Моя ранимая девочка. Книга вторая. Исцеление любовью

– Два священника и два любовника, хороший набор, – улыбнулся Стас, снова подшучивая.

– Так что это за странное желание обладать тем, кто так недоступен?

– А в чем твое желание?

– Я хочу быть той девушкой, которая соблазнила священника, и той любовницей, что так отчаянно хваталась за поглощающую ее страсть.

– А что в жизни, Насть? Ты когда-нибудь соблазняла священника?

– Была одна такая неудачная попытка, – засмеялась она. – А еще учителей, профессоров, врачей.

– Подожди, врачей?

– Да. Как-то пришла к гинекологу, а там врач, от которого коленки подкашивались. Мы с ним сидим, он что-то спрашивает, а я поплыла уже. И тут он в вашей холодной врачебной манере: «Проходите, раздевайтесь!», а я понимаю, что мне трусы снимать. И он же не просто смотрел, он прикасался! Вот это я попала!

– А Егора ты к кому относишь? – спросил Стас про погибшего мужа Насти.

– Учитель… и любовник. Но это другое. Я любила его, а с другими было просто желание.

– Которое пропадало, только ты их добивалась?

– Да. Но почему?

– Сексуальный комплекс Мессалины.

Стас посмотрел на Маргариту и заговорил уже своим, врачебным, рассудительным тоном:

– Мессалина была женой римского императора, которая славилась своей распутностью. Женщины с этим комплексом считают, что их привлекательность кроется в развратности. Комплекс может проявляться как гиперсексуальность либо являться попыткой самоутвердиться за счет множества партнеров.

– Но она сказала, у нее не было много партнеров, – возразила Маргарита.

– А тут не всегда про секс! Важно именно добиться. Одно понимание, что мужчина готов к сексу, уже даёт временное облегчение. Так отрабатывается детская травма, запуская бесконечный счётчик на мужчин.

– То есть тех, кого она добивалась, было гораздо больше?

– Их было очень много, – подтвердил Стас, глядя куда-то в пространство, будто вспоминая конкретные случаи. – Но она сбегала в самый последний момент, буквально из постели. – Он покачал головой, в его глазах мелькнула смесь профессионального понимания и человеческой жалости. – Представь этот вечный марафон: она тратила невероятные силы на соблазнение, получала вожделенное подтверждение, а затем убегала, оставляя за собой лишь ощущение пустоты и новый виток тревоги.

Маргарита хотела спросить, был ли сам Стас в Настиной «коллекции завоеванных мужчин», но слова застряли в горле. Она не решилась. Вместо этого перевела разговор на то, что гнетуще давило на нее с самого утра – предстоящую поездку к родителям. Одной, без него.

Изначальный план поехать вдвоем рухнул после вчерашнего звонка матери. Тот ледяной, пронизанный осуждением голос, который дал понять: Стас в ее доме – персона нон грата. Стас предлагал заехать, просто забрать детей и уехать, но Маргарита уперлась. Ей нужно было время. Время, чтобы поговорить с родителями, подготовить сыновей. Время, чтобы самой выдохнуть и принять эту новую реальность, где она, мать двоих детей, «внезапно собралась замуж».

Стас метался между желанием настоять, не отпускать ее одну в этот эмоциональный ад, и уважением к ее решению. Он видел, как она сжимается при одном упоминании матери, и ему хотелось стать щитом. Но он понимал – эти стены она должна была строить сама.

В конечном счете, он сдался. Они договорились: Новый год, до которого оставалось три дня, провести каждый в своей семье. А через несколько дней Маргарита с детьми приедет к нему. Знакомства с родителями пока не предвиделось.

– Им нужно время, чтобы тебя принять, – констатировала она с сожалением. – Или… Это уже их выбор, и он не отменяет моего – я хочу быть с тобой. Но сейчас мне важно побыть немного с детьми, понимаешь?

Стас тяжело вздохнул, глядя в окно на мелькающие огни незнакомых городов. Он сжал её руку, и в этом пожатии была вся его тревога, вся его бессильная нежность.

– Понимаю, конечно, – тихо сказал он, поворачиваясь к ней. – Просто знаешь, как я переживаю, что ты там будешь одна… – У него вырвалась короткая, чуть горькая улыбка. Он отпустил её пальцы и провёл рукой по волосам. – Ладно. Договорились. Но ты позвонишь, если что… сразу же?

– Конечно! – она улыбнулась ему, стараясь, чтобы улыбка получилась уверенной, и прижала его ладонь к своей щеке.

Но внутри все сжималось от холодного предчувствия. Она ехала не домой. Она ехала на поле боя.

Глава 3. Возвращение блудной дочери

Следующее утро застало Маргариту у окна. За стеклом проплывали знакомые, почти забытые за полгода уральские пейзажи – бескрайние белые поля, темные острова лесов, припорошенные инеем крыши одноэтажек. Суровый, величественный пейзаж, так не похожий на ласковую курортную картинку Крыма. До Златоуста оставалось два часа, и с каждой минутой внутри нее нарастала тревожная вибрация, смесь предвкушения и страха.

Стоянка – две минуты. Поезд с грохотом замер, выдохнув облако пара на ледяной перрон. Она выскочила, едва успев принять из рук Стаса свой чемодан. Холод ударил в лицо, как пощечина. Легкое крымское пальто мгновенно промерзло, становясь бесполезной тряпкой. Она подняла воротник, судорожно сжала ручку чемодана и быстрым, почти бегущим шагом направилась в спасительное здание вокзала, откуда вызвала такси. Дрожа от холода и внутренней лихорадки, она смотрела в запотевшее стекло машины на знакомые улицы, по которым не ходила полгода. Все было таким же, и все изменилось безвозвратно.

Не успела Маргарита переступить порог родительской квартиры, на нее, словно ураган, налетел Максим с криком «Мама!», в котором смешались и радость, и обида, и тоска всех этих месяцев. Он вцепился в нее так сильно, что она едва удержала равновесие. Сердце сжалось от острой, сладкой боли. Она прижала его к себе, вдыхая знакомый запах детских волос, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы.

С кухни, не спеша, вышла ее мать. Светлана Сергеевна, в свои 59 лет, сохранила ту же строгую, выправку, что и во времена своей работы в гинекологическом отделении – осанку человека, привыкшего нести ответственность за чужие жизни и принимать безапелляционные решения. Ее русые, чуть волнистые волосы, точь-в-точь как у дочери, уже щедро тронула седина, которую она не спешила закрашивