Красный ЛМ

Бакинский снял куртку, закатал рукава и, не дожидаясь чужих указаний, молча полез под капот. Железо было его языком, его способом говорить о том, о чём другие кричали матом или стреляли. Он не любил смотреть людям в глаза после таких дел. Проще смотреть на гайки.

Через двадцать минут, под тусклой лампочкой, освещающей пятна мазута и разводы бензина на бетоне, выстроились трое: Карим, Джафар и Михундей. Где‑то сзади грохотал инструмент.

Михундей стоял, привалившись плечом к стене, прижав к лицу окровавленную тряпку. Глаза слезились не только от боли, но и от унижения. Перед ним до сих пор всплывал тот идиотский момент: дверь «газона», тяжёлая, тупая железяка, летящая в него. Не очередь, не нож, не геройский удар противника в честной драке – а сраная дверь, как в тупой американской комедим. Ему хотелось выть, не от боли, от стыда. «Здесь тебе не Афган, салага. Двери берегись», – ехидно прошипел в голове голос выдуманного комментатора.

Джафар стоял чуть в стороне, прислонившись к ржавому верстаку. Пальцы, сжавшие край стола, белели. Пятна грязи и крови на дорогой кожанке и джинсах делали его вид нелепым, но внутри был только гул в ушах и пустота.

Карим медленно прошёлся перед ними, руки за спиной, как на смотре. Его взгляд, тяжёлый и уставший, задерживался на каждом.

– Ну что, герои? – его голос прозвучал тихо, но в этой гробовой тишине гаража показался громом. – Один в первую же минуту получил дверью в рыло. Другой, – он бросил взгляд на Джафара, – сидит, словно обосранный, после того как впервые в жизни замочил мента. А должен был быть простой грабёж. Спектакль, блядь. «Берёзовый сок». М‑да. Хороши подельнички. Что делать будем?

Михундей что‑то пробормотал сквозь тряпку, оправдываясь, но Карим уже отвернулся от него. В этом мычании не было для него ничего нового. За свою жизнь он уже насмотрелся, как здоровые мужики потом объясняли, что «не успели» и «так получилось».

Его интересовал Джафар.

У Джафара в голове не было слов – только картинки. Они сменяли друг друга рывками, как пленка в размагниченной кассете.

…Тёплый свет ресторана. Её смех. Ямочки на щеках, когда Аделина хихикнула над какой-то его дурацкой историей. Тонкое запястье в его ладони. Хрустальный звон бокалов, её глаза, чуть расширенные от вина и неожиданного интереса. Она смотрела на него не как на бандита, не как на «сына Вани», а как на человека. «Гриша, всегда нужно думать о хорошем», – всплыла вдруг фраза другой женщины, сказанная когда‑то совсем в другой жизни.

Картинка дёрнулась, расплавилась – и на её месте возникает другая.

Холодный металл «Газона», двигающийся, как живой зверь. Удар, глухой треск костей. Выстрелы. Чёрное, уже чужое лицо Стёпы, перекошенное болью и ужасом. Кровь – слишком тёмная, чтобы быть «как в кино». Стон – рваный, звериный, такой, что хочется зажать уши. Он уже однажды лишал человека жизни, но тогда всё было наоборот. Тогда он был в милицейской форме, отражал нападение рецидивиста с ножом. Это была служба, исполнение долга. Сегодня он, по приказу старого бандита, застрелил своего. Бывшего коллегу. И это было не службой. Это было предательством самого себя. Жар от горящей "копейки". Кровь на его руках, которую не смыть никаким коньяком, ни водкой, ни мылом. Грубый привкус железа и адреналина во рту не выветривался, смешиваясь с запахом бензина, жжёной резины и ржавчины. Казалось, этот вкус въелся в него навсегда.

Он чувствовал, как ещё помнят пальцы ту самую, ребристую рукоять «Макарова», ощупываемую через строительные перчатки. На подушечке указательного пальца, там, где касался спуска, будто остался чужой отпечаток. Не его. Рука, нейтрализовавшая когда‑то особо опасного преступника во имя закона, сегодня убила милиционера. И от этого осознания было тошнее, чем от вида крови. «Это не я, – стучало где‑то на задворках сознания. – Это не я убил мента. Я только стоял рядом».

Он сглотнул вязкий ком в горле, чувствуя, как подкатывает тошнота – не от страха, а от омерзения к самому себе. «Вчера я держал её за руку. Сегодня – его добивал. Что дальше? Завтра – кого?»

– Джафар! – голос Карима, резкий и требовательный, разрезал этот внутренний шум, как нож.

Джафар дёрнулся, оглянулся, будто не сразу понял, где находится. Гараж. Лампочка‑«сороковка», Карим, Михундей с тряпкой, звук гаечного ключа, глухо звякнувшего о металл. Сцена, декорации, актёры. И он – в главной роли, хотел ведь.

– Ты вообще здесь, родной? – Карим сузил глаза. – Или твои мозги там, в лесу остались?

Григорий медленно перевёл на него взгляд. В глазах не было ни злости, ни оправдания – только усталость и пустота, как у человека, который всю ночь протаскал на руках тяжёлый шкаф и только сейчас понял, что вместо него нужно было перенести шкаф.

Карим неожиданно смолк. На секунду в нём что‑то щёлкнуло. Он видел такие глаза раньше – в тюрьме, на воле, после неудачных «дел». Глаза тех, кто впервые перешёл черту и ещё не успел понять, на какой стороне оказался.

У Карима в голове тоже была своя плёнка. Не такая яркая, без женщин и ресторанов. Сухая, серая.

Он мысленно возвращался к лесной опушке. Как всё ДОЛЖНО было быть. Стёпа орёт, достаёт пистолет. Карим красиво стреляет по касательной. Водитель, по словам Стёпы, «салага зелёный», пугается, но не рвёт с места. Задние открывают двери – там «их» человек, автомат для отвода глаз, одновременно и угроза, и страховка. Короткая, чёткая работа, все живы, «своих» не трогаем, забираем груз, уезжаем. Менты потом чешут репу, но концов не находят: всё прошло чисто, без лишней крови. Красивый спектакль, которым можно и перед людьми похвастаться, и перед собой.

А вышло… как вышло.

Дверь в нос Михундею. Автоматная очередь. Мёртвый водитель. Двое сзади в решето. И – самое мерзкое – их собственный мент, которого пришлось добивать как лишнего свидетеля. Грязь, кровь, хаос, никакой красоты. Вместо изящной шахматной комбинации – драка в подворотне, где все в итоге валяются в одной канаве.

«Старый, – горько отметил он про себя. – Старый стал. Расслабился. Поверил, что можно всё просчитать. А жизнь – сука. Всегда найдёт, чем тебя по морде щёлкнуть».

Он глубоко вздохнул, провёл ладонью по лицу, сгоняя усталость и раздражение вместе.

– Ладно, – сказал он уже другим тоном. – Остыли. Килограмм золота – тоже неплохо.

Он сам услышал, как фальшиво это прозвучало, и почти усмехнулся: кого он сейчас уговаривает? Парней или себя?

«Никто тебе, Карим Мухамедович, – пробормотал он уже мысленно, – десять килограммов не обещал. Сказка про слитки – это я сам себе рассказывал. Чтоб было ради чего рисковать».

Вслух он продолжил, педалируя рациональность:

– Никто и не обещал десять. Синица в руках. – Он перевёл взгляд с одного на другого. – Зато живы. Почти. Уже неплохо.

Михундей всхлипнул носом – больно – и издал что‑то вроде утвердительного рычания: мол, да, живы – и на том спасибо.

«Синица в руках», – скривился внутренне Карим. – «Да какая это синица? Пух да перья. Но если сейчас буду на килограмм орать – совсем развалятся. Надо им в голову засунуть мысль, что это… успех. Маленький. Иначе завтра уже никто со мной не пойдет».

Он посмотрел на троих – включая мелькнувшего из‑под капота Бакинского – как на солдат после неудачного боя. И сказал вслух то, что должен был сказать лидер:

– Теперь думаем, что делать дальше. Виталик, этот гондон рваный, как только почует слабину, сразу начнёт наступать. Значит, нам нужно нанести упреждающий удар.

Он подошёл ближе, его голос стал тише, но обрёл стальную твердость.

– И ударом этим будет завод. «Большевик». Он на него положил глаз и слюни пускает. Значит, мы его у него из‑под носа выбьем. – Он повернулся к Джафару, схватив его за плечо. – Григорий. Соберись, тряпка.

Слова были жёсткими, но в голосе уже не было той первой злости – в нём проступала усталость старшего, который понимает: орать сейчас – как пинать раненого.

– Ты хотел быть главным? – он почти мягко усмехнулся. – Так вот, лидерство – это не только по головам ходить. Иногда нужно уметь разговаривать. Завтра же отправляешься на переговоры с Витей Левченко. С директором. Уговори его продать акции нам. Миром. Деньгами, уговорами, угрозами – не важно. Но завод должен быть наш.

Он сделал паузу и, чуть наклонив голову, добавил:

– Через час встречаешься в парке с мусором. Макеев его фамилия. Он может чего интересного расскажет про гражданина Левченко.

Пока Карим говорил, Михундей, наконец, оторвал от носа окровавленную тряпку и осторожно втянул воздух. Нос взорвался болью, в глазах потемнело, он тихо присвистнул.

«Живой», – машинально отметил он. – «Нос – хрен с ним, срастётся. Не артист, кулаками, а не рожей живу».

Глядя на Карима, он вдруг поймал себя на странной мысли: ему… повезло. У него сейчас была чёткая, предельно понятная роль: сиди и не отсвечивай. Лечись. Не попадайся. Его боевая задача на ближайшие дни: быть «в тени». Не стрелять, не думать, не выбирать – просто ждать. И это, как ни странно, было вдвойне легче, чем то, что сваливается сейчас на Джафара.

Он посмотрел на его окаменевшее лицо, на взгляд, в котором плавали сразу и вина, и страх, и какое‑то тупое, почти детское непонимание.

«Лучше уж нос разбитый, чем эта каша в голове», – с облегчением подумал Михундей и снова прижал тряпку к лицу, будто пытался спрятать под неё и свою собственную растерянность.

– И если ты с этим не справишься… – Карим чуть подался вперёд, глядя прямо в глаза Джафару. Ни тени гнева – только тяжёлое, почти отеческое сожаление, от которого было ещё гаже, чем от крика. – Тогда Виталик окажется прав. И мне придётся с ним согласиться.

Он не стал расшифровывать, в чём именно «прав» Виталик. Не было нужды. В ушах и так звенели недавние слова про «сынка Вани», которого «зря выставили вперёд».

– Ты понял меня? – тихо спросил он. – Война теперь здесь. В кабинетах. И проиграть в ней – страшнее, чем в лесу.

В глазах Григория что‑то дрогнуло. Может, это был страх. Может, вызов. Может, просто усталость от бесконечных приказов, в которых каждый звучал, как последний.

Но Карим уже не ждал ответа. Он поставил задачу. Лидер имеет право на сомнения только внутри головы, не в голос.

Игра продолжалась. Ставки выросли. На кону была уже не просто добыча, а выживание. «Завод должен быть наш». Эти слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом масла и крови. Джафар кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал, как трещина, пролегшая в его душе сегодня утром, превращается в пропасть. С одной стороны – её светлый образ, хрупкий и чуть наивный. С другой – холодный приказ Карима и застывшее в глазах мёртвого Стёпы немое «за что?».

И ему предстояло шагнуть в эту пропасть, надев маску переговорщика, в то время как внутри всё кричало от ужаса и опустошённости. Перед тем как выйти из гаража, он на секунду обвёл взглядом всех присутствующих, словно пытаясь зацепиться хоть за что‑то живое в этом железном, масляном аду.

Бакинский, молчавший всё это время, как тень, стоял у вскрытого капота «копейки». Смазанные руки, ободранные костяшки пальцев, замасленная роба. Он был занят делом – выкручивал болт, сдёргивал провод, что‑то выстукивал молотком по рычагу. На секунду, будто почувствовав взгляд, он поднял голову. Их глаза встретились.

Никакой великой речи не последовало. Ни «держись, брат» – Бакинский таких слов не любил. Он просто подмигнул – коротко, по‑пацански, как будто между делом, – и еле заметно кивнул: мол, живой – и ладно, прорвёмся. Этот жест, такой маленький и будничный, почему‑то полоснул Григория сильнее всех каримовских речей. В груди вдруг отозвалось странным, почти забытым теплом – как в те редкие минуты в патруле, когда после разносa от ротного кто‑то из мужиков в курилке совал тебе сигарету и говорил: «Ну, братан, не ссы, прорвёмся. Мы ж вместе».

Пока до Джафара дошёл смысл этого молчаливого «держись», пока он собирался кивнуть в ответ, Бакинский уже снова нырнул под капот, словно ничего и не было.

Григорий задержал взгляд на пустом теперь месте – на железе, на масляных разводах, на висящей лампочке – и только потом развернулся и медленно пошёл к выходу.

Он вышел наружу. Свежий весенний воздух обдал лицо прохладой, но облегчения не принёс. Где‑то за гаражами кричала какая-то птица, издалека тянуло дымом от чьей‑то печки. Над головой висело чистое небо, такое же, как вчера, когда он вёз Аделину в «Армянский дворик». Только вчера это небо казалось обещанием, а сегодня – пустой декорацией над сценой, на которой его в очередной раз выставили играть роль, к которой он не был готов.

7.5. Сверхчеловек с плаката

После жёсткого задания от Карима, Джафар чувствовал себя выпотрошенным. Он метался по городу, не в силах найти себе места. Он с трудом подавив эмоции приехал в парк Старого города, место, где его, по словам Карима, должен был ждать мент Макеев.

Он пришел первым. На облезлой скамейке, расстрел под собой газету, сидел невзрачный мужчина в потрёпанной болоньевой куртке. Увидев Джафара, он кивнул на место рядом.

– Садись. Я Макеев, или просто Макей.

– Джафар, – вторил ему Григорий, подавая руку. Рукопожатие у Макея было крепким, но без лишней бравады. – Спасибо, что пришёл.

– Слышал, у тебя напряги с заводом. С Витей Левченко, – Макей закурил, предлагая пачку. Джафар отказал. – Мужик он, скажу я тебе, крепкий орешек. Советский директор до мозга костей. Честный, как штык. Жена – учительница, дети, внуки. Живут скромно, но не бедствуют. Ни в каких махинациях не замешан. Кричит на совещаниях, что завод – его жизнь. Надавить нечем.

Джафар с силой топнул ногой.

– Макей, ну не может быть такого, чтоб на мужика с его положением нельзя было ничем надавить! Че за картина идеального сверхчеловека – верный муж, хороший семьянин? Он что, прямиком со сталинских плакатов слез? Неужели у него даже любовницы нет?

Макей хитро прищурился, выпустив струю дыма.

– А вот тут ты погрячился. Есть у нашего товарища директора слабость. Одна. Молодая женщина, Евгения. Работает бухгалтером в конторе, что с заводом сотрудничает. Роман тихий, но давний. Встречаются на съемной квартире на окраине Северного. Думаешь, через нее попробовать?

Джафар замер, в его глазах вспыхнул знакомый хищный огонек. Идея, грязная и циничная, начала обретать форму.

– Попробовать? Нет, Макей. Через нее не «попробовать». Через нее – сломать. Расскажи про нее. Дети? Семья?

– Детей нет. Живет одна. Родители в другом городе. Девушка… амбициозная. Любит красиво жить. На зарплату бухгалтера шиковать не получается. Отсюда и интерес к старому, но влиятельному директору.

– Идеально, – прошептал Джафар. Он уже видел картину целиком. – Завтра у меня встреча с Левченко в его кабинете. Он будет несгибаем. А мы сделаем так, чтобы у него не было выбора.

Они склонились головами, их голоса стали тише, слова – отточенными и жесткими.

– Нужно взять девушку. Аккуратно. Не пугать, а… предложить сделку, – начал выстраивать схему Макей. – Сфотографировать их вместе. Иметь компромат.

– Фотографий мало, – парировал Джафар. – Он может все отрицать, назвать провокацией или монтажом. Нужно что-то, что ударит прямо в сердце. В его «честную советскую совесть».

Двое – действующий опер, продавший совесть, и бывший ППСник, ставший бандитом, – начали судорожно обдумывать детали. План вызревал, уродливый и эффективный. Они молчали минуту, обдумывая. И тут Джафар ухмыльнулся. Улыбка была холодной и безжалостной.

– Вот что мы сделаем. Завтра, прямо во время нашей встречи, на его рабочий телефон позвонит его любовница. В истерике. Она будет рассказывать, что к ней в квартиру вломились бандиты. Что они все знают. И что если он, прямо сейчас, не согласится на наши условия, они… испортят ее красоту. Навсегда.

Макей смотрел на него с нескрываемым уважением и легким ужасом. План был гениален в своем цинизме. Они не трогали бы самого Левченко, не угрожали его семье – его священной корове. Они били по его слабости, по его греху, по его мужскому эго и желанию защитить женщину, которую он втянул в эту историю.

– Жестко, – констатировал Макей. – Грубо. Но… да, быстро и эффективно. Он сломается. Не физически, морально.

– Именно, – встал Джафар, счищая снег с плеча. – Договорились. С тебя адрес этой бухгалтерши. С меня – все остальное. К завтрашнему дню завод будет у нас в кармане.

Макей многозначительно посмотрел на Джафара, и тот, уловив смысл его взгляда, не глядя сунул ему в карман куртки несколько долларовых купюр.

– Адрес бухгалтерши. Улица Спортивная, 15, кв. 32.

Джафар медленно слушал. Его мысли на мгновение задержались.

– Ты уверен в источнике, Макей? Не подсунешь мне какую-нибудь тетку Глашу из заводской столовой?

Макеев хрипло рассмеялся.

– Боишься? Правильно делаешь. В нашем деле бояться – единственный способ дожить до пенсии. Но тут – козырь. Проверял лично.

Они разошлись в разные стороны парка – один, чтобы вернуться в свой мир закона, который он давно предал, другой – чтобы готовиться к завтрашней битве. План был мерзким. Но в мире, где они жили, это был единственный язык, который все понимали. «И кто ты после сегодняшнего, Гриша? – спросил внутри него тихий, холодный голос. – Защитник? Преступник? Убийца? Или просто эффективный менеджер говна?» Он резко тряхнул головой, прогоняя мысли. Не сейчас. Рефлексию можно будет потягать в казино Бахи, за рюмкой ледяной водки. Сейчас надо делать дело.

Спустя час Джафар в одиночку приехал в знакомый офис. Пухлый директор ЧИФа, Аркадий Семенович, увидев его в коридоре, побледнел и завизжал:

– Вы же буквально недавно приходили! У меня ничего нет! Костя, вызывай ОМОН!

Гриша поднял руки в успокаивающем жесте, его лицо выражало подчеркнутую доброжелательность. Охранник потупился.

– Костя, не надо ОМОН. Аркадий Семенович, успокойтесь. Я сегодня по делу. Хочу акции обменять.

Он увел ошеломленного директора в кабинет и, закрыв дверь, изложил суть.

– Хочешь акции «Большевика»? Контрольный пакет.

Аркадий Семенович округлил глаза.

– Вы с ума сошли? Левченко никогда не продаст! Он их в гробу с собой унесет!

– Продаст, – уверенно парировал Джафар. – Завтра мы едем к нему на переговоры. Ты – от лица своего ЧИФа. Предлагаешь обменять его личный пакет акций на ваучеры твоего фонда. По завышенному курсу, естественно.

– А если он нас пошлет, Григорий Иванович?

– Не пошлет, – усмехнулся Джафар. – Есть у нас один козырь. Надавим на него, он пикнуть не посмеет.

Аркадий Семенович замер, его взгляд из испуганного стал оценивающим, почти восторженным.

– Психологический прессинг? – прошептал он с подобострастным придыханием. – О, как тонко! Левченко, он же старый романтик в душе. Ударить по его рыцарским комплексам… Браво, Григорий Иванович, браво!

Он не стал раскрывать все карты, не сказав, что настоящей целью является принудительная продажа акций по бросовой цене подставным лицам, связанным с Каримом. Для директора ЧИФа это должна была выглядеть как просто еще одна грязная, но прибыльная афера.

Схема была проста и цинична:

Джафар и директор ЧИФа, оба в шикарных костюмах, приезжают на завод к Левченко. Они заводят разговор об обмене акций, на что директор, естественно, отвечает гневным отказом. В этот момент на его рабочий телефон поступает звонок. На том конце провода – его любовница Евгения, в чью квартиру вломились «неизвестные». Ее голос дрожит от ужаса, на фоне слышны грубые мужские крики: «Скажи своему директору, чтоб соглашался на сделку! Или мы тебя изнасилуем и порежем лицо!»

Левченко, человек старой закалки, для которого честь и жизнь близких – не пустой звук, будет сломлен.