Моя ранимая девочка. Книга вторая. Исцеление любовью

– Прости, – наконец сказала она.

– Ты не виновата, – он взял её руку в свои. – Мы вернёмся утром. Всё будет хорошо.

Она кивнула, но в душе уже строила планы – как быстрее уехать обратно в Крым подальше от этого токсичного дома, от этого города, от этого прошлого, что душило её своими цепкими руками.

А снег всё падал, покрывая все белым покрывалом, скрывая следы, будто давая им шанс начать всё заново.

Двигатель заурчал, выдыхая клубы пара в морозный воздух. Стас аккуратно вывел машину со двора, и Маргарита в последний раз взглянула на освещённые окна родительского дома – там, за одним из них, наверняка стояла мать, наблюдая за их отъездом.

Но это уже не имело значения. Впереди была гостиница.

Стас переключил передачу, и машина мягко покатила по заснеженной дороге, увозя их прочь от этого кошмара.

Глава 9. Язык тела

Холл гостиницы встретил их мягким светом хрустальных люстр и приглушенными звуками новогодней музыки, доносящейся из ресторана. Мраморный пол блестел под ногами, отражая переливы гирлянд, украшавших высокую елку. Пока Стас подходил к стойке администратора, Маргарита машинально провела рукой по лицу, пытаясь стереть следы пережитых эмоций. В кармане пальто внезапно завибрировал телефон.

Сообщение от Насти светилось на экране: «Ещё не спишь?»

Маргарита вздохнула, ее пальцы сами потянулись ответить. «Нет» – короткое слово вспыхнуло на экране и тут же улетело в эфир. Она даже не успела задуматься, что это мгновенный ответ выдавал ее состояние лучше любых слов.

Три точки на экране задвигались почти сразу. «Я вам не мешаю?» – сопровождалось смайликом с застенчиво прикрытым ладошкой лицом.

«Нет» – это односложное сообщение далось ей с трудом. Каждая буква будто сопротивлялась, зная, что за ним последует.

И действительно. «У тебя все в порядке?» – Настя почувствовала ее настроение, даже через тысячи километров. Казалось, между ними протянута невидимая нить, по которой передавались малейшие вибрации души.

Маргарита замерла, ее пальцы зависли над экраном. Как описать то, что произошло? Как передать эту смесь гнева, обиды, стыда и разочарования? Она видела перед собой мамин взгляд, полный осуждения, слышала ее колкие слова. Но не хотела омрачать подруге праздник, не хотела быть той, кто приносит плохие новости в новогоднюю ночь.

«Я позвоню?» – прилетело следующее сообщение, когда ответа на предыдущее не поступило.

«Давай я наберу тебя минут через десять? – Маргарита оглянулась на Стаса, который как раз получал ключи от номера. Его профиль в полумраке казался особенно рельефным. Он повернулся и встретился с ней взглядом, мгновенно прочитав ее состояние.

Когда они поднялись в номер, Стас, не говоря ни слова, снял свитер, расстегнул рубашку и сбросил ее на спинку кресла, оставшись с голым торсом в одних джинсах.

Маргарита только скинула пальто, не замечая теплоту номера. Она села на край кровати, сжимая телефон в дрожащих пальцах. Время будто замедлилось – каждая секунда перед звонком тянулась мучительно долго. Стас молча положил руку ей на плечо – его теплое прикосновение было как якорь в бушующем море эмоций.

– Позвони, – сказал он просто, его голос звучал глухо в тишине номера. – Тебе нужно поговорить.

Настя ответила с первого гудка.

– Ну наконец-то! Что случилось? – ее голос звучал неестественно высоко от волнения.

Разговор тек как горная река – то замедляясь на ровных участках, когда Маргарита пыталась подбирать слова, то срываясь в водопады эмоций, когда чувства перехлестывали через край. Она рассказывала о мамином поведении, о том, как та ворвалась без стука, о своих переживаниях. Голос то срывался, то затихал почти до шепота.

– А где Стас? – спросила растерянно подруга.

– Рядом, – ответила Маргарита, чувствуя, как его пальцы переплетаются с ее. Его ладонь была теплой и шершавой, такой знакомой и родной.

– Он что, не может тебя успокоить?

В памяти всплыл тот момент в комнате, когда мать ворвалась без стука… «Успокаивал», – мелькнуло в голове, но вслух она только сказала:

– Я спокойна, Насть.

– Кому ты врешь, Рита? – голос подруги дрогнул. – Я же слышу, что это не так!

Она держалась до последнего, сжимая руку Стаса так сильно, что самой становилось больно. Ее ногти впивались в его ладонь, но он не отдергивал руку, принимая эту боль как часть ее переживаний.

Когда звонок закончился, плотина наконец прорвалась. Первая слеза скатилась по щеке, оставив влажный след. Потом вторая, третья… Вскоре она уже не могла сдерживать рыдания, которые сотрясали все ее тело.

Стас не говорил пустых слов утешения. Он просто обнял, давая выплакаться. Его большие руки медленно гладили ее спину через одежду, а губы касались виска – нежно, как будто боясь разбить хрупкое создание. В этом молчаливом утешении было больше понимания, чем в сотне правильных фраз.

Когда он скользнул руками ей под свитер, ее тело вздрогнуло – не от отторжения, а от смеси страха и желания. Она смотрела на него испуганными, по-детски широкими глазами.

– Я себя не узнаю, Стас, – прошептала Маргарита, и в ее голосе звучала растерянность перед собственной внезапно проснувшейся природой. – Раньше я была не такой… а сейчас… господи, ты меня заводишь даже без прикосновений. Одним взглядом. Одним словом. Мыслью о тебе.

– Это же прекрасно, – мягко, без тени осуждения, сказал он, помогая ей стянуть свитер через голову. – Ты просто учишься чувствовать себя по-настоящему живой, без всяких запретов и рамок. Либидо – это не только про физиологию. Оно рождается здесь, – он коснулся ее виска, – в ожидании. Во взгляде. В памяти об ощущениях. В доверии.

– Но меня пугают мои желания… мои мысли… особенно мысли! – она закрыла лицо руками.

Он понимал. Глубоко и профессионально. Как психиатр, видевший подобные реакции. Как сексолог, знавший природу желания. И просто как мужчина, любящий эту женщину.

– Хочешь, мы вместе их разберем? – предложил он тихо, убирая ее руки с лица и заставляя встретиться с его взглядом. – Без суждений. Только факты.

Она еле заметно кивнула, давая согласие не только на разговор, но и на его руководство.

– Но не сейчас, – тихо прошептал он, и его руки скользнули по ее обнаженной спине. – Сейчас я хочу, чтобы ты не думала. Ни о чем. Просто позволь себе чувствовать.

И она позволила. Его прикосновения стали бесконечно нежным, медленным исследованием. Это была не страсть, а диалог, где его пальцы задавали вопросы на языке ласки, а ее тело, постепенно расслабляясь, давало тихие, доверчивые ответы.

Он не вел ее к острым, оглушающим ощущениям, а окружал теплом, создавая безопасное пространство, где не было места прошлой боли и страху быть осужденной. Плач сменился тяжелым, прерывистым дыханием, дрожь отчаяния – трепетом нарастающего, почти болезненного наслаждения.

– Я хочу тебя слышать, – страстно прошептал он ей на ухо, видя, как она вжимается в матрас, подавляя стоны. – Все звуки, что рождаются в тебе. Они принадлежат тебе. И мне. Только нам.

И она не сразу, но позволила себе отпустить контроль, сбросить последние оковы. Она перестала думать о том, что их могут услышать за стеной, и позволила себе издать те сдавленные звуки, которые он чуть приглушал своими поцелуями, но не останавливал.

И в этой бережной, целительной близости, в этом медленном, осознанном ритуале любви, ее тело по-настоящему отпускало напряжение.

Позже, лежа рядом, повернувшись друг к другу, она снова заговорила, ее пальцы трепетно касались его груди.

– Что со мной происходит? Я раньше никогда не снимала стресс сексом. А сейчас… Мое тело словно сорвало с предохранителя. После ссоры, после слез… я так отчаянно хочу тебя.

Он смотрел на нее с безграничной нежностью и ясностью врача, видящего не симптом, а целостную картину.

– У тебя происходит резкая, компенсаторная активация либидо на фоне установления глубокого эмоционального контакта и, как ни парадоксально, чувства безопасности, которое я пытаюсь тебе дать.

Его рука не переставала ласкать ее, медленно поглаживая плечо, скользя по боку, как бы подтверждая: я здесь, я принимаю тебя всю.

– Долгие годы ты подавляла свою сексуальность – стрессом, гиперответственностью, ролью «хорошей девочки» и примерной жены. Сейчас, в кризисе, психологическая защита ослабла, и все вытесненные импульсы вышли на поверхность с утроенной силой. Это не патология, родная. Это здоровая, хоть и бурная реакция психики. Она ищет выход из тупика через единственный доступный ей сейчас язык – язык тела, тактильности, живого контакта.

– Но мне давно не двадцать лет, чтобы впадать в такую… истеричную активность, – смущенно опустила она глаза, чувствуя, как его ладонь скользит по животу, пробуждая ответную волну.

– Психика не знает возраста, – он коснулся ее щеки, а затем его пальцы мягко прошлись по ее губам. – Она пытается восстановить нарушенный годами баланс, наверстать упущенное, отыграть травму. Это этап интеграции – принятия той темной, страстной, «неудобной» части себя, которую ты долго отрицала и запирала в самом дальнем чулане. И такой всплеск после большого периода воздержания и эмоциональной скованности – абсолютная норма.

Его ладонь переместилась на ее бедра, заставляя кожу гореть, а дыхание вновь сбиваться. Каждое прикосновение было и утверждением, и вопросом, и разрешением одновременно.

– Позволь, – прозвучала не просьба, а руководство. – Позволь этому случиться. Всему. Страху. Стыду. Жажде. Всему, что копилось в тебе годами.

Она долго молчала, борясь с собой, сжимая и разжимая пальцы. Наконец, собравшись с духом, взяла его руку и, не сводя с него полных стыда и надежды глаз, опустила ее себе между ног. Это был не просто жест желания. Это была мольба, исповедь и акт глубочайшего доверия.

– Скажи это, – попросил он, его голос стал низким и обволакивающим.

– Я… я хочу еще, – выдохнула она, позволяя себе наконец попросить то, в чем так отчаянно нуждалось ее тело и исцеляющаяся душа.

Его новые прикосновения стали ответом на эту просьбу. В этот раз они были иными – не терапевтичными, а властными, уверенными, знающими дорогу к каждому закоулку ее пробуждавшегося тела. Он не утешал, а требовал ответа, и в этом требовании было спасение от самой себя. Он вел ее через порог стыда и страха, и она следовала за ним, отдаваясь на волю этого странного, целительного шторма. В этом яростном соединении не было места прошлому, не было места материнским упрекам – только животное, всепоглощающее «здесь и сейчас», стиравшее боль и наполнявшее ее до краев новой, незнакомой, всесокрушающей силой. Это было падение в бездну собственных запретных желаний, и он был там, чтобы стать дном, о которое разбиваются все страхи.

Когда волна наконец отступила, оставив после себя лишь тяжелое, ровное дыхание и влажную кожу, Маргарита лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая бешеный стук его сердца, замедлявшийся в унисон с ее собственным.

Стас не говорил ничего. Просто проводил рукой по ее волосам, по спине, бесконечным, успокаивающим жестом. За окном гостиницы все так же падал снег, заметая старый мир, а в номере царила полная, целительная тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Пусть завтра снова начнутся трудные разговоры и непростые решения. Но сейчас, в этой тишине, после этой бури, она обретала нечто более важное – себя. Ту самую, настоящую, без всяких «надо» и «должна». И это было главным исцелением.

Глава 10. Настя

Резкий утренний звонок разорвал тишину гостиничного номера. Маргарита вздрогнула, инстинктивно потянувшись к телефону. На экране – видеовызов от Насти. Она посмотрела на Стаса – он уже бодрствовал, его профессиональный взгляд был ясным и аналитическим. Легкий кивок: «Отвечай».

Экран взорвался энергией. Настя сияла – расширенные зрачки, гиперактивная жестикуляция.

– Я вам не помешала? – ее голос звенел неестественно высоко. – Смотрю, ты еще из постели не выбиралась?

– Я спала, Насть… – осторожно начала она, но подруга уже неслась дальше.

– Ну да, рассказывай! – Настя закатила глаза с преувеличенной театральностью. – Я тебе такого мужика подогнала, можно сказать, оторвала от сердца, а ты спала!

– Насть, он слышит, – попыталась сдержать ее Маргарита.

– Пусть слышит! Стас, ты где там?

Он наклонился в кадр.

– Привет, Настя. Как дела?

– Какого черта она у тебя спала? – проигнорировала вопрос Настя. – Ты что там совсем расслабился? А как же восточные практики? Мне кажется, ей давно пора выйти за рамки миссионерской позиции!

– О, эти практики требуют особой подготовки, – парировал он, играя вдоль профессиональной грани, замечая блеск в глазах Насти и ее вызывающую позу. В голове мелькнула мысль: «Типичная гиперсексуализация маниакальной фазы: речь – ускоренная, ассоциативные скачки, поведение – явная сексуальная провокация, эмоции – лабильные, с быстрыми переходами. Резко обрывать нельзя – может переключиться в агрессивного альтера».

Он намеренно смотрел только в ее глаза, хотя периферийным зрением видел расстегнутую блузку. Настя использовала сексуальность как защиту, когда чувствовала угрозу. Надо играть вдоль, но не поддаваться.

– Ты же знаешь, Маргарита – перфекционистка. Она предпочитает досконально изучить теорию перед практикой.

– Теорию? – Настя фыркнула, пальцы игриво скользили по открытой коже. – Да она у тебя даже базовых техник не освоила!

Стас позволил себе легкую ухмылку.

– Может, поделишься с ней своим… энциклопедическим опытом?

– Думаешь, она готова?

– Эй, вы вообще-то обо мне говорите, – попыталась вернуть разговор в рациональное русло Маргарита. – Мне не нравится твое состояние, – мягко, но твердо сказала больше врач, чем подруга. – Ты не пила?

– Совсем чуть-чуть, – Настя игриво подмигнула, но ее зрачки были слишком широки для «чуть-чуть».

– Ты спала? Тебе нельзя перегружать нервную систему.

– Ээм… Пыталась. Правда. Но тут проблемка нарисовалась… – с преувеличенной таинственностью Настя перевела камеру, показывая спящего на ее кровати начальника.

Маргарита и Стас синхронно напряглись.

– Ты все-таки сдалась? – прямо спросила Маргарита.

– Не дождется! – Настя залилась смехом, слишком громким, слишком нервным. – Но поспать он мне не дал. Я тебе потом расскажу подробности!

Маргарита посмотрела на нее с немым укором и тревогой.

– Да не было у меня ничего с ним! – повторила Настя, видя замешательство подруги.

– Но он явно хочет, чтобы было, – автоматически ответила Маргарита.

Настя лишь ухмыльнулась, многозначительно подняв бровь, и ничего не ответив, перевела разговор на другую тему.

Когда звонок закончился, Маргарита повернулась к Стасу.

– Черт, лишь бы она дел не натворила в этом состоянии! – она на мгновение замолчала, её брови сдвинулись в лёгкой тревоге, но затем выражение лица смягчилось, и она игриво подняла глаза на Стаса:

– А что она там несла про восточные практики?

Его профессиональная маска ещё не успела полностью раствориться, когда он машинально бросил:

– Я потом тебе покажу!

Но затем его взгляд изменился – стал глубоким, тёплым, обещающим. Он медленно, как хищник, свалил ее на постель, наклонился, прижимая к матрасу всем весом своего тела, и губы его искривились в той самой знающей полуулыбке, от которой у неё всегда перехватывало дыхание.

– Или прямо сейчас… Если у тебя найдется время для длительного, очень глубокого погружения в восточную мудрость. Хотя… – он прикоснулся губами к ее ключице, – Востоком, пожалуй, не ограничимся. В Центральной и Западной Азии были не менее… интересные учения.

– Ты хочешь удивить меня Камасутрой? – усмехнулась она, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания, пока его руки уже начинали свой медленный, целеустремленный путь вдоль её бёдер.

– Фу, как банально и примитивно, Маргарита! – он притворно поморщился. – Я знаю кое-что гораздо интереснее.

– И сколько на это потребуется времени, о великий гуру? – голос дрогнул, когда его пальцы скользнули под край её белья, касаясь горячей кожи.

– День. Как минимум.

– Ты шутишь?

– Ни капли.

– Тогда, боюсь, нам придётся отложить этот мастер-класс на более подходящее время, – она сделала вид, что отстраняется, но её тело, выгнувшись навстречу его рукам, явно противоречило этому жалкому жесту. – Давай что-нибудь попроще? Нам через час за детьми ехать.

Стас издал глубокий, преувеличенно-трагический вздох:

– Как скажешь. Только потом не говори, что я тебе не предлагал.

Когда всё закончилось, оставив после себя лишь эхо учащенного дыхания и дрожь в ногах, – Маргарита прижалась лбом к его груди.

– Это и было твоё «попроще»?

– О, – он рассеянно провёл пальцами по её позвоночнику, – это даже не начало прелюдии по восточным стандартам.

Она засмеялась, и в этом смехе было облегчение и удивление. В ее памяти вдруг ярко вспыхнул их самый первый, неловкий разговор о сексе, когда они сидели на веранде его дома в Крыму и пили вино, и Стас пытался развеять миф о своей сексуальной привлекательности, выставляя вперед свой возраст как щит:

– Ты знаешь, что такое секс после 50-ти? – спрашивал он ее тогда, откровенно и безжалостно. – Нет? А я тебе расскажу. Это совсем не та эрекция! Нет той спонтанности, требуется прямая стимуляция, больше времени, чтобы включиться. И сам секс затяжной, потому что ты уже не можешь так быстро кончить. Но больше это про петтинг, оральные ласки, эротический массаж. Часто именно эти практики приносят наибольшее удовольствие, нежели пенетрация.

Он пытался убедить ее – и себя? – в своем возрастном, якобы, сексуальном бессилии, отгородиться профессиональной терминологией. Но прошло уже полгода, и она с каждым разом убеждалась лишь в обратном – в его силе. Да, это не был тот лихорадочный, стремительный секс, что давали ей мужчины в тридцать или сорок. Здесь не было спешки. Но от этого он не был менее интенсивным, менее привлекательным для нее. Даже наоборот. Только с этим мужчиной, с его «особым», «возрастным» секретом, она почувствовала себя по-настоящему желанной, услышанной, прочувствованной до самых потаенных уголков души. Он любил не тело, а всю ее – со всеми шрамами, страхами и пробуждающимися демонами.

Позже, когда они уже одевались, Маргарита поймала себя на мысли, что впервые её не гложет чувство вины перед матерью. Только лёгкая усталость в мышцах и странное ощущение – будто они с Стасом только что провели не просто интимный акт, а какой-то особый ритуал соединения, после которого все проблемы казались решаемыми.

– Готовься, – он шлёпнул её по бедру, прервав поток мыслей. – Через пять минут выезжаем.

В его глазах всё ещё горел тот самый огонь – обещание, что «восточные практики» были лишь отложены, но не отменены.

Глава 11. Утренняя ссора

Машина мягко остановилась у знакомого подъезда. Маргарита задержала руку на дверной ручке, повернувшись к Стасу:

– Подождёшь меня тут? – в её голосе звучала усталая решимость.

– Конечно! – он улыбнулся, но в глазах читалось понимание всей сложности предстоящего разговора.

– Я постараюсь не задерживаться.

Переступив порог родительской квартиры, Маргарита ощутила знакомый запах домашней выпечки, смешанный с ароматом хвои от новогодней ёлки. Это был запах детства, который когда-то успокаивал, а теперь вызывал спазм в горле. Мать стояла в прихожей, как монумент неодобрения, скрестив руки на груди в классической позе обороны и атаки одновременно. Её сжатые в тонкую ниточку губы и холодный, сканирующий взгляд красноречиво говорили о настроении.

– Давай поговорим на кухне, – предложила Маргарита, снимая куртку и стараясь сохранять спокойствие.

– А этот твой где? – мать бросила взгляд в сторону окна, за которым был виден припаркованный автомобиль.

Маргарита глубоко вдохнула. Она прекрасно понимала: дело не в Стасе, а в том, что мать теряла контроль над её жизнью. Привыкшая решать за дочь, она теперь сталкивалась с её самостоятельностью. «Чем меньше я буду оправдываться и доказывать, тем быстрее она поймёт, что методы не работают. Но и делать вид, что ничего не было – воспримет это как слабость».

– Мама, я понимаю, что тебе непривычно видеть меня с другим мужчиной. Но то, как ты вела себя вчера, было неуважительно и ко мне, и к гостю.

– Я уже не имею права на своё мнение? – в голосе матери зазвучали знакомые нотки обиды.

Маргарита сохраняла спокойствие, хотя каждое слово давалось ей с усилием:

– Я не могу запретить тебе иметь своё мнение, но входить без стука и устраивать сцены – недопустимо. Если ты не готова принять мои решения, давай обсудим, как мы можем жить дальше.

