Красный ЛМ

Он подошел вплотную к корчащемуся на земле бандиту, наступил на простреленную ногу,, выстрелил ему в спину, и затем – в голову. Пистолет встал на затворную задержку, и этот резкий щелчок потонул в общем гуле бойни.

И тут он увидел ее. Аделина медленно сползла с кузова, не в силах оторвать взгляд от тела с дырой в голове. Она чувствовала запах крови и пороха, смешанный с одеколоном Джафара. Ее лицо было бледным, глаза – огромными от ужаса. Она смотрела не на него, а на тело того молодого парня, кого он только что с таким остервенением убил. Того, кто едва не сжёг ее заживо всего несколько минут назад.

Джафар ринулся к ней, сгреб в охапку, прижал к себе так сильно, что у нее перехватило дыхание.

– Аделька… Господи… Я так за тебя испугался, ты бы знала! – он говорил в ее волосы, его голос срывался, тело дрожало от выброса адреналина и облегчения. Она чувствовала, как бешено, словно у загнанного зверя, стучит его сердце.

Аделина стояла окаменевшая. Она слышала этот искренний, дикий ужас в его голосе. И что-то в ней надломилось. Прежде чем она успела осознать, что делает, ее губы сами потянулись к его щеке, а потом и к губам. Это был не расчетливый поцелуй агента. Это был сбивчивый, страстный, почти отчаянный поцелуй женщины, которая запуталась в собственной жизни и почувствовала нечто настоящее в самом сердце кошмара. Их первый поцелуй.

Михундей, оглушив очередного нападавшего ударом дубинки, на секунду замер, увидев, как его шеф без лишних слов “успокоил” поджигателя. В его глазах мелькнуло не одобрение и не уважение, а что-то древнее, волчье – понимание. Понимание того, что в их стае появился новый, куда более суровый вожак. А когда он увидел, как тот же вожак, с пистолетом в руке, страстно целует свою женщину, он просто сплюнул и развернулся, продолжая работу. “Дела семейные”, – буркнул он себе под нос

Джафар отстранился, держа Аделину за плечи, и его глаза горели одержимым огнем.

– Я видел, как он… Я бы его на куски порвал… Слышишь? Я бы весь этот мир уничтожил нахуй, чтоб до тебя никто не дотронулся! Я за тебя любого замочу! Слышишь? Любого! И сам умру ради тебя!

До нее наконец дошло. Он только что убил человека. На ее глазах. Холодно, без колебаний. И сделал он это потому, что тот угрожал ей. В ее душе столкнулись два урагана.

Капитан Алферова с ужасом констатировала: только что совершено умышленное убийство при отягчающих обстоятельствах. 102 статья. Особо тяжкое преступление, при таких раскладах – расстрел Джафару гарантирован. Преступник – ее целевой объект. Доказательства – на ее глазах. Ее долг – немедленно доложить.

Но Екатерина, женщина, которую только что спас мужчина, видевший в ней смысл своей жизни, чувствовала нечто иное. Это был дикий, первобытный трепет. Запах его кожи, смешанный с дымом и опасностью. Ярость в его глазах, обращенная в ее защиту. Его бешено бьющееся сердце, в котором в этот момент не было никого, кроме нее.

Она не нашла слов. Ее тело среагировало самостоятельно. Она прижалась к нему, и их губы сами нашли друг друга.

Григорий Ракитин, он же Джафар, в этот миг не думал ни о чем, со счастливым облегчением разглядывая сквозь поцелуй ее лицо. Он даже не догадывался, что поцеловал своего палача.

АКТ 2. САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ИГРОК

Глава 10. Кислое яблоко

10.1. Обречённая нежность

Белая «Волга» Джафара плавно скользила по ночным улицам Шелгинска. Из магнитофона негромко пел Комиссар, Григорий неспешно курил, стряхивая пепел за окно. Аделина сидела рядом, уставившись в запотевшее стекло, но не видя ни мрачных фасадов хрущёвок, ни редких огней. Перед ее внутренним взором стояла другая картина: пламя пожара, разгром рынка, вспышки выстрелов, падающее тело, искаженное гримасой боли, яростное лицо стрелявшего. А на губах все еще пылал тот странный, жадный и отчаянный поцелуй, которым Джафар впился в нее прямо посреди этого хаоса.

Они молча поднялись в квартиру. В прихожей, не включая свет, в кромешной тьме, где они были лишь силуэтами, он достал из-за пояса тяжелый предмет, завернутый в замызганную тряпку.

– Аделька, милая, – его голос был хриплым от пережитого напряжения и усталости. – Я могу на тебя рассчитывать? Я могу тебе доверять? Спрячь, пожалуйста. У тебя искать точно не будут.

Она молча протянула руку. Пальцы ее коснулись холодного металла, проступающего сквозь грубую ткань. Вес предмета был отвратительно знакомым, чужим и своим одновременно. Она лишь кивнула, крепко сжала сверток, не в силах вымолвить ни слова.

Когда он ушел, поцеловав ее на прощание в лоб с какой-то обреченной нежностью, Аделина механически повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал как выстрел. Прислонившись спиной к двери, она несколько секунд просто стояла, не двигаясь.

Затем она почти побежала в ванную, щелкнула выключателем, и ее ослепил резкий свет, отразившийся в зеркале. Она увидела свое лицо – бледное, с расширенными зрачками, с потекшей тушью. «Это не я», – пронеслось в голове.

Она прислонилась спиной к холодной кафельной плитке, пытаясь очнуться. В руке все так же тяжело лежал сверток. Дрожащими пальцами она начала разворачивать тряпку. Вот показалась бурая бакелитовая рукоятка. Вот предохранитель. Вот мушка.

Она с ужасом уставилась на «ПМ» в своей ладони. Оружие, из которого она настреляла не одну сотню выстрелов в РУОПовском тире. Оружие, из которого на ее глазах лишили жизни человека.

Внутри нее поднялась буря. Две противоборствующие силы сошлись в смертельной схватке. В ее сознании зазвучал четкий, металлический голос капитана Алферовой: «Любая нормальная, адекватная женщина порвала бы с этим мужиком в ту же секунду, как он попросил спрятать оружие! Это не просто «помочь», Екатерина! Это сокрытие вещественного доказательства по особо тяжкому преступлению! Соучастие! Ты, капитан милиции, прячешь орудие убийства! Он же на твоих глазах застрелил человека! 102 статья!»

Но тут же ее голос заглушался другим, тихим и полным стыда:

«Но он сделал это, защищая меня… Он боялся, что мне причинят вред… Он убил за меня. А потом… потом его поцелуй был не жадным, а испуганным. Как будто он проверял, жива ли я».

Голос капитана был безжалостен: «Защищая? Или устраняя конкурента по своей бандитской деятельности? До чего ты докатилась, Алферова? Оперативный псевдоним стал твоим настоящим именем? Ты смотришь на это железо и думаешь не о протоколе изъятия, а о том, какой он классный парень? О том, что его губы были такими горячими? Оперативный псевдоним «Аделина»? Ты не просто внедрена. Ты утопаешь. Он передал тебе вещественное доказательство тяжкого преступления. И ты его берешь. Ты прячешь. Ты становишься частью его мира. Где твой долг? Где твоя месть? Ты забыла, ради чего все это началось? Ради кого?»

Она подняла голову и встретила свой взгляд в зеркале. Из зазеркалья на нее смотрела бледная женщина с растрепанными волосами и огромными глазами, полными ужаса. Женщина, зажатая в тиски между долгом, местью и проснувшимся чувством, которое она не имела права допустить В ее изящных, ухоженных руках безобразным пятном лежал грубый пистолет Макарова. Это зрелище вызывало физическое отторжение. Капитан Алферова ненавидела эту женщину. Ненавидела ее слабость, ее смятение, ее предательство долга и мести.

– Кто ты? – прошептала она своему отражению.

Ответа не было. Только тяжелый, холодный вес в руках, который тянул ее на дно, в мир, из которого не было возврата.

Она отшвырнула сверток в раковину, как будто он обжигал ей руки. Металл грохнулся о эмаль. Она снова схватила его, зажала в руках, прижала к груди. Отступать было некуда. Путь назад был отрезан в тот момент, когда она взяла этот пистолет. Теперь ей оставалось идти до конца, даже если этот конец будет стоить ей всего.

10.2. Слабость лидера

Рынок «Меркурий» напоминал раненого зверя, который, истекая кровью, все равно поднимался на лапы. Воздух был густым и едким, пахло гарью, мокрым пеплом и горелой пластмассой. Половина ларьков стояла почерневшими, другая превратилась в обугленные скелеты, из-под покореженных ставок валил едкий дымок. Асфальт блестел от воды, смешанной с угольной сажей, превратившейся в липкую, черную жижу.

Но даже сквозь этот хаос пробивалась неукротимая энергия дикого капитализма. Уцелевшие ставки с визгом открывались. Торговцы, с лицами, почерневшими от копоти и усталости, с мрачной, почти звериной решимостью начинали раскладывать уцелевший товар прямо на ящиках, на расстеленных на земле тряпках. Слышались отрывистые, хриплые команды, звон разбитого стекла, скрежет металл

В эпицентре этой суеты, организуя расчистку завалов, копошился Михундей со своими ребятами. Их кожаные куртки были в пятнах сажи, а спортивные костюмы в грязи, лица закопчены, а руки ободраны. Но они делали дело. Накануне вечером, едва отбив с ними же нападение быков Лехи Лысого, Михундей, увидев, что пожарные расчеты из двух ЗИЛов не справляются с разгоравшимся пожаром, сержантским басом крикнул своим: «Братва, нехуй хлебальниками щелкать! Мужики горят! Помогайте пожарникам!». И они, отбросив дубины и арматуру, бросились таскать бочки с водой, расталкивать горящие ларьки, чтобы огонь не перекинулся дальше, вытаскивать из под завалов перепуганных людей. Это была не помощь, а инстинктивное действие – их территория, их общак горел. Начальник караула, уставший до посинения молодой лейтенант, смотрел на них с нескрываемым восхищением, крепко пожав руки, растерянно пробормотал: «Спасибо, мужики. От всей души. Выручили»

Карим жил на достаточном удалении от рынка, но с его балкона на седьмом этаже можно было разглядеть, как происходит разбор завалов. Телефонный звонок выдернул его с балкона. Это был Джафар, его голос срывался от ярости и адреналина.

– Карим! Я все видел своими глазами! Это Лысый! Его быки все разломали! Виталик вообще охуел! Они на моем рынке устроили погром! Меня выставили лохом на весь город! Они… они мою девушку чуть не убили! Еще минута, и я бы её не увидел!

Карим сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели. Внутренний диалог закипел в нем мгновенно: «Девушку? Барыгу твою? Первым делом – не об ущербе, не о деле, не о том, что к чему, а за свою зазнобу базарить начал. Мальчишка. Настоящего пахана бабы не доводят до истерик. С ним надо перетереть серьезно, пока не поздно. Кабаки и бабы – прямая дорога на нары». Словно эхо, в памяти всплыло лицо Лариски. Его тайная боль, его искупление. “А ты чем лучше?” – ехидно спросил внутренний голос. Он тоже позволил женщине – пусть и по-другому – затронуть свое очерствевшее сердце. Но это было его слабостью, которую он прятал ото всех. Об отношениях же Джафара и Аделины знал весь город. Слабость лидера, выставленная напоказ, – это смерть.

– Ты мне лучше расскажи, какой ущерб по рынку, какие потери! – Карим гаркнул в ответ, холодно и резко. – Что мне до твоей лоточницы?! Твое дело – порядок здесь обеспечивать, а не за юбками бегать! Не справляешься?! Сложно?! А кто обещал, что легко будет?!

Он резко положил трубку, даже не дослушав. Внутри у него все пылало.

Джафар застыл с трубкой в руке, в ушах звенела унизительная тишина. Его ярость, искавшая выхода, наткнулась на ледяную стену. Он отрешенно оглядел кухню отцовского дома, взгляд опустился на руку и скользнул по часам, "Новые купи" – вспомнил он слова Карима. “Ему насрать на мои проблемы”, – прошептал он, и в этой мысли было что-то куда более страшное, чем гнев на Виталика. В этот момент зародилась трещина между ним и Каримом, которая со временем превратилась в пропасть.

Размышления прервал новый звонок. На этот раз – начальник угрозыска, майор Тамахин. Голос был сладким, но с отчетливой стальной оправой.

– Карим Мухамедович, добрый вечер. Объясните, пожалуйста, почему ваш ЧОП «Центурион» не в состоянии обеспечить безопасность охраняемых объектов? В городе нарастает паника. Моему начальству мэрия весь мозг выела.

Карим понимал, что это не вопрос, а проверка. Тамахин выяснял, кто виноват и насколько Карим контролирует ситуацию. Ответ должен был быть четким и демонстрировать силу.

– Анатолий Гаврилович, – Карим говорил медленно, вкладывая в каждое слово многозначительный вес. – Проблема не в охране. Проблема в грызунах, которые завелись. Они шумят, пакостят, портят имущество. Но не беспокойтесь. Мы как раз занялись дезинфекцией. Основательно.

В трубке повисла короткая пауза. Матёрый волк и продажный волкодав прекрасно поняли друг друга без лишних слов. «Грызун» – это Виталик, который явно стоял за выходкой Лысого. Фраза «занялись дезинфекцией» была смертным приговором. И Карим, и Тамахин мысленно поставили на Виталике жирный крест. Союз ради устранения общего, слишком амбициозного врага, был заключен без лишних слов.

– А по поводу вчерашнего разгрома… вам не кажется, что почерк очень уж знакомый? Эти… как их… «Духовная чистота»? Васильки там, или как они себя называют? Вам, милиции, конечно, видней.

– Понимаю, – сухо сказал Тамахин. – Мы, конечно, разберемся. Спасибо за информацию.

Положив трубку, Карим снова окинул взглядом дымящийся рынок. В его глазах читалась не только злость, но и тревога. Враги снаружи были предсказуемы. А вот неуправляемый, слепой щенок в лице Джафара, которым явно манипулировала женщина, мог стать куда более опасной проблемой. "Надо его наказать, чтоб почувствовал свое место – размышлял Карим – заберу-ка я у него ЧОП. На время. Пусть посидит без денег малость, умнее будет. Поймет свой косяк с рынком. А предприятием пока пусть порулит кто-то менее… Романтичный" Карим не догадывался, что совершит этим наказанием одну из фатальных ошибок.

Спустя буквально несколько минут, через подконтрольного ему Макея, Тамахин ловко вбросил в следствие версию о сектантах. Тамахин демонстративно вручил ему в руки сто долларов – "Кто из наших орлов желает получить выговор за разглашение данных предварительного следствия о действиях … Секты "Духовного очищения" на рынке?" И на месте преступления, в закутке, «чудесным образом» обделённом вниманием в суматохе, были найдены буклеты «Избы великого очищения» и начерченные углем на обгоревшем ларьке странные символы.

Уже спустя пару дней весь Шелгинск был уверен, что разгром на рынке – дело рук фанатиков-сектантов. А когда редкие очевидцы, видевшие бандитскую разборку, пытались рассказать правду, на них смотрели с жалостью и недоверием, как на людей, утверждающих, что видели НЛО. Так, в дыму рынка «Меркурий», родился новый городской миф, а старые игроки готовили почву для новой, уже финальной охоты.

10.3. Хорошая будка

Утром, едва оправившись от вчерашнего погрома и внутренней бури, Джафар приехал на завод. Его кабинет раньше принадлежал главному инженеру Валентину Петровичу Квашнину, пожилому щуплому мужчине с внешностью горностая, который теперь вынужден ютиться вместе со своими четырьмя сотрудниками на тридцати квадратных метрах "Службы главного инженера", и был таким же застывшим во временах брежневского застоя, как и всё на этом огромном предприятии – тот же портрет Ленина на стене, потускневшее от времени переходящее бархатное знамя и плакат "Выполним план Великих работ!". Джафар скинул свой кожаный пиджак на спинку старого кресла, и включив "Голубую систему" в подаренном музыкальном центре принялся обдумывать планы на сегодняшний день. В висках стучало. От вчерашнего стресса, от бессонницы, от крика Карима из телефонной трубки, который, как заноза, сидел в мозгу. Он с силой тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху. Нет. Он докажет всем. Начнет с этого проклятого завода. Вот тогда Карим ахнет, когда он кинет ему на стол чемодан баксов. Обнимет и извинится. “Ты был прав, Гриша, я – старый дурак”. А Аделина… Аделина будет смотреть на него с обожанием. Он не бандит, убивший на ее глазах человека, он – хозяин. Решающий проблемы. Как в американском кино

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошел Михундей, недавно поставленный «смотрящим» за цехами:

– Гришань, поступил доклад. Слесаря в ремонтно-механическом воруют медную стружку. Сдают в пункт приема цветмета. Мы их шуганули малость, они ныть начали, говорят, им бабки не платят чуть ли не полгода.

Джафар медленно поднял голову. Его взгляд, еще недавно полный сомнений, теперь был жестким и холодным.

– Вызови ко мне главного инженера и главбуха. Немедленно.

Через пять минут в кабинет ввалились два немолодых, осунувшихся человека. Главный инженер, Валентин Петрович, в заношенном пиджаке, и главный бухгалтер, Анна Семёновна, женщина бальзаковского возраста с растерянными глазами за толстыми линзами очков.

– Погнали, – бросил Джафар, вставая. – Покажете мне хозяйство.

Они шли по бесконечным, полупустым цехам. Завод дышал редко и тяжело. Где-то громко гудели станки, но чаще царила гробовая тишина, нарушаемая лишь скрипом их шагов по бетонному полу. Многие цеха были опечатаны ржавыми замками и обмотаны проволокой.

– Это что? – Джафар ткнул пальцем в огромные ворота с висячей пломбой.

– Цех №4, – ответил Квашнин. – крупногабаритное оборудование. На консервации. Заказов нет.

– Консервация? – Джафар усмехнулся, схватился за пломбу и с силой дернул. Проволока лопнула с сухим треском. – Вот и расконсервировали. Пошли.

– И что это? – тыкал он пальцем в покрытые брезентом станки.

Валентин Петрович молча проводил рукой по холодному станине станка, словно гладя умирающего зверя. В этом жесте была вся жизнь, отданная заводу, вся боль от его агонии.

– Это карусельные станки, Григорий Иванович, – почтительно, но с болью в голосе объяснял главный инженер. – Для обработки крупногабаритных деталей. Без заказов мы их…

– Вы что, совсем охуели?! – его голос гулко разнесся по пустому цеху. Он повернулся к Анне Семёновне. – Главбух! Какого хуя вы людям зарплаты по полгода не платите?! А? У вас тут барахла на миллионы баксов стоит!

Валентин Петрович смотрел на него с немым ужасом, как на варвара, вломившегося в музей.

– Григорий Иванович, это же оборудование завода! Оно на балансе! Его нельзя просто так…

– Нахуй не нужно такое оборудование, на которое нет заказов! – перебил его Джафар. – Продать! Всё! Чтоб к концу дня список был на моем столе!

– Но это же… это же стратегический запас! – вырвалось у Квашнина, и его голос вдруг сорвался в старческий фальцет. – Без этих станков мы никогда не сможем восстановить производство! Мы уничтожаем будущее завода!

– Какое на хуй будущее? – холодно парировал Джафар. – У нас настоящего нет. Или вы мне бабки зарплаты людям из будущего привезёте на машине времени? Главный инженер, вы когда зарплату получали последний раз? Позавчера? – Квашнин кивнул, и тут же осекся, не ожидая вопля “заместителя директора”, – А КАКОГО ХУЯ РАБОТЯГИ В СЛЕСАРКЕ БАБЛА НЕ ВИДЕЛИ С МАРТА МЕСЯЦА?! ВЫ ОХУЕЛИ, БЛЯДИ?!

Они двигались дальше. Джафар заглядывал в пустующие лаборатории, срывал печати с кабинетов ОТК.

– А чтобы цеха не пустовали – в аренду сдайте! Под склады, под что угодно! – он уже видел себя гениальным менеджером, выжимающим прибыль из руин, его мозг, не отягощенный инженерными знаниями, работал с одной простой и ясной формулой: «Нет денег – продаем то, что стоит без дела. Нет заказов – продаем то, что эти заказы выполняет». Это была простая арифметика выживания, а не развития, и в своей простоте она казалась ему гениальной.

В одном из ангаров его внимание привлек странный объект – красный фургон на шасси грузовика ИФА с надписью «Лаборатория».

– Это что за уродец? Почему не в работе? – спросил он, похлопывая ладонью по борту.

Валентин Петрович оживился, в его голосе прозвучали нотки былой гордости.

– Это уникальная лаборатория, Григорий Иванович! В 84-м году сам Левченко выбивал, из ГДР привезли! Она позволяла проводить диагностику оборудования без его разборки, предупреждать поломки…

– Я не спрашиваю, когда она приехала! – снова оборвал его Джафар. – Я спрашиваю, нахуя она здесь стоит без дела?

– Нет специалистов… Нет средств на обслуживание, запчасти…

– Значит, и эта "ИФА" нахуй не нужна! Оборудование из будки – на продажу. А саму машину мне. Я ей применение найду.

Джафар скользнул взглядом по грузовику. Урод уродом, а будка хорошая! Метра четыре в длинну, два в ширину, окна, двери, отопление. В голове тут же родился образ: Аделина, его Аделька, выходит из этой самой будки не в заношенном плаще, а в норковой шубе. Улыбается ему. Он дарит ей не просто подарок, он дарит ей новый статус. Исчезнет напоминание о ее бедной, убогой жизни. Он станет ее единственным благодетелем, ее всем, с нежностью подумал он, представляя, как удивит свою возлюбленную таким необычным подарком.

Вернувшись в кабинет, он уставился на главбуха и инженера.

– Итак. К двадцатому мая. Чтоб все люди получили свои деньги. Все до копейки. Если хоть один человек пожалуется – накажу. Понятно?

– Григорий Иванович, по инструментам и приборам все просто, но нельзя просто взять и продать станки. – деловито ответила главбух.– Они входят в уставной фонд. Нужно решение собрания акционеров, оценка, объявление в вестнике госрегистрации… Это месяцы!

Григорий холодно посмотрел на нее в ответ:

– Какие нахуй акционеры? Вы забыли, кто тут главный акционер?! Двадцатого числа. И точка.

– Григорий Иванович, если мы продадим уставные фонды без процедуры, это не налоговая придет. Это прокуратура и налоговая полиция. Это не штраф. Это срок. Для всех, кто подпишет документы.

– С прокурорскими мы порешаем, не волнуйтесь. К концу дня мне нужен список – что можно вывести быстро, что требует длительного оформления. – голос Джафара был решителен и не терпящим возражений.

До двадцатого числа оставалось ровно две недели.

Когда испуганные руководители вышли, Джафар откинулся в кресле. На его лице появилась улыбка. Он не испытывал особой жалости к рабочим. Нет. Он зарабатывал очки. Он больше не просто «сын Вани», бандит с чужим именем. Теперь он – Григорий Иванович Ракитин, руководитель крупнейшего предприятия, который наводит порядок и решает проблемы. Скоро весь Шелгинск будет говорить о нем с трепетом, как когда-то говорил о его отце. Он чувствовал вкус настоящей власти. И этот вкус был сладок. Он еще не знал, что распродажа активов – это как сжигать мебель, чтобы погреться. Тепло есть, но ненадолго, а жить потом будет не в чем.

10.4. Кислое яблоко

Палата в шелгинской районной больнице пахла хлоркой и тишиной. Паша-фартовый лежал на койке, бледный, но со странным, почти блаженным выражением на лице. Боль от ножевого ранения в бедро была тупой и навязчивой, но он ее почти не замечал. Он с улыбкой читал заголовки сегодняшней газеты, рассказывающей о дерзком нападение на рынок "Меркурий" последователей секты "Духовного очищения", и вспоминал вчерашнее: хаос на рынке, крики, а главное – испуганные глаза Светланы, владелицы сигаретного ларька, которую он закрыл собой от лехиных быков. Он, привыкший к легким победам и таким же легким расставаниям, впервые за долгое время почувствовал нечто настоящее. Не вожделение, а желание защитить.

Дверь скрипнула. В палату, робко переступая порог, вошла она. Светлана. В руках она несла тяжелый целлофановый пакет, из которого виднелись гроздья винограда, яблоки, апельсины и шоколадка "Победа".

– Паш… Привет, – смущенно сказала она, ставя сумку на тумбочку. – Принесла тебе… вот. Спасибо тебе большое. Если бы не ты, я не знаю, что бы и делала…

– Да ладно, пустяки, – Паша отмахнулся, стараясь придать своему голосу мужественную бодрость, но сам поймал себя на том, как приятно ее смущение. – Суета одна, разберёмся.

Они разговорились. Оказалось, Светлана одна растит двоих детей после того, как муж ушел к своей коллеге. Говорили о трудностях, о детях, о кино и музыке, о том, как тяжело сводить концы с концами. И в этом простом, бытовом разговоре между ними пробежала та самая, долгожданная искра – понимание, теплота. Простая и ясная человеческая симпатия, которая зарождается сама собой, как что-то долгожданное и теплое посреди окружающего их хаоса и жестокости. В его душе, загрубевшей от насилия и цинизма, что-то дрогнуло и потянулось к этому свету.

Едва дверь закрылась за Светланой, в палату без стука вошел старший опер Макеев. Его появление было как ушат ледяной воды.

– Павлуша, дорогой мой! – с напускной, сахарной заботой в голосе начал Макей, непринужденно развалившись на стуле. – Ну-ка, рассказывай по порядку, что вчера на рынке творилось. И даже не вздумай нести хуйню про сектантов, – его взгляд наткнулся на газету, и голос мгновенно потерял всю слащавость, став твердым и холодным. Он пристально, испытующе посмотрел на Пашу. – И главное – кто замочил того длинного мудака? Который аделькину палатку с косметикой хотел поджечь.

Паша, стараясь не морщиться от ноющей боли в ноге, честно, в деталях, рассказал про налет, про драку, про то, как отбивал ларек с сигаретами. Но на главный вопрос ответил уклончиво, глядя в стену: