Красный ЛМ

– Стрельба началась, все бегают, кричат, свет гаснет… Кто стрелял – хер его знает, честно. Мне в тот момент было не до того, меня самого резанули.

Макей внимательно слушал, не перебивая, а потом медленно кивнул. И вдруг, не меняя выражения лица, не сильно, но очень ощутимо хлопнул ладонью прямиком по перебинтованному бедру Паши.

– Ага, не до того было, – протянул он. – А потерпевший гражданин Прядухин, у которого палатка рядом горела, говорит другое. Из его показаний выходит интересная картинка. Долговязый хотел поджечь палатку с косметикой, которую держит Галимзянова. В него выстрелили. От неожиданности он швырнул бутылку с бензином в палатку Прядухина. А ты, Павлуша, в этот момент как раз рядом был. И видел, кто в нашем городе настолько любит дезодоранты, что готов за ствол готов из-за них схватиться. Так кто?

Боль, тошнотворная и горячая, скрутила Пашу. Он все видел. Он видел, как Джафар, бледный как смерть, с дикими глазами, почти в упор выстрелил в нападавшего. Он видел страх Джафара не за себя, а за ту самую Аделину, чью палатку хотели поджечь. И Паша, впервые почувствовав что-то похожее к Светлане, понял этот страх. Мужская солидарность, странная и необъяснимая, оказалась сильнее страха перед ментом.

– Да отвечаю ж тебе, начальник! – простонал он, корчась. – Не видел нихуя! Говорю же, перо в ляжку получил, когда от сигаретной палатки отбивался!

– Ты смотри, какой герой у нас, Павлуша, – Макей покачал головой, его голос стал ядовитым. – Барышня-то твоя… старовата для тебя, не кажется? Вроде как на малолетках специализировался? – Он снова надавил на ногу, и Паша взвыл. – Кстати, твоя Светлана-сигареты в курсе, что ты малолеток ебать любишь? А? Хочешь, я ей открою этот маленький секрет? Расскажу, как ты с девчонками шестнадцатилетними год назад зажигал?

– НЕ НАДО, начальник! НЕ НАДО! – запричитал Паша, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. – Я в натуре не знаю нихуя! Пиздит твой терпила!

Макей смотрел на него еще несколько секунд, затем резко встал.

– Ну смотри, Павлуша, – сказал он на прощание, поднимаясь. Он потянулся к пакету, оставленному Светланой, вытащил оттуда самое наливное яблоко и смачно откусил. Лицо его тут же скривилось от кислоты, и он с отвращением выплюнул мякоть на пол. – Фу, блядь! Кислятина! – он бросил яблоко под кровать. – Так вот, смотри. Узнаю, что обманул – накажу. Так, что эта дырка в ноге покажется тебе легким поцелуем судьбы.

Дверь закрылась. Паша остался один, сжимая простыню влажными ладонями. Он сделал свой выбор. И теперь этот выбор мог стоить ему того единственного лучика тепла, что едва брезжил в его беспросветной жизни. Он смотрел на яблоко, валявшееся на грязном полу, и ему казалось, что это и есть его несостоявшееся будущее – яркое, но горькое и выброшенное на помойку.

10.5. Спасательный круг

Воздух в гараже был спертым и густым, пахло бензином, застарелым перегаром и немытым телом. Посреди гаража стояла малиновая девятка с разбитой мордой, а в полумраке, под задымленным потолком, на старом сломанном диване сидел Диклофос. Он был небрит, отросшие за три недели волосы сальные, а в глазах стояла такая пустота, что в них, казалось, можно было утонуть. Пустые бутылки из-под водки валялись по всему гаражу, в руках он держал кружку с облезлой эмалью.

Дверь гаража со скрипом отворилась, впустив полосу дневного света. На фоне света вырисовывалась сутулая фигура Карима. Он постоял секунду, давая глазам привыкнуть к темноте, и резко, по-хозяйски, щелкнул выключателем. Люминесцентная лампа заморгала и зажглась, выхватив из мрака жалкую фигуру бригадира.

– Дима, ты совсем охуел? – голос Карима прозвучал как удар хлыста, нарушив гнетущую тишину.

Он быстрыми шагами подошел к Диклофосу, с силой вцепился ему в мятую футболку и приподнял его, заставив встать.

– Третью неделю бригаду бросил, по бомжатникам каким-то бухаешь, как последнее отребье! Из-за чего, а? Из-за разбитой тачки? Да я тебе три таких девятки куплю, в чем проблема-то?! Хочешь "Бэху" пригоню? Аурел обоссыться от зависти!

После разгрома, который Диклофос учинил в таксопарке, в городе сложилась легенда о том, что Аурел затребовал необоснованно много денег за его разбитую Ауди, и от этого у бригадира "сорвало резьбу". У простых людей все было просто, и вдаваться в перепетии душевных терзаний Димона никто не захотел бы, даже узнав правду.

Диклофос беспомощно болтался в железной хватке Карима. На его губах плавала пьяная, бессмысленная улыбка, но глаза оставались мертвыми. Он не сказал про «Чебурашку». Не рассказал, что в его глазах постоянно стоит фигурка маленького мальчика с игрушечным зайцем под мышкой, сжимающего руку убитого отца. Он не рассказал правду про дикий, громкий скандал с Аурелом, в ходе которого публично угрожал ему и швырял деньги в лицо. Эта двойная вина – за гибель невинного и за потерю лица – глодала его изнутри, и единственным щитом от нее был алкогольный туман.

– Карим Мухамедович… – его голос был хриплым, язык заплетался. – Я… я все. Выхожу из игры. Не могу больше. Не могу.

Карим пристально всмотрелся в его лицо. И понял. Дело было не в машине. Перед ним был человек, которого совесть и обстоятельства загнали в глухой угол. Он видел эту грань, за которой начинается саморазрушение. И он с холодной ясностью осознал: если Диклофос сейчас сломается и уйдет, его бригада, один из последних оплотов старой гвардии, рассыплется. Кто-то уйдет к Виталику, кто-то начнет работать на себя, кто-то уедет в Москву. Это будет серьезный удар.

Он с силой, но уже без злобы, отпустил Диклофоса. Тот грузно осел на диван. Карим тяжело вздохнул, достал из старого шкафчика два граненых стакана, сдул с них пыль и налил из стоящей на столе бутылки "Посольской" до самых краев.

– Ладно. Хватит сопли жевать и травиться тут, – его тон сменился с гневного на властный, почти отеческий. – Бригадиром ты, вижу, сейчас быть больше можешь. Голова не та. Братву твою раскидаю Паше и Михундею. Но человек ты нужный, дело свое знаешь. Руки из нужного места.

Карим залпом осушил стакан, давая Диме время прийти в себя. Сам собой в голове всплыл вчерашний звонок Джафара. «Гриша, – с горечью подумал он, – на барыге своей двинулся. Вчерашний шухер на рынке – его вина. Если бы он вытащил голову из юбки и смотрел по сторонам, то понимал бы, что два "быка" для охраны такого места это пшик. Значит охрану обеспечивать он не умеет. ЧОП ему нужен, как зайцу стоп-сигнал. А вот Димону нужно прийти в себя. "Центурионом" будет руководить вместо Джафара, пусть тот почувствует, каково это – нести реальную ответственность. И пусть осознает свою вину передо мной за свой косяк и спесь. А мне нужны надежные люди здесь и сейчас. Люди, которые не предадут. Старею, черт возьми. Раньше за такое просто рыло бы сломал… А теперь приходится в психологов играть. И черт побери, в глазах этого алкаша он увидел не слабака, а самого себя – двадцать пять лет назад, после первой “мокрухи”, когда ночами не спал и трясся от каждого стука. Только у него, Карима, не было того, кто подал бы руку. Джафар… С ним будет отдельный разговор"

Он поставил стакан и посмотрел на Диклофоса прямо.

– Знаешь, Гришка наш большой начальник стал, с заводом там возится… Дел у него невпроворот, – Карим махнул рукой, как бы отмахиваясь от несущественного. – А у меня для тебя дело есть. Настоящее. Будешь руководить нашим ЧОПом. «Центурионом». Легальная крыша, белая зарплата, ответственность. Парней в форму переоденем, бумаги настоящие. Легальное оружие. Руки займешь, голову прочистишь. Согласен?

Диклофос смотрел на стакан, словно видел в нем не водку, а свое отражение – жалкое, разбитое. Глоток легальности. Не искупление, нет, до него как до луны. Но якорь. Островок стабильности в море дерьма, в которое он сам себя загнал. Он медленно, будто кости его свинцом налились, выпрямил спину. В потухших глазах дрогнуло что-то, мелькнула слабая, но живая искорка – не надежды, а просто воли к выживанию. Это был спасательный круг, брошенный ему в самый последний момент.

Он медленно, будто боясь, что видение рассыплется, протянул руку и взял стакан. Его пальцы больше не дрожали.

– Согласен, – хрипло, но уже твердо выдохнул он и одним движением опрокинул водку в себя, как бы запивая ею свое прошлое.

Карим молча хлопнул его по плечу. Один кризис был устранен. Лояльность сохранена, человек спасен от саморазрушения. Но, выходя из гаража на теплый майский воздух, он чувствовал, как трещины в его некогда монолитной империи становятся все глубже. И самая опасная, самая коварная из них была не здесь, в этом пахнущем мазутом и тоской гараже, а в старом кабинете "Заместителя директора по общим вопросам" завода "Большевик", где Григорий играл в молодого короля, и никто даже не догадывался, что его королева – фигура с доски совсем других, куда более опасных игроков, и что ее ход будет не просто проигрышем или матом – он будет смертелен.

10.6. Отражение в луже

Серая «Волга» полковника Серегина стояла на пустыре у старой котельной, в сотнях метров от дымящихся руин рынка «Меркурий». Аделина подошла к машине и села на заднее сиденье. Воздух в салоне был густым от запаха пыли, бензина и сигарет полковника, но сквозь них она до сих пор чувствовала едкий, прилипчивый дым, въевшийся в пространство.

– Докладывайте, – Серегин не глядя на нее, потягивал "Опал", глядя в лобовое стекло на освещаемый лучами восходящего солнца город.

– Вчера произошло нападение на рынок. Группа лиц из бригады Лехи-Лысого. Вооружены битами, арматурой. Подожгли несколько ларьков. Причины – внутрибандитские разборки. Раскол между Каримом и Виталиком углубляется.

Серегин усмехнулся, коротко и сухо.

– Ясное дело, что это были не сектанты, Алферова. Не их метод. Их оружие – не пистолеты и биты, а человеческая глупость. – Он наконец повернул к ней голову. Его взгляд был тяжелым и испытующим. – Дмитрий Волошин давно не светился в ваших отчётах, кстати. Вы не слышали о погроме в таксопарке, который он учинил вчера?

Аделина внутренне напряглась, вспоминая это имя. Диклофос. Его она давно не видела.

– Слышала. Сплетни гласят, что Аурел запросил с него слишком много за ремонт своей «Ауди». У Диклофоса, как говорят, «сорвало резьбу».

Она продолжила доклад, сухо, по-оперативному, опуская главное. Она рассказала о хаосе, о криках, о том, как Джафар и Михундей… помогали. Вытаскивали людей из-под завалов, растаскивали горящие балки.

В салоне повисла тягостная пауза. Серегин медленно выдохнул дым.

– А поджигатель? Тот, что вашу палатку хотел сжечь? Кто его застрелил?

Сердце Аделины ушло в пятки. Этот вопрос витал в воздухе, едва она взялась за ручку двери, и рано или поздно он бы прозвучал. Перед глазами встала картинка: яростное лицо Джафара, выстрелы, тело падающего человека, ее собственный внутренний крик ужаса. И потом… Их первый поцелуй… Его умоляющий взгляд… Отчаянная просьба: «Я могу тебе доверять?».

– Не могу знать, товарищ полковник, – горло сжалось, сделав ее голос выше и тоньше, чем обычно. Она заставила себя смотреть ему в глаза, чувствуя, как по ее спине, под модным пальто, медленно ползет предательски холодный пот. Она знала, что Серегин, как рентгеном, просвечивает ее насквозь. – Я все время была возле Ракитина. Он… он вместе с Михаилом Емельяновым помогал пожарным расчетам, вытаскивали людей, спасали товар.

Серегин откровенно, с презрением рассмеялся.

– Прямо героев каких-то описываешь. Не забывай, Алферова, о том, что эти «герои» делают на этом рынке, и об их настоящей причине столь рьяного участия в тушении пожара. Естественно, они будут помогать. Не хотят кормушку потерять.

Он бросил окурок в окно и повернулся к ней всем корпусом. Его голос стал тише, но от этого еще опаснее, острее, словно лезвие скальпеля, вскрывающего старую рану.

– А теперь подумай, капитан. Поджог рынка… и поджог твоего дома. Похожие почерки, не находишь? Та же жестокость, то же пренебрежение чужими жизнями. Те, из-за кого твой муж погиб, а сын стал инвалидом, и те, кого ты сейчас пытаешься покрывать, – они одного поля ягоды. Ты это чувствуешь? Чувствуешь, как предаешь память своего мужа? Ты позволяешь личным чувствам затмить служебный долг. Ты знаешь, что это значит?

Она знала. Это означало точку невозврата. Месяц назад мысль о том, чтобы спрятать пистолет, из которого убили человека – пусть и подонка – вызвала бы у нее отторжение. Сейчас же этот пистолет, завернутый в тряпку, лежал у нее дома под ванной. Он был тяжел, как ее вина.

– Я докладываю то, что видела и слышала, товарищ полковник, кто стрелял в поджигателя я не знаю. Ходит сплетня, что это мог быть Лысый, но ручаться за эту информацию я не могу. – ее собственный голос прозвучал для нее чужим и плоским. Его слова били точно в цель, вызывая давно знакомую, выстраданную боль. Но странным образом эта боль не заставила ее раскаяться. Она вызвала обратную реакцию – ожесточение. Он давил на нее, пытался сломать, вернуть в стойло послушной овцы. А она уже отвыкла быть овцой.

– Я выполняю свою задачу, товарищ полковник, – продолжила она, чувствуя многозначительное молчание Серегина, и в ее голосе впервые зазвучали стальные нотки. – Внедриться, войти в доверие, собрать информацию. Я это делаю. Анализ почерков и проведение параллелей – это ваша работа.

Серегин смерил ее долгим взглядом, понял, что сейчас больше ничего она не расскажет, и махнул рукой.

– Свободна. И помни – за каждое твое промедление кто-то платит цену. Как твоя семья.

«…как твоя семья». Перед глазами, будто удар хлыстом, мелькнуло лицо сына. Не такое, каким она помнила его, а таким, каким оно было в день их последней встречи в интернате для детей с поражением нервной системы— бледное, испуганное, с огромными, не понимающими ничего глазами. И этот взгляд сейчас был обращен к ней. И в нем был вопрос.

«Волга» Серегина тихо тронулась и растворилась в утреннем тумане. Аделина осталась стоять одна посреди разбитой пустыря. Восходящее майское солнце приятно согревало город, но она не чувствовала тепла. В одной из луж, оставшихся после недавнего дождя, она увидела свое отражение.

Искаженное, размытое, разбитое на сотни рябью. Женщина в дорогом, но пропахшем гарью пальто. С идеальной прической, с макияжем, скрывающим усталость. И с глазами, в которых плескалась такая ненависть – к себе, к Серегину, ко всему этому миру, – что ее тошнило.

«Укрывательница убийцы. Сообщница. Предатель. Ты такой же ГИБРИД как и он.».

Всего месяц назад она с презрением смотрела на таких, как она сейчас. Людей, перешагнувших черту. А сегодня она не просто перешагнула ее. Она взяла в руки окровавленное оружие и спрятала его. И сделала это не по приказу. А потому что… потому что в тот момент, глядя в глаза Джафару, она увидела не бандита. Она увидела ярость. Ту самую, чистую, животную ярость, которую она сама годами носила в себе, прикрываясь формой и уставом. И эта ярость была ей до ужаса знакома. Она была ее собственной. И когда он прижал ее к себе, в этом поцелуе не было ни любви, ни нежности. Это было столкновение двух раненых зверей, нашедших на мгновение забвение в одинаковой боли. И это было так чудовищно, так неправильно, что мысль об этом можно было заглушить, только совершив еще один необратимый шаг в сторону пропасти.

Она с силой пнула лужу, разбив свое отражение в клочья. Но образ в душе, образ капитана Алферовой, укрывающей пистолет убийцы, уже был испачкан навсегда. И с этим ей предстояло жить дальше.

Она думала о Грише. О его лице, искаженном яростью, когда он стрелял. А потом – о том, как он рывком прижался с ней и они слились в поцелуе. Этот жест, это мгновенное, инстинктивное движение… Оно сводило ее с ума. Потому что в нем не было расчета, не было легенды. Была только правда. А она так давно жила во лжи, что любая правда, даже самая уродливая, жгла ее изнутри, как спирт на открытой ране.