Она позволила матери высказаться, терпеливо выслушивая поток упрёков. Но когда прозвучало привычное «Ты меня в могилу сведёшь!», резко прервала:

– Я не хочу ссориться, но моя личная жизнь – только моё дело.

– Какой пример ты показываешь детям? – голос матери стал пронзительным. – Сначала Влада из комнаты выгнала, чтобы с мужчиной остаться, потом вообще ушла с ним посреди ночи!

Маргарита почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Но ответила ровно и чётко, без тени сомнения:

– Мама, я не буду сейчас с тобой спорить. Дети спали, они ничего не видели, и ты сама прекрасно понимаешь, что передёргиваешь факты. Если хочешь поговорить – делай это без истерик и тем более без свидетелей. Ты перешла все границы. Если ты не можешь уважать мои решения – я больше не приеду.

В воздухе повисла тяжёлая тишина. Маргарита осознавала: каждое её слово – как камень, закладывающий фундамент новых отношений. Она больше не была той послушной девочкой, которой можно манипулировать.

«Её слова – всего лишь попытка вызвать во мне чувство вины, – твердила она себе. – Я не бросила детей, а ушла от токсичной ситуации. И мои решения заслуживают уважения».

Внезапно в кухню вбежал Максим. Его лицо было красным от слез, а в широко раскрытых глазах читался настоящий ужас.

– Ма-а-ма! – закричал он, бросаясь к Маргарите и цепляясь за нее. – Ты ушла! Я проснулся, а тебя нет!

Бабушка тут же начала причитать:

– Ну что за нюни! Мальчики не плачут! Ты же мужчина!

От этих слов истерика ребенка только усилилась. Максим буквально завизжал:

– Мама, я не буду больше плакать, только не бросай меня! – его маленькое тело сотрясалось от рыданий.

Маргарита почувствовала, как у нее сжалось сердце. В этот момент в одной точке сошлись все самые сложные эмоции: страх ребенка, ее собственное чувство вины и токсичное поведение бабушки. Нужно было действовать быстро и мудро.

Она крепко обняла сына, давая ему почувствовать безопасность и защиту. Затем аккуратно опустилась на колени, чтобы оказаться с ним на одном уровне, и взяла его маленькие ладошки в свои.

– Я тебя никогда не брошу, – сказала она четко и твердо, глядя ему прямо в глаза. – Никогда. Я же твоя мама, что бы ни случилось. Мы вместе, и я люблю тебя.

Она повторила эти слова не один раз, мягко поглаживая сына по спине, пока его дыхание не начало выравниваться.

– Вот до чего доводит твое поведение! – не унималась бабушка.

Маргарита резко подняла голову:

– Мама, хватит. Сейчас не время для твоих нотаций. Отойди, пожалуйста.

Затем она снова сосредоточилась на Максиме. Важно было переключить его внимание, дать ему почувствовать контроль над ситуацией.

– Давай соберем твои вещи и поедем в путешествие, – предложила она бодрым голосом.

– Ты возьмешь меня с собой? – всхлипывая, спросил Максим.

– Конечно! Я же специально за тобой вернулась!

– Но, когда я проснулся, тебя не было… – в его голосе снова зазвучала тревога.

– Прости, что напугала тебя, – ласково сказала Маргарита, вытирая его слезы. – Я ненадолго вышла, но теперь я здесь. С тобой.

– Ты вообще не думаешь о детях! – продолжала возмущаться мать.

Маргарита резко встала.

– Я уже сказала: мы не будем это обсуждать при них!

Взяв Максима за руку, она увела его в комнату. Теперь важно было полностью переключить его внимание.

– Хочешь, возьмем твоего робота? – спросила она, указывая на любимую игрушку. – Он же любит путешествовать?

Пока Максим полез за игрушкой, Маргарита тихо вздохнула. В этот момент она четко осознавала две важные вещи: Максиму нужно было убедиться, что его не бросят, а матери – что ее дочь больше не поддастся на манипуляции. И с обеими этими задачами, как ей казалось, она справилась.

Глава 12. Ночной энурез

Маргарита наблюдала, как Максим сосредоточенно выбирает игрушки, его руки бережно перебирали каждую вещь. Она поставила дорожную сумку на пол, создав для него ощущение самостоятельности – пусть сам решает, что важно взять. Когда она машинально хотела присесть на край кровати, раздался испуганный крик: