Красный ЛМ

Карим мысленно прикинул. Идея была не лишена смысла.

– Ребята у меня есть, афганцы. Диклофос, Михундей… Можно. Но в Шелгинске и так есть общество ветеранов, там все вперемешку – и дедушки с Отечественной, и афганцы, и даже мужики из Приднестровья. Места всем не хватит. Не канает, Гаврилыч.

– Понимаю, – кивнул Тамахин, не сдаваясь. – Тогда, может, спортивное общество? Боксёрский клуб? У тебя же есть какой-то бывший чемпион.

– Спортгородок и все залы под армянами. Ты же сам знаешь. Погосян своего Гарика туда вложил. Лезть на рожон – себе дороже.

Тамахин задумался, постукивая пальцем по виску. И вдруг его лицо озарила улыбка человека, нашедшего философский камень.

– Карим! Идея! – он хлопнул себя по колену. – Нужно учредить ЧОП!

Карим нахмурился, не понимая.

– ЧОП? Это что ещё за хрен?

– Частное охранное предприятие! Это гениально! – Тамахин встал и начал расхаживать с энергией проповедника. – Это же идеально ложится на вашу… гм… основную деятельность! Вы же по сути уже много лет занимаетесь охраной. Только неофициально. Вы «крышуете» бизнес. А теперь вы будете делать то же самое, но легально! Будете заключать договора, выдавать квитанции, платить налоги! Ваши ребята из бандитов превратятся в охранников с лицензиями. У вас появятся законные основания носить оружие, передвигаться по ночам, задерживать людей! Это же не крыша, Карим Мухамедович, это – монетизация твоего авторитета на легальном поле! А для меня… – Тамахин сделал многозначительную паузу, – …для меня это – отчетность. Красивая, понятная и, главное, контролируемая. Мне же отчитываться надо, почему в городе тишь да благодать. А так я смогу рапортовать: “Налажено конструктивное взаимодействие с легальными субъектами предпринимательства, что привело к снижению уличной преступности”. И все будут довольны. Вы – деньгами, я – статистикой и, разумеется, скромным бонусом от оборота.

Мысли в голове Карима, сначала встретившие идею в штыки, начали медленно поворачиваться. “Легальная крыша… Дяде Ване и не снилось. Выходить из тени… но чтобы выйти, нужно пройти через мусорской кабинет. Не продаться ли это, не расписаться ли в своем бессилии?” Он видел подвох, видел зависимость от этого прожжённого мента, но… логика была железной. “А что, если это и есть тот самый шанс? Не убежать на Кипр, как Ваня, а остаться здесь хозяином, но уже в новом, непривычном обличье?”

– Майор, – медленно, с растущим уважением в голосе, произнес Карим. – Это… это же гениально.

Тамахин сиял от гордости.

– А я о чем! Но есть нюанс. Тебя, с твоими… гм, двадцатью годами по лагерям, никто не зарегистрирует. Нужно чистое лицо. Вернее, относительно чистое. Формальный директор.

Карим задумался. И тут в его голове, как вспышка, возник образ "формального лидера Организации Дяди Вани"

– Есть один парнишка, – сказал он, глядя в пространство. – Бывший мент. Умный, хваткий. Правда, три года отсидел.

– Три – не двадцать три! – махнул рукой Тамахин. – С учетом того, что он бывший сотрудник, это проходимый вариант. Кто он?

– Григорий Ракитин. Сын Вани Громова.

Тамахин поднял бровь. Сын ушедшего на покой пахана? Идеально.

– Отлично. Родство вызовет уважение. И связи отцовские… – Он многозначительно посмотрел на Карима. – Ну что, Карим Мухамедович, будем делать казаков из разбойников? Как назовете свое детище? ЧОП «Дядя Ваня»? – Он издал короткий, издевательский смешок.

Карим помолчал, перебирая в памяти обрывки прошлого. Вспомнился старый, задымленный кинозал на зоне и римские легионеры на экране. Дисциплина, порядок, несгибаемая сила.

– «Центурион», – сухо ответил он.

Улыбка на лице Тамахина замерла, сменившись искренним удивлением. Он ожидал чего-то вроде «Пересвета», «Витязя» или «Скифа». Но «Центурион»…

– «Центурион»? – переспросил он, впечатленно кивая. – Сильно. Очень сильно.

Так, по мановению руки оборотня в погонах, в роскошном кабинете УВД родилась новая легальная схема. Из душного табачного дыма воровских сходок и пыльных подворотен криминальный бизнес делал свой первый шаг в светлые, кондиционированные офисы. А Гриша Ракитин, ещё сам того не ведая, стал генеральным директором частного охранного предприятия «Центурион». Игра начиналась по новым, еще неведомым правилам, где устав ЧОПа становился важнее воровского кодекса, а милицейская ксива – круче любой блатной масти.

9.2. Заместитель директора

Кабинет директора Левченко был все тем же: массивный но затертый стол, заставленный чертежами и отчетами, портрет Ленина на стене, пропыленный макет завода в углу. Но дух его был сломлен. После силового, унизительного отжатия акций под угрозами расправы с любовницей, Виктор Александрович остался лишь номинальным руководителем, марионеткой в своем старом советском костюме. Он сидел, уставившись в стол, и когда вошли Карим и Джафар, даже не поднял головы. Он ненавидел этих людей.

– Доброго дня! Первым делом, Виктор Саныч, мы меняем охрану, – деловым, не терпящим возражений тоном начал Карим, опускаясь в кресло напротив. – Бабушки с наганами из ВОХРа – это пройденный этап. Смех да и только. Не соответствуют реалиям нашего опасного времени. Охраной завода отныне будет заниматься ЧОП «Центурион». – Он сделал паузу, давая директору осознать бессмысленность протеста.

– И вот ваш новый заместитель директора по… – Карим на мгновение задумался, закатив глаза. – по общим вопросам. Знакомьтесь, Григорий Иванович Ракитин. Он будет решать все вопросы, которые я сочту нужным ему поручить. От сохранности станков до… благоустройства территории. Чтобы мужики в цехах не отлынивали, а бабы в буфете котлеты вовремя жарили. Всё, что касается порядка на НАШЕМ, – он специально выделил это слово, – заводе – теперь к нему.

Джафар, стоя чуть позади, кивнул, стараясь придать своему молодому лицу выражение суровой, деловой ответственности. Он видел, как сжались пальцы Левченко, лежавшие на столе. Видел отчаяние и немую тоску в глазах закаленного советского хозяйственника, вынужденного наблюдать, как в его кабинет, в святая святых, приводят бандитов, чтобы те «охраняли» его же детище, которое они же у него и отобрали.

И в этот момент Джафара распирало изнутри странное, двойственное чувство. С одной стороны – щемящее сожаление, укол стыда перед этим сломленным человеком, казавшимся при их первой встрече стальным мужиком. С другой – пьянящее, наивное чувство собственной значимости. «Вот он, настоящий директор, „красный директор“, и он вынужден меня слушаться. Я здесь хозяин. Я достоин имени своего отца! А в чем-то я даже его круче! Он был теневым королем, а я – официальный владелец ЧОПа, зам директора крупного предприятия! У меня есть визитки, печать, власть на бумаге!»

Мысли неслись вихрем. Он вспомнил, как ещё недавно, будучи никем, приехал в бордель, и Ирка-резаная с почтительным придыханием отзывалась о Дяде Ване: «Ваня – это глыба. Мужик, каких больше нет. Не то, что нынешние. Я ему многим обязана». И ему тогда было до горького привкуса обидно. Обидно быть просто «сыном Вани», тенью, ничего из себя не представляющим наследником.

Теперь он был не тенью. Он был тем, кто принимает решения. Кто входит в кабинеты без стука. Чье слово – закон.

Левченко медленно поднял на него взгляд. Глаза его, выцветшие от бессонных ночей, скользнули по кожанке Джафара, задержались на его лице, а затем опустились на руку Карима, лежавшую в этот момент на столе. И тут лицо директора, и без того серое, стало медленно, но верно багроветь. Он увидел то, что не мог принять его советский, инженерный мозг. На тощей, но жилистой руке человека, приведшего ему «зама по общим вопросам» синела наколка – то самое солнце с чайками и подписью «ВОРКУТА». И ниже, на фалангах – несколько блатных перстней и увенчанные коронами буквы “БАРС”, безмолвно кричащие не просто о тюремном прошлом – они явно указывали на весьма высокое место в криминальной иерархии, которое занимал их носитель..

Это был финальный, циничный плевок в его мир. В его завод, в его жизнь. Не просто бандит, а матерый, «понятийный» уголовник, с зоной на коже, будет теперь «обеспечивать безопасность» и «трудовую дисциплину» вместе с сосунком в кожаной куртке. Левченко отшатнулся в кресле, будто от физического удара. Его пальцы, лежавшие на каком-то чертеже, непроизвольно сжались, смяв тонкую бумагу. В горле встал ком, и он сглотнул, но это не помогло. Он не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на эту руку, на этот синий уродливый рисунок, ставший символом полного и окончательного падения всех его идеалов.

А Джафар, поймав этот взгляд, полный омерзения и краха, лишь внутренне выпрямился. Он принял этот ужас в глазах директора не как осуждение, а как дань уважения. Как признание новой, настоящей силы. Силы, которая не скрывается, а демонстрирует свои корни. В первую очередь он был Григорий, а во вторую – Иванович. И скоро весь город будет принадлежать ему.

9.3. Без пропуска нельзя

Фисташковый “Мерседес” W123 уверенно подкатил к заводской проходной, разбрызгивая апрельскую грязь. Виталик с удовольствием провел рукой по рулю. Этот «Мерседес» был ему как родной – не пафосный "Араб" или "рубль-сорок", но надежный, как швейцарские часы. Как он сам.

Он вспомнил, как купил его в далёком 1987 в московской комиссионке, куда он, списанный, попал, отъездив свое в посольстве Сирии. Тогда это был показатель невероятного успеха, один из первых “Мерседесов” в области, и у кого? У Виталика-хохла, бывшего командира стройбата, отсидевшего четыре года за хищения!

Дядя Ваня тогда на “Волге” ездил, Карим на “Тройке” жигулей, их “бригадиры” и вовсе ютились всей толпой в одну “копейку”.

А сейчас?

Пока такие клоуны, как Лысый, устраивают цирк, пока Карим со своими уголовными понятиями режет глотки в подворотнях, настоящие гении действуют наверняка. «Если хочешь, чтоб было хорошо, делай сам, а не поручай дегенератам!» – эта мысль грела его самолюбие. Сегодня он лично возьмёт этого упрямого директора за глотку и объяснит, кто в городе хозяин. Он мысленно уже видел себя в кабинете Левченко. Не просителем, а хозяином. Он представил, как без стука ворвётся в кабинет, как положит ноги на стол, заваленный чертежами, и скажет: «Ну что, Виктор Саныч, поигрались в независимость? Хватит. С сегодняшнего дня завод мой. А вы… можете остаться директором. Если научитесь подчиняться». Эта картина грела душу.

Он уже собирался дать по газам, чтобы проехать шлагбаум, как вдруг к его машине подошли двое. Не просто крепкие парни, а будто вылитые из одного гранитного слепка. Стрижки-"двоечки", пустые, ни о чем не говорящие глаза, мощные челюсти. Их черная, с иголочки форма с нашивками «Центурион» выглядела как инопланетный наряд на фоне ржавой заводской проходной. Эти не будут спорить или бояться, подобострастно улыбаясь, заслышав имя начальника. Их функция – запрещать и жёстко отсекать нежелательных. Виталик нахмурился. Лица охраны показались ему смутно знакомыми, он вдруг на секунду задумался о том, что видел их когда-то в бригаде “каримовских” пацанов, но отпустил эту мысль – все молодые амбалы похожи друг на друга.

Но почему охрану заменили?

Раньше завод охраняли пенсионеры из ВОХРа, один вид его машины мог заставить их трепетать.

– Стоять! Проезд закрыт! – один из охранников, широкоплечий детина со свёрнутым вбок носом, поставил ладонь на капот «Мерседеса».

Виталик от неожиданности на секунду остолбенел. Затем из него прорвался яростный рёв. Он выскочил из машины, лицо его залила багровая краска.

– Вы что, охуели совсем?! – закричал он, тыча пальцем в грудь охраннику. – Я – Виталик Короткий! Меня лично директор Виктор Александрович Левченко ждет! Открывайте, мудаки, у меня дела!

– Без пропуска нельзя, – твердо ответил широкоплечий, его лицо было каменным. – Таков приказ.

Виталик уже занёс руку для удара, когда его взгляд зацепился за машину, подъезжающую к проходной с внутренней территории завода. Длинный, тёмно-синий «Мерседес» W126. «Араб». Точно такой, на каком раньше ездил Ваня, и доставшийся после его уезда Кариму по наследству. У хохла на секунду перехватило дыхание, сердце болезненно ёкнуло. «А может, это не он? – лихорадочно пронеслось в голове, пока он цеплялся за призрачный шанс. – Номеров-то не видно. Ну что, в области всего один тёмно-синий мерс?» Но надежда была призрачной и растворилась в одно мгновение, когда он разглядел сидящего за рулём Элмана Бакинского. В животе похолодело, будто он проглотил кусок льда. Ловушка захлопнулась, и он даже не понял, когда....

Иномарка плавно остановилась. Заднее стекло бесшумно опустилось, и Виталик увидел знакомое, испещрённое морщинами лицо. Карим не двигался. Он сидел в полумраке салона, как идол в святилище. Его тяжелый, маслянистый взгляд скользнул по Виталику с ног до головы – медленно, оценивающе, будто видел его впервые. И в этом взгляде не было ни злобы, ни торжества. Была лишь холодная констатация факта: ты – никто. Ты – пыль. И это было унизительнее любой насмешки.

– В чём дело, ребята? Что тут за шум? – его голос, обращённый к охранникам, был ровным, без единой нотки интереса.

Широкоплечий охранник, вытянувшись по струнке, отрапортовал:

– Карим Мухамедович, тут этот… Виталик Короткий, просится. Без пропуска. К директору рвется.

Только теперь Карим медленно, с театральной неспешностью, перевёл свой тяжёлый взгляд на Виталика. В его глазах, обычно мутных и уставших, на мгновение вспыхнули холодные, стальные искры. Это был не просто взгляд. Это был приговор. Взгляд человека, который не просто выиграл ход, а перечеркнул все правила и объявил, что игра ведется теперь только на его условиях. Он смотрел на Виталика как назойливое насекомое.

– Если нам понадобятся услуги вороватого стройбатовца, – произнёс Карим с ледяной вежливостью, – мы его вызовем. По телефону.

Виталик почувствовал, будто его окатили ледяной водой. Он онемел, не в силах издать ни звука.

– А если будет шуметь, – продолжил Карим, обращаясь к охранникам, – смело применяйте силу. Не стесняйтесь.

Окно бесшумно поползло вверх, отсекая его от этого унижения. Длинный «Мерседес» плавно тронулся и скрылся в городе.

Виталик остался стоять посреди грязного асфальта. Рокот двигателя его собственной машины казался ему теперь жалким писком. Багровый гнев сменился леденящим душу осознанием, от которого подкосились ноги. Он почувствовал легкую дрожь в коленях и тошнотворную пустоту в желудке. И впервые за долгие годы бывший подполковник Короткий почувствовал не просто злость, а животный, панический страх, сжимающий горло. Игра изменилась, и он только что понял, что остался не просто без карт, а на краю пропасти, куда его уже подталкивает рука с наколкой "ВОРКУТА" и буквами “БАРС” на фалангах.

9.4. Меркурий в огне

Офис Виталика напоминал берлогу подстреленного медведя. Дорогая его памяти пепельница из карельского гранита разлетелась о стену мелкими брызгами. Сам Хохол, с трясущимися от ярости руками и перекошенным лицом, метался по кабинету.

– Карим захотел войны?! – его хриплый крик был похож на рык. – На проходной меня, как какого-то бича выставить решил?! ХО-РО-ШО! Он получит войну! Он захлебнется в крови!

Он завопил с бешенством загнанного в угол зверя:

– Леха! Ко мне! Немедленно!

Через мгновение в кабинет вошел Лёха Зацепин, угрюмый детина с плоскими, ничего не выражающими глазами.

– Собирай ребят, – Виталик говорил уже тихо, и от этого было еще страшнее. – Самых отмороженных. На «Меркурий». Чтоб через час от этого говна Каримова камня на камне не осталось. Всех, кто попадется под руку – отпиздить. Товар сжечь. Понял? Пусть Карим узнает, что значит остаться без денег. Без “Меркурия” его касса опустеет через неделю. Его же бригадиры начнут переходить ко мне, как крысы с тонущего корабля!

Леха молча кивнул, развернулся и вышел. Война была объявлена.

Полуденный рынок жил своей обычной, размеренной жизнью. Воздух гудел от гомона голосов, пах спелыми овощами, свежим мясом, дымком от мангалов Дяди Жоры и сигаретами грузчиков. Торговцы лениво переговаривались, похаживая между прилавками. Бабульки у овощных рядов с умным видом щупали помидоры. Двое ребят Диклофоса, здоровенные парни в ярких спортивных костюмах, лениво перебрасывались шутками, покуривая в сторонке. Их бугор после истории с маршрутчиком ушел в тяжелейший неконтролируемый запой, и его достаточно крупная бригада, почувствовав свободу, расслабилсь, оставив на рынке для подстраховки всего пару спортсменов.

Аделина раскладывала новый товар – блестящие флаконы духов. Она наслаждалась этой иллюзией нормальной жизни. Все было как всегда. Размеренная, почти сонная рутина дикого капитализма.

Первым тревожным звонком стал резко оборвавшийся смех у входа. Потом раздался оглушительный рев двигателей, и на территорию рынка, снося на своем пути пару лотков с овощами, ворвались три потрепаных Жигуля.

Двери распахнулись, и оттуда, словно саранча, высыпали люди с арматурой, битами и цепями. Во главе них был Леха-лысый, его глаза блестели лихорадочным блеском.

– Всем лежать! – заревел он, и первым же ударом арматуры разнес стекло ларька «Союзпечать».

Двое ребят Диклофоса, сначала ошалевшие, пришли в себя первыми. Один из них, здоровяк по кличке Герасим, с ревом рванул навстречу громилам, выхватывая из-за пояса телескопическую дубинку. Но Леха-лысый был быстрее и хладнокровнее. Он не стал бить, а просто подставил подножку, и Герасим, не успев ничего понять, тяжело рухнул на асфальт. Второй ‘спортсмен’, увидев это, застыл в нерешительности, и тут же получил битой по колену сзади. Обоих начала забивать ногами подлетевшая толпа, и их вопли боли потонули в общем грохоте.

Начался ад. Рутина взорвалась в грохоте ломающегося дерева, звоне бьющегося стекла и душераздирающих криках. Ларьки опрокидывали и поджигали, забрасывая бутылками с зажигательной смесью. Яркие языки пламени тут же жадно лизали дешевый пластик и ткани.

Торговцы и покупатели в ужасе метались. Одни в ужасе замирали на месте, не в силах пошевелиться. Другие, обезумев, кидались спасать свой скарб, хватая уцелевшие пачки сигарет или связки сумок. Один седой мужик пытался выхватить из горящего ларька тюк с джинсами. Ему тут же проломили арматурой голову, и он беззвучно рухнул на окровавленный прилавок. Какая-то женщина вцепилась в свой ящик с корейской морковкой, пока ее не отшвырнули ударом ноги в спину. Тофик, молодой торговец овощами, пытавшийся прикрыть собой ящик с апельсинами, получил цепью по спине и рухнул лицом в грязь. Его апельсины покатились по асфальту, и их тут же давила ногами убегающая в панике толпа. Послышался пронзительный, раздирающий сердце вой со стороны "птичьих рядов" – животные, запертые в клетках не могли вырваться из огня. Страх был таким густым, что его можно было потрогать.

Аделину волна хаоса накрыла в ее палатке. Первым ее порывом было броситься спасать свой товар, на который было потрачено немало оперативных финансов и личных денег. Но инстинкт милициионера пересилил. Сердце бешено колотилось, в горле стоял ком. Ее взгляд метнулся по сторонам, ища спасения. И он нашел его – неподалеку стоял старый, запыленный КамАЗ с наброшенным на кузов брезентом.

Не думая, она подбежала к нему, поднырнула под брезент и вжалась в темный, пахнущий мазутом и старым деревом угол. Она затаила дыхание, прижав ладонь ко рту.

Ее дыхание было частым и прерывистым. Сквозь узкую щель между брезентом и бортом она смотрела на разворачивающийся кошмар. И тут сработала профессиональная привычка. Страх отступил, уступив место холодной, сконцентрированной решимости. Она нашла небольшую щель в брезенте и прильнула к ней глазом.

Ее взгляд стал взглядом капитана милиции. Она фиксировала все: лица (запоминая шрамы, родинки), одежду, татуировки на мелькающих руках. «Рыжий в джинсовой куртке, бьет прилавок ломом… Крупный, лысый, с наколкой на шее, разливает бензин… Молодой, тощий, с топором, крушит витрину… Леха-лысый, руководит. Бьет по ларьку “Радиодетали”. Номера жигулей… не видно, заляпаны грязью. Запомнить приметы…»

Она мысленно вела протокол, ее взгляд стал жестким и цепким, как у видеокамеры. Это была бесценная информация. Прямое доказательство деятельности ОПГ, конкретные лица, методы.

Вдруг к «КамАЗу» подошел один из поджигателей. Молодой парень с пустым, отрешенным взглядом. Он не кричал, как другие, а двигался молча, методично, явно получая наслаждение от работы. Казалось, он даже смеялся. Его веселье было страшнее любой ярости. Он остановился в паре метров от кузова, задумчиво посмотрел на брезент, потом на кабину грузовика.

Аделина замерла, перестав дышать. Он был так близко, что она слышала его тяжелое дыхание и чувствовала запах бензина. Его взгляд скользнул по кузову, будто пытаясь заглянуть внутрь, и остановился на баке грузовика.

«Он думает… Он думает, не поджечь ли ему еще и “КамАЗ”», – с леденящей ясностью осенило ее.

Внутри все сжалось в ледяной ком. Если он бросит бутылку, она сгорит заживо, запертая в этой стальной ловушке. Она вжалась в пол кузова, мысленно готовясь к прыжку через огонь. Но бандит, помедлив, лишь усмехнулся, плюнул на землю и пошел дальше, в поисках новой жертвы.

Только когда он отошел на приличное расстояние, Аделина выдохнула, и ее тело затрясла нервная дрожь. Она снова почувствовала себя не оперативником, а женщиной, которая только что была в шаге от страшной смерти. Но даже сквозь этот страх она продолжала смотреть в щель, безжалостно фиксируя каждую деталь разгрома. Ее отчет для Серегина будет исчерпывающим.

9.5. Поцелуй палача

Карим, получив сообщение о налете на рынок, действовал молниеносно. Его голос в трубке был спокоен, но стален:

«Григорий, бери людей Михундея, подними тех, кто еще держится на ногах из бригады Диклофоса, и пулей на «Меркурий». Режь, кого найдешь. Это работа Лехи-лысого».

Ярость, горячая и слепая, ударила Джафару в голову. Он не просто получил приказ – его территорию, его будущую империю, посмели тронуть. И где? На рынке! Где была она.

«Слышим, Карим Мухамедович! Уже выезжаем!» – крикнул он в трубку и, бросив телефон, обернулся к Михундею. "Собирай пацанов! Всех!"

Белая «Волга» Джафара и «девятка» Михундея, под завязку набитые хмурыми пацанами, неслись по улицам Шелгинска, визжа шинами на поворотах. Впереди, над крышами ангаров «Меркурия», поднимались в серое небо столбы черного, едкого дыма, словно кадры из фильма о войне. Сердце Джафара ушло в пятки, а потом с новой силой заколотилось в груди.

«Аделька… Господи, только не она… Не дай бог с ней что-то случилось эти твари… Если хоть волос с ее головы упал… Лично каждому бошку оторву! Всю эту шпану в землю вобью!»

Машины, не сбавляя хода, влетели на территорию рынка, вздымая гравий. Картина предстала апокалиптическая: горящие ларьки, разбросанный товар, крики и хаотичная драка. Из «Волги» и подъехавшей «девятки» Михундея высыпали по пять человек и с ходу вмазались в общую потасовку.

Но Джафар не видел ничего, кроме ряда, где стояла палатка с косметикой. Перед глазами на секунду мелькнуло другое лицо, бледное, в комнате московской квартиры… Он снова опаздывал. Снова не мог защитить. И этот страх, старый и знакомый, придал его ногам нечеловеческую скорость. Он рванул туда, отпихивая мешающиеся на пути тела. И в этот момент его взгляд зацепился за долговязого парня в грязных спортивных штанах, с идиотской ухмылкой занесшего над палаткой бутыль с тряпкой – «коктейль Молотова».

Мыслей не было.

Была лишь животная реакция – "Убрать угрозу”.

Его пальцы онемели, сжимая рукоятку “Макарова”, недавно подаренного ему Каримом. Мир сузился до долговязой фигуры и палатки с косметикой. Все остальное – шум, крики, дым – исчезло, словно кто-то выключил звук.

Хлопнул выстрел.

Долговязый парень с криком схватился за ногу и, отшвырнув бутылку в соседний ларек, хромая, побежал прочь, к стоящему за рядами старому КАМАЗу.

Джафар, не сбавляя шага, молча шел за ним, отталкивая обезумевших людей. Его лицо было каменной маской.

Он выстрелил ещё раз, в ту же ногу.

Парень, ошалев от страха и боли, упал, пополз до грузовика, в надежде под ним спрятаться.

Джафар дважды выстрелил ему во вторую ногу.

Тот окончательно рухнул на землю с громким, визгливым стоном и всхлипываниями, но продолжая ползти к своему спасению. Так продолжалось ещё какое-то время.

Выстрел.

Стон.

Выстрел.

Стон.

Выстрел.

Стон.

В этот момент из дыры в брезенте за ним наблюдало бледное, испуганное лицо. Аделина. Она все видела.

Их взгляды встретились на долю секунды. В ее глазах был ужас. А в глазах Джафара – пустота и холодная решимость. И в этот миг, глядя в его пустые, невидящие глаза, она с ужасом осознала, что не испытывает ни капли профессионального удовлетворения. Лишь ледяной ужас от того, на что способен этот человек. И странное, грешное облегчение, что эта ярость направлена не на нее.