряда будто подменили. Обычно здесь царила серая, унылая атмосфера ожидания неминуемого конца — отложенного расформирования, ржавеющей техники, безысходности на лицах солдат-срочников и печати алкогольного забытья на лицах офицеров. Но сегодня воздух звенел от непривычного оживления. Даже сияющее майское солнце, казалось, освещало предстоящее отряду светлое будущее.

Подполковник Омельченко, командир отряда, человек с душой, давно примирившейся с медленной агонией своей части, сейчас был похож на мальчишку. Его лицо пылало румянцем, и пахло от него не только солярой и бетонной пылью, но и стопкой «для сугреву», выпитой по такому невероятному случаю. В руках он сжимал не просто папку, а священный свиток, даровавший жизнь.

Увидев входившего в кабинет Михундея, он распахнул объятия.

— Миша! Брат! Ты только посмотри! — его командирский бас взревел с силой паровозного гудка. Он хлопал Михундея по плечу, едва не сбивая с ног, и тыкал пальцем в документы. — Видишь? Дополнительный личный состав! Две роты! Прибудут в течении месяца! А это? Техника! Два новых бульдозера и автокран! И самое главное… самое-самое! — он перевел дух, и его глаза блеснули влажной искрой. — Приказ о нашем расформировании… ОТЛОЖИЛИ! До момента ввода дома в эксплуатацию! До ноября девяносто шестого! Целых два года, Миша! ДВА ГОДА! Мы спасены! Твой Джафар… да он волшебник! Как он там, в горкомиссии всем мозги вправил — уму непостижимо! Пожми ему от меня руку!

Михундей, этот широкоплечий, угрюмый с виду исполин, обычно напоминавший гранитную глыбу, стоял и не мог сдержать улыбки. Она была непривычной, детской и сияющей, растягивая его обветренное лицо до ушей.

— Стройбат — сила, товарищ подполковник! — прокричал он свой коронный девиз, но на этот раз не для подначки, а от переполнявшего его сердца чувства.

— СИЛА, МИША! — рявкнул в ответ Омельченко.

И они обнялись. Не как офицер и прапорщик, не как бандит и военный. Как два брата. Два медведя, отстоявших свою берлогу. В этом счастье было не столько желание заработать на предстоящей стройке, сколько нечто большее — спасение островка своего мира. Для Омельченко это была его часть, его солдаты, дело всей жизни. А для Михундея…

Для Михундея стройбат был местом, давшим ему новую жизнь в далеком восемьдесят шестом. Здесь он нашел не просто работу, а новую жизнь, порядок и смысл. И сейчас, глядя на разложенные на столе чертежи будущих многоквартирных домов, на проектную документацию с гербовой печатью, а затем бросив взгляд в окно на марширующих по плацу солдат, он чувствовал нечто непривычное и гордое.

Он был не бандитом, выбивающим долги и крышующим рынок. Он был созидателем. Они строили. Они давали городу не только горе и страх, а ещё и новые квартиры, новые улицы, новую жизнь. Пусть и тень криминала ложилась на этот проект, но под его руководством будут расти стены, в которые люди вселятся, будут жить, растить детей. И в этот миг для Михундея это значило куда больше, чем все криминальные «делюги» и «разборки». Он стоял, сияя, и смотрел в будущее, которое вдруг перестало быть тупиком, а стало широкой дорогой, которую предстояло проложить им самим.

14.3. Прости, брат

Карим вышел из подъезда, щурясь от яркого утреннего солнца. Воздух был свежим и пьянящим, пахло зеленью и летней свежестью. Утро было на удивление ясным, и на секунду ему показалось, что вся грязь и кровь Шелгинска остались в другом измерении. Сейчас он был просто человеком, вышедшим из дома. Он потянулся к пачке «Космоса», машинально обдумывая предстоящую встречу. «Валерка-могила… Новое ритуальное бюро на Рабочке задумал открыть. Деньги просить будет, наверняка. Посмотрим, что за предложение…» Мысли текли плавно, размеренно. Опасность была где-то там, в мире теневых сделок и подковерных интриг, но не здесь, у его собственного подъезда. И в этот миг его мир взорвался.

С визгом шин, раздирающим утреннюю тишину, к тротуару подлетела ржавая, неприметная «копейка». Дверца распахнулась, и Карим увидел дуло обреза. Мозг, заточенный на выживание в зонах и разборках, сработал быстрее сознания — он понял все, но тело не успевало.

Тело Бакинского успевало всегда.

Молчаливый Элман, его тень, был молнией. Он не кричал «ложись!». Он просто с силой, на какую был способен, швырнул Карима на мокрый асфальт вниз, и шагнул вперед, подставив свою широкую, как стена, грудь под выстрел.

Грохот был оглушительным. Дробь из обреза, не успев развеяться, вошла в него кучно, с мокрым, чавкающим звуком, буквально разрывая плоть, внутренности, жизнь. Бакинский отшатнулся, его могучий корпус дернулся в конвульсиях. Он попытался выхватить свой «ПМ» — служебный, надежный, как он сам, — но рука не слушалась. Пальцы разжались, и пистолет с глухим стуком упал под колеса «Мерседеса».

Из «копейки» грохнули еще раз, наугад, изрешетив дверь машины. Но нападавшие опоздали. Во дворе притормозила милицейская "шестерка", и спрятавшись за открытой дверью, патрульный выкрикнул " А ну бросай оружие! Оружие на землю, стрелять буду!" Улица огласилась ожесточенной перестрелкой. Киллеры не планировали сдаваться, и открыли огонь по милиции, тот самый молодой сержант, приказавший бросать оружие, схватился за грудь и рухнул на землю. Но через минуту подоспела вторая патрульная машина, и участь киллеров была решена.

Карим не видел этого. Он не видел ничего, кроме своего телохранителя, истекающего кровью на мокром асфальте. Он вскочил, отшвырнув подбежавшего к нему милиционера.

— ЭЛМАН!

Он упал на колени рядом, его пальцы впились в окровавленную футболку.

— Держись, брат! Держись, слышишь?!

В его голосе был не командный клич, а животный, полный отчаяния рык. Он, не раздумывая, втащил тяжелое, обмякшее тело в салон «Мерседеса», оставляя на сиденьях кровавые подтеки. Запрыгнув за руль, он вдавил газ в пол. Машина рванула с места, визжа шинами. Одна из милицейских машин, поняв ситуацию, с включенной сиреной помчалась впереди, прокладывая путь к районной больнице.

Карим мчался по городу, одной рукой выкручивая руль, другой прижимая к ране Бакинского окровавленную тряпку, бывшую ранее чехлом сиденья. Кровь проступала сквозь нее, горячая и липкая.

— Держись! Ничего, все будет хорошо! Ты главное, глаза не закрывай, Элман! Не закрывай, слышишь?! — он кричал, не зная, слышит ли его тот.

Бакинский был в бреду. Его сознание уносилось далеко от холодного подмосковного города, в солнечные, пыльные горы Карабаха.

— Наргиз… кызым… доченька моя… — прошептал он на родном языке, и по его лицу, залитому потом и кровью, скатилась слеза. — Простите меня…

Потом его взгляд, мутный и невидящий, устремился в лицо Карима, но видел он, наверное, другое лицо — женское, со шрамом на щеке.

— Ирка… Иришка… посмотри на меня… — его голос стал тише, слабее. Он сделал последнее усилие, и его окровавленная, холодная рука слабо сжала запястье Карима. — Прости… брат…

Пальцы разжались. Рука безжизненно упала. Карим смотрел на него, все еще давя на газ, все еще крича в пустоту: «ДЕРЖИСЬ!». Но он уже вез в больницу не человека, а изувеченное тело. Своего брата. Единственного человека, которому он доверял безраздельно. И тишина в салоне была громче любого выстрела.

14.4. Призыв и ложь

Приемный покой шелгинской районной больницы был островком яркого, почти жестокого света в дневной тьме. Воздух густо пах хлоркой, йодом и сладковатым, тошнотворным запахом крови. Карим сидел на потрескавшейся деревянной лавке, отрешенно глядя перед собой. Его рубашка была залита алым, липким пятном — кровью Бакинского. Руки, лежавшие на коленях, были испачканы в ржавых разводах. Он не шевелился, казалось, даже не дышал. Его взгляд был пуст и направлен куда-то вглубь себя, в ту пустоту, что остается, когда уходит близкий человек.

Механическим движением он поднялся, подошел к стойке регистратуры и, не глядя на медсестру, взял телефон. Пальцы дрожали, и с трудом набрали знакомый номер.

Трубку подняли почти сразу.

— Слушаю. — Джафар ответил с присущей ему вальяжностью.

— Григорий, это Карим. — Голос Карима был хриплым, лишенным всяких интонаций, словно доносившимся из-под земли. — Забудем все старые обиды. Меня хотели убить сегодня. Элман при смерти. Приезжай срочно.

Он бросил трубку, не дожидаясь ответа. Ему было все равно, приедет ли тот или нет. Это был не призыв о помощи, а констатация факта. Рухнул последний оплот.

Джафар примчался через двадцать минут, ворвавшись в больничный коридор с порывистостью человека, пытающегося убежать от собственных мыслей. Его взгляд метнулся по сторонам и наткнулся на сидящую фигуру Карима. И он внутренне содрогнулся.

Он видел Карима разным — грозным, холодным, хищно улыбающимся. Но никогда — сломленным. А сейчас перед ним был именно сломленный старик. Без своей брони из уверенности и силы. И вся эта немота, вся эта кровь на его рубашке были страшным укором, который обжигал Джафара изнутри.

«Это из-за меня. Это месть Виталика за срыв его планов на стройку. За то, что я, не посоветовавшись с Каримом, влез в его схему и переиграл его. А поплатился Элман. Человек, который молча стоял за спиной Карима все эти годы. Который никогда не подводил, и вот теперь…». В памяти всплыл разговор с Михундеем "Если Виталик войну против нас начнет - Карим полюбасу за нас впряжется! Ему Виталик как камень в ботинке!" Он тогда не рассчитывал, что первый удар Виталик решит нанести по Кариму.

Вихрь самооправданий и страха пронесся в его голове. Он не мог сказать правду. Признаться сейчас означало бы не просто разрушить хрупкое перемирие, а получить пулю от самого Карима. Или, что было бы еще страшнее, увидеть в его глазах не гнев, а окончательное, бесповоротное презрение.

Он подошел, стараясь, чтобы его шаги были твердыми.

— Карим… — начал он, но голос дрогнул. Он сглотнул ком в горле. — Что случилось? Кто?

Карим медленно поднял на него глаза. В этих глазах не было ни злобы, ни подозрений. Только бездонная усталость и горе. Но на секунду Джафару показалось, что в этой глубине мелькнуло что-то острое, аналитическое, будто старый волк учуял фальшь в его первом, дрогнувшем слове. Но мгновение спустя взгляд снова потух, и в нем осталась лишь безысходность