Красный ЛМ

– Ну что, братан, получилось у тебя с заводом? – хрипло спросил Михундей, впуская его внутрь.

Джафар, переступив порог, на секунду застыл. Квартира была типичной берлогой холостяка: разбросанные по всему полу грязные носки , пустые бутылки из-под пива и водки, засаленные газеты, стопкой сложенные в туалете. На стене была скотчем приклеена прямо на потускневшие от времени обои всего одна-единственная фотография: молодой Михундей, в тельняшке и берете, с двумя такими же шкафоподобными пацанами на фоне гор, и подписью химкарандашом снизу ДЕСАНТНОЕ БРАТСТВО ГЕРАТ 1986. Но на этом фоне кричащего беспорядка роскошествовала техника: огромный, как шкаф, телевизор «Панасоник», видеомагнитофон, радиотелефон с антенной, двухдверный холодильник «Стинол» и стиральная машина-автомат. Джафар не знал, что вся эта роскошь была «даром» от несчастного коммерсанта Василия, но картина была говорящей: Михундей ценил грубую силу и простые радости, воплощенные в железе.

– Во, братан, смотри какой аппарат! – Михундей, заметив его взгляд, с гордостью ткнул пальцем в огромный музыкальный центр «ДжиВиСи». – Музло шпарит – будто на концерте стоишь! Бери, подарок!

С этими словами он громко включил «Перемен» Цоя, и принялся махать в такт музыке короткостриженной головой. Джафар, широко улыбнувшись, вынужденно покачал головой.

– Спасибо, братуха, но я по делу. Как раз по заводу.

Он достал из кармана смятый листок.

– Завтра берешь парочку быков и едешь по этому адресу. Там телку одну прессануть надо. Задача: не бить, не ебать, не насиловать. Просто шугануть. Ровно в 11:30 звонишь из ее хаты по этому номеру, – Джафар первернул листок, – и она должна сказать в трубку: «Витя, делай все, что они хотят, они мне лицо порежут!» Плачу сотку еловых.

Михундей, хмуря свой разбитый лоб, кивнул с важным видом стратега.

– Понял, Гришань. Шугануть, позвонить, про лицо. Будет сделано.

Джафар не стал посвящать его в детали. Михундею не нужно было знать, что «телка» – это любовница директора Левченко, а «Витя» – сам директор. Простые солдаты должны выполнять простые приказы. В этот момент Джафар чувствовал себя великим комбинатором.

И вот утром он сидел в строгом, аскетичном кабинете Виктора Левченко. Напротив – сам директор, человек со стальным взглядом и квадратной челюстью. Рядом с Джафаром, испуская ауру казенщины, восседал Аркадий Семёнович.

– Виктор Александрович, мы предлагаем вам рассмотреть уникальную возможность по диверсификации активов, – голос ЧИФовца был монотонным, как стук метронома. – Перевод контрольного пакета акций «Большевика» в трастовое управление нашего ЧИФа позволит хеджировать риски, обеспечить ликвидность и выйти на рынок фьючерсных контрактов…

Левченко слушал, и его лицо становилось все мрачнее. Он смотрел то на Аркадия, сыплющего заумными терминами, то на молчаливого Джафара в его нелепо дорогом костюме без галстука. Это был явный наезд, прикрытый юридической мишурой.

– Граждане, я вас понял, – Левченко резко поднялся, его рука потянулась к кнопке вызова. – Наш разговор окончен. В ваших услугах я не нуждаюсь. Секретарь вызовет охрану…

И в этот самый момент, ровно как и было оговорено с Михундеем, зазвонил его рабочий телефон. Джафар позволил себе едва заметную улыбку – его люди работали как швейцарские часы. Левченко, хмурясь, снял трубку.

– Я занят…

Но его лицо вдруг побелело. Он слушал, и стальная воля в его глазах таяла, сменяясь животным страхом.

– Женя? Женечка?! Что случилось?.. Кто?.. Что они тебе сделали?!

Джафар, не меняя выражения лица, смотрел на него. Он слышал из трубки истеричный женский плач и прошибающий лед души крик: «Витя! Делай все, что они хотят! Они мне лицо порежут!»

Левченко медленно опустил трубку, и в глазах его, всегда таких твердых, плавала унизительная влага страха. Его рука дрожала, и он этой дрожи стыдился больше, чем самого факта капитуляции.

– У вас какие-то проблемы, Виктор Александрович? Может быть нам зайти попозже? – вкрадчиво поинтересовался директор ЧИФа. Джафар злорадно улыбнулся, поймав на себе растерянный взгляд Левченко.

– Где… где подписать? – тихо спросил он, глядя на Аркадия Семёновича.

Аркадий Семёнович молча протянул ему пачку документов. Левченко, не глядя, стал ставить подписи. Ручка скрипела по бумаге, словно прощальный стон.

Через пятнадцать минут Джафар и Аркадий Семёнович вышли из кабинета. В руках у последнего была папка с документами, дававшими им контроль над заводом.

На улице Джафар глубоко вдохнул весенний воздух, он показался ему пьянящ. Триумф? Да. Но на языке был горьковатый привкус. Он не выиграл битву умов или сил. Он просто нажал на самую грязную кнопку, найдую слабость в броне сильного человека. Он был уже не рэкетиром с рынка, а хищником в дорогом костюме. И этот новый мир оказался куда грязнее и циничнее старого. Он вспомнил, как когда-то, будучи ментовским сержантом, презирал таких, как он сейчас. И понял, что стал не просто бандитом. Он стал тем, кого боялся и ненавидел больше всего – холодной, расчетливой машиной, ломающей жизни без единого выстрела. И от этой мысли было не по себе.

8.3. Прощай, Чебурашка

Диклофос не спал всю ночь. Он ходил по своей пустой квартире, из угла в угол, как раненый зверь в клетке. В руке он сжимал старую, пожелтевшую фотографию. На ней – улыбающийся мужчина на фоне желтого «Икаруса». Его отец. Честный работяга, который с детства учил его: «Дима, главное – никогда не предавать своих и не трогать невинных. Деньги приходят и уходят, а честь – одна».

Потом в его памяти всплыл Афганистан. Горы, пыль, невыносимая жара. И безликие «духи» в далеких прицелах. Там было проще. Там был враг. Чужой, не вызывающий ни жалости, ни сомнений. Можно было нажать на спуск и не видеть глаз.

А сейчас Аурел поставил ему задачу – «убрать» несговорчивого маршрутчика по кличке Чебурашка, который отказывался платить за «крышу» и сбивал с толку других водителей.

Диклофос долго мучился. Он был бандитом, да. Брал деньги, качал мускулы, ломал тех, кто лез на рожон. Но он никогда не убивал своих. Таких же, как он, водил, работяг, кормильцев семей. Он снова посмотрел на фото отца. Ему показалось, что отец с укором смотрит на него.

К утру он себя сломал. Рациональность, цинизм и воля к выживанию взяли верх. «Война есть война, – убеждал он себя. – Если я этого не сделаю, меня самого уберут. Значит, так надо».

Раннее утро. Автопарк. Стоял туман, пахло бензином и холодным металлом. Диклофос, затянувшись сигаретой до хруста, подошел к синему «ПАЗику», у водительской двери которого возился коренастый мужик – тот самый Чебурашка.

– Мужик, твой на вокзал едет? – сиплым от напряжения голосом спросил Диклофос.

– Нет, братан, мой в Юбик, – не глядя, ответил водитель, доставая из под сидения ключ.

В этот момент Диклофос быстрым, отработанным движением достал из-за пояса пистолет и, почти не целясь, выстрелил ему в затылок. Выстрел был громким, сухим и одиноким в утренней тишине. И в тот миг, когда палец сжал спуск, в голове у него прозвучал спокойный, знакомый до боли голос: “Дима, не трогай невинных. Это клеймо на всю жизнь”. Выстрел заглушил последние слова. Отдача вмазал в его руку тупым ударом, и тут же в ноздри ударил едкий, знакомый запах пороха, перемешавшийся с запахом бензина. "Прощай, Чебурашка" – мысленно сказал он.

И тут из полуоткрытой двери автобуса раздался испуганный всхлип. Диклофос застыл, леденея изнутри. Из салона, пошатываясь, вылез маленький мальчик лет пяти, в растянутой кофте и с игрушечным зайцем в руке. Он тер кулачками сонные глаза, а потом увидел отца.

– Папа? Папа, ты чего? – мальчик подбежал к телу и потянул за остывающую руку. – Папа, вставай, холодно же…

Потом он поднял голову и увидел Диклофоса с пистолетом. Его детский мозг не мог осознать убийство, но инстинкт подсказывал ужас. Мальчик поднял на Диклофоса огромные, полные неподдельного ужаса и непонимания глаза. В них читался один-единственный вопрос, от которого у ветерана боевых действий и матерого бандита сердце ушло в пятки и остановилось.

– ДЯДЯ! – закричал мальчик, и его тонкий голосок прорезал утренний воздух, как нож. – ЧТО ВЫ СДЕЛАЛИ С МОИМ ПАПОЙ?!

Диклофос стоял, парализованный. В глазах потемнело, в висках застучало. Он почувствовал, как по спине, под курткой, поползли мурашки и выступил ледяной пот. Он смотрел на эту маленькую фигурку, склонившуюся над телом отца, и видел в ней самого себя много лет назад. В его ушах стоял оглушительный звон. Безликий «душман» из Афганистана обрел человеческие черты. И эти черты были невыносимы.

Он резко развернулся и почти побежал, скрываясь в утреннем тумане, стараясь заглушить этот детский крик, который преследовал его, словно проклятие.

Следующие несколько часов Диклофос провел в своем гараже, пытаясь запить шок и чувство чудовищной вины. Он пил дешевый портвейн большими глотками, давясь его приторной сладостью. Тело выталкивало обратно отраву, но он заставлял себя глотать, пытаясь сжечь изнутри тот ледяной ком, что встал в груди после детского крика. Но вместо огня внутри лишь растекалась липкая, холодная грязь и злость. Ярость – на себя, на Аурела, на всю эту жизнь – копилась внутри, как лава в вулкане.

Под вечер, пьяный до беспамятства, он ввалился в свою «девятку» и на бешеной скорости рванул к таксопарку Аурела.

Он влетел на территорию на скорости, с визгом тормозов протаранив капотом ближайшую «Волгу». С диким воплем он вывалился из машины, схватил монтировку и с первобытной силой принялся крушить все вокруг. Стекло «Волг» сыпалось хрустальным дождем, металл вминался с душераздирающим скрежетом.

На шум выбежал Аурел, бледный, с округлившимися от ужаса глазами.

– Димон! Ты что, ебанулся?! – закричал он.

Диклофос, увидев его, бросился к нему. Его глаза налились кровью, с губ летела пена.

– ТЫ ТВАРЬ! – ревел он, тыча монтировкой в сторону Аурела. – ТЫ ВСЁ ЗНАЛ! ЗНАЛ, ЧТО ОН БЕРЕТ С СОБОЙ НА РАБОТУ РЕБЕНКА! ЗНАЛ И МОЛЧАЛ, КАК ПОСЛЕДНИЙ ПИДАРАС!

Он швырнул монтировку, с грохотом упавшую к ногам Аурела, и достал из кармана пачку смятых денег – тот самый аванс за убийство.

– НА! ДЕРЖИ СВОИ СРАНЫЕ ДЕНЬГИ! – он с силой швырнул купюры Аурелу прямо в лицо. Бумажки разлетелись по грязному асфальту. – Я ТЕБЕ, ТВАРЬ, РУКИ НЕ ПОДАМ НИКОГДА! ПРИЕДЕШЬ К КАРИМУ – ЗАРАНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДАЙ, ЧТОБ НЕ ДАЙ БОГ НЕ ВСТРЕТИЛИСЬ! ПОЯВИШЬСЯ У МЕНЯ НА РЫНКЕ – НА КУСКИ РАЗОРВУ!

Аурел, весь трясясь от страха, не пытался оправдываться. Он молча, с унизительной поспешностью, стал подбирать разлетевшиеся деньги, его пальцы дрожали. Он причитал, ползая на коленях: "Дима, очухайся! Ты чего, в детдоме работать собрался?! Всех этих чебурашек не пережалеешь! Бизнес есть бизнес! Он сам виноват, что ребенка с собой таскал" Один из таксистов потянулся к телефону-автомату, но его коллега схватил его за локоть и тихо, но твердо сказал:

– Бандитские разборки. Не влезай. Целее будешь.

Диклофос, тяжело дыша, посмотрел на эту жалкую картину последним презрительным взглядом, плюнул на асфальт у ног Аурела, развернулся и уехал, оставив после себя разгром и леденящий душу страх. Он ехал, не видя дороги, и там, впереди, была не просто точка невозврата. Впереди была пустота. А сзади, в утреннем тумане автопарка, навсегда остался стоять над телом убитого отца маленький мальчик с игрушечным зайцем, и его тихий, невысказанный укор теперь будет преследовать Диклофоса везде. Гораздо страшнее, чем любой призрак из афганского прошлого.

Он доехал до пустынного берега Шелги и вышел из машины. Достал пистолет, тот самый. Долго смотрел на него, потом на темную воду. Швырнул оружие как можно дальше в реку, и затем молча сел на землю, и обхватив руками голову разразился рыданиями, сорвавшись на животный, утробный вой. Он рухнул на бок на холодную землю и провалился в пустоту, освещаемый призрачным светом единственной уцелевшей фары его разбитой девятки.

8.4. Рыло в пуху

Кабинет майора Тамахина в УВД был его личной крепостью и точнейшим отражением его натуры. Здесь не было ни пыльных папок, ни выцветших плакатов. Все было выдержано в стиле «новорусского» функционала: тяжелый дубовый стол, дорогой кожаный диван, на стене – ковер с оскалившимся барсом. За спиной – портет Ельцина и фото с губернатором области.Воздух был густ и сладок от аромата свежесмолотого импортного кофе, который булькал в начищенной до блеска кофеварке «Jura». Сам Тамахин, щегольски одетый в дорогой, но строгий костюм, поправлял манжету, с которой мягко поблескивали роскошные часы.

Утром из Ярославской области поступил запрос: вчера вечером произошел дерзкий налёт на спецсвязь, четыре трупа фельдъегерей, похищен килограммовый слиток золота 750 пробы. Коллеги просили его о помощи – проверить по своему «зверинцу», посмотреть, чей почерк, может кто-то из его “подопечных” сработал.

Он мог бы отмахнуться – работы и без того по горло, пусть ярославские сами со своими проблемами возятся. Но Анатолий Гаврилович Тамахин не любил упускать деньги даже в чужих делах.

Первым делом, как и планировал, он поручил Макею прощупать стукача Павлушу. Тот, недолго колеблясь, сдал все как на духу – мол, да, ходит слушок, что у Карима какая-то делюга была недавно в соседней области.

Решив проверить все версии, Тамахин вызвал к себе Виталика. Тот вошел с привычной для бывшего подполковника выправкой, но во взгляде читалось настороженное раздражение.

– Проснись, «Хохол», – Тамахин лениво махнул рукой, приглашая сесть. – В соседней области фельдъегерей постреляли. Кило золота взяли. Четыре трупа из-за какого-то лома. Это не твоих рук дело? – Майор пристально посмотрел на гостя, его пальцы постукивали по полированной столешнице. – Ты же, в конце концов, подполковник стройбата, а не мокрушник с трассы.

Виталик взял листок, пробежал глазами, и его лицо выразило неподдельное удивление, смешанное с презрением.

– Вы о чем, товарищ майор? Какое золото? Я с вашими заводами и армянами голову ломаю, а вы мне какой-то дикий разбой "шьёте"… – Он бросил бумагу обратно на стол. – Нет, это не мое. Мне мелочиться не пристало. И потом, я человек законопослушный, совладелец строительно-монтажного управления.

Тамахин внимательно наблюдал за ним. Искренность Виталика была очевидна. Он был слишком крупной акулой для такой рыбешки.

Он даже не догадывался, что его главный интерес – завод «Большевик» – в этот самый момент уплывал из его рук навсегда, благодаря смелой атаке Карима и хитроумной комбинации его протеже, Джафара. Того самого «сосунка с московской обочины», с которым Виталик даже не счёл нужным познакомиться.

– Ладно, ладно, верю, – Тамахин сделал вид, что успокоился. – Свободен, Хохол. И давай без эксцессов.

Проводив Виталика, майор дал указание дежурному пригласить Карима. Тот вошел с привычной, волчьей невозмутимостью, окинул кабинет оценивающим взглядом и молча опустился в кресло. Его взгляд на секунду задержался на картине со снежным барсом, и перешел на собственную руку, где на фалангах синели наколотые ещё на первой ходке буквы БАРС. Карим едва заметно ухмыльнулся. “Бей актив, режь сук”. Вряд-ли Тамахин предполагал такое совпадение.

Тамахин не стал ходить вокруг да около. Он взял со стола свою авторучку «Паркер» и, не глядя, начал вертеть ее в пальцах. Дорогая игрушка подчеркивала его статус.

– Карим Мухамедович, я ценю твое время, – начал он, глядя на перо. – Поэтому не буду тебя трясти, как какого-то алкаша. В Ярославской области случился конфуз. Налет на спецсвязь. Золото. – Он поднял глаза. Взгляд был спокоен и деловит. – Если это ты – я должен быть в курсе. Не из вредности. Чтобы прикрыть твою, с позволения сказать, задницу, в случае чего. Не безвозмездно, разумеется.

Карим молчал несколько секунд, его лицо было непроницаемым. Он понимал, что скрывать от начальника угрозыска было бессмысленно и опасно. Внутренне он уже просчитал риски: «Война с Виталиком на носу. Нужно чистить тылы. Продажного мента лучше иметь на своей стороне, даже если придется отстегивать. Это не расходы, это инвестиция в безопасность».

– С чего ты взял, майор, что это мое дело? – тихо спросил он.

– Не детский сад, Карим. У меня свои источники. Я не спрашиваю, я констатирую. Пауза затянулась. Тамахин не сводил с него глаз.

– Ты прав, майор, – наконец произнес он, его хриплый голос прозвучал почти уважительно. – Моё рыло в пуху. Моё дело. – Он сделал паузу, давая Тамахину прочувствовать момент. – Бери свою долю. Косарь зелени. Но чтобы ни слуха, ни духа. Ни из твоего отдела, ни от твоих коллег по области.

Уголки губ Тамахина дрогнули в едва заметной улыбке. Он аккуратно положил ручку на стол.

– Будь спокоен, Карим Мухамедович. Я им подкину утку про дерзких москвичей, «ореховских», каких-нибудь. Пусть московские братки потеют и отбиваются. Ваше имя не прозвучит нигде.

Карим кивнул, поднялся и, не прощаясь, вышел. Он был уверен, что просто купил себе временную безопасность за немалые деньги. Он даже не догадывался, что эта пачка долларов, которую он так легко отстегнул, станет тем гирьком, который спустя время склонит чашу весов в его пользу. Когда Тамахину придется делать решающий выбор – с кем остаться, с амбициозным, но непредсказуемым Виталиком или с расчетливым и щедрым Каримом, – он вспомнит не только о силе, но и о той самой «доле», выделенной без лишних разговоров. В их мире доверие покупалось не словами, а делами. И Карим только что сделал безмолвную, но очень весомую заявку на лояльность человека в погонах.

8.5. Лакмусовая бумажка

Успех на переговорах с директором завода и растущее уважение в криминальной среде сделали свое дело. С каждой минутой Джафар превращался во все более уверенного в себе, наглого и напористого мужчину, который знает цену своим желаниям и не боится их проявлять. Эта новая решительность распространилась и на его общение с Аделиной.

Он больше не мучился сомнениями, не строил сложные психологические схемы. Он действовал инстинктивно и прямо. Забирая ее из ларька, он невзначай коснулся ее руки, помогая надеть куртку. В своей Волге, куда он в очередной раз пригласил ее с царственной небрежностью, переключая скорость его рука естественно и настойчиво прикоснулось к ее ноге. Он не извинялся и не отодвигался, а смотрел на нее с легкой, обещающей улыбкой. И это срабатывало.

Подъехав к кинотеатру «Юбилейный», он стремительно вышел, обошел машину и распахнул перед ней дверцу. Аделина, привыкшая к тому, что мужчины в ее жизни либо игнорируют такие мелочи, либо считают их унизительными для чувства собственного достоинства, на мгновение застыла.

«Ни один мужик в жизни… Ни отец, ни муж, ни бывшие до него ухажёры, ни коллеги… Никто и никогда не придерживал для меня дверь. Не открывал передо мной дверцу автомобиля, как будто я хрустальная ваза…»

Внутри нее снова схлестнулись две сущности. Капитан Алферова холодно констатировала: «Отрабатывает роль. Стандартный прием для доведения жертвы до нужной кондиции. Банально». Но женщина Екатерина, годами жившая в мире, где предъявляемые к ней требования не отличались от мужских, где грубость была нормой, а галантность – нелепой слабостью, сдалась. В этом раунде капитан проиграла с разгромным счетом. Она почувствовала странное, давно забытое теплое чувство в животе и, пряча смущение, поспешила выйти.

В полумраке кинозала, под звуки какого-то фильма, в сюжет которого они не вникали, атмосфера сгустилась. Он сидел так близко, что его плечо было теплой, твердой опорой. Она чувствовала исходящее от него тепло и запах дорогого одеколона, смешанный с табачным шлейфом "Красного ЛМ", и спустя время просто положила ему на плечо свою голову.

Используя паузу между взрывами на экране, она, делая вид, что смотрит на него с невинным любопытством, спросила:

– Гриша, а ты не слышал? В городе шепчутся, будто вчера на трассе машину спецсвязи ограбили… Фельдъегерей убили. Ужас какой-то.

Она произнесла это своим самым легким, светским тоном, наблюдая за ним краем глаза. “Ну же, – мысленно подтолкнула она его, – дрогни, отведи взгляд, спроси, откуда мне это знать”. Но его лицо оставалось спокойным, а улыбка – непринужденной. “Или полный идиот, или гениальный актер. Но чаще всего – первое”, – с облегчением и презрением заключила капитан Алферова.

Джафар, не моргнув глазом, повернулся к ней. В темноте его лицо освещалось лишь отблесками с экрана.

– Нет, Аделька, не слышал, – он улыбнулся, и в его улыбке не было ни тени напряжения. Он положил свою большую ладонь поверх ее руки, лежавшей на подлокотнике. – Наверное, уркаганы какие-то. Нам-то что до этого?

Он солгал так легко и естественно, что сам почти поверил в это. Успех, власть и близость этой женщины были сильнее голоса осторожности. Он был пьян от собственной безнаказанности. И тревожный звоночек – странное, профессиональное слово «фельдъегерь» – термин, неизвестный большинству гражданских, – сказанное устами простой челночницы должно было стать лакмусом. Что-то холодное и острое, будто осколок льда, на мгновение кольнуло Джафара под ложечкой. Откуда она знает это слово?.. Но тут же растаяло под влажным теплом ее руки и манящей тенью в декольте. “Читала в газете, наверное”, – мгновенно нашлось обтекаемое объяснение в его голове. "Она прекрасно знает, что я связан с криминалом, – думал он. – Вот и расспрашивает так, будто я обо всем на свете знаю. Просто ей больше не с кем об этом поговорить. Она видит во мне защитника. И я не подведу ее"

“Значит, не в курсе”, – с облегчением подумала она, не желая признавать, что надеялась на обратное.

Провожая ее до дома, он остановился у темного подъезда. Они оба молча курили, когда электрическое напряжение между ними достигло пика.

– Спасибо за вечер, – улыбаясь, сказала она, делая шаг к двери.

– Спасибо тебе, – его голос прозвучал тихо, но властно.

Он резко, почти грубо схватил ее за руку и, не сводя с нее глаз, поднес ее ладонь к своим губам. Горячий, резкий поцелуй обжег ее кожу. Это был не галантный жест, а метка хищника.

И тут случилось нечто, чего не предвидела ни одна из ее сущностей. Ее тело среагировало раньше мозга. Она сама потянулась к нему и, встав на цыпочки, быстро, по-воробьиному, чмокнула его в щеку.

– Спокойной ночи, Гриша.

Она вырвалась и скрылась в подъезде, не оглядываясь. А он остался стоять, по-детски наивно улыбаясь, прикоснувшись пальцами к тому месту на щеке, где еще горел след ее губ.

Дома, запершись в ванной, Екатерина Алферова уставилась на свое отражение в зеркале. Лицо было раскрасневшимся, глаза блестели.

«Что ты делаешь? Что ты, дура, делаешь?!» – кричало внутри нее.

Она схватила зубную щетку и с остервенением, до боли, принялась водить ею по зубам, по деснам, по языку, словно пытаясь счистить кожу. Счистить вкус его сигарет, память о его прикосновениях, тепло его плеча и тот дурацкий, предательский трепет, который поднялся из глубины живота, когда ее губы коснулись его щеки. Она чистила до тех пор, пока во рту не появился солоноватый привкус крови, но смятение внутри только росло. Операция пошла не по плану. И самый страшный сбой произошел не в голове у Джафара, а в ее собственном сердце.

Глава 9. Поцелуй палача

9.1. Центурион

Кабинет начальника уголовного розыска поражал своим "новорусским", почти стерильным лоском. Пахло дорогой полировкой для мебели и свежесваренным кофе. Карим Мухамедович, чувствуя себя бельмом на этом глазу, с недоверием опустился в мягкое кресло. Даже его до зеркального блеска натёртые туфли казались кощунством на идеально чистом персидском ковре.

Тамахин, сияющий, как отполированная пуговица на своем сером мундире, с театральным жестом налил ему в тончайший фарфоровый стакан крепкого кофе. Прошло совсем немного с тех пор, как Карим подкормил его частью денег от золота, но он уже стал желанным гостем в кабинете майора.

– Карим Мухамедович, рад видеть. Признаться, давно хотел с вами побеседовать, как говорится, без галстуков. Вернее, – он усмехнулся, поправляя свой форменный галстук, – в нашем случае, без протоколов.

Карим молча взял стакан, но не пил. Его взгляд был тяжёлым и испытующим. Он чувствовал ловушку в этой показной любезности.

– Время шалашей, Карим Мухамедович, безвозвратно прошло, – продолжил Тамахин, расхаживая по кабинету. – Дикий капитализм кончается. Наступает эра цивилизованного бизнеса. Нужна крыша позаковыристей. Посмотри на великих! Тот же Аль Капоне, гений организованной преступности, числился скромным владельцем сети прачечных!

– И что? – мрачно буркнул Карим, отодвигая нетронутый стакан. – Мне рынок «Меркурий» на себя переоформить? Чтоб первым делом на меня же все шишки и покатили?

– Нет, что ты! Рынок – это слишком приземленно, слишком… очевидно. – Тамахин сделал паузу для драматического эффекта. – Вам нужно что-то масштабное. С размахом. С социальным лицом. Как тебе идея… возглавить Конгресс ветеранов Афганистана, к примеру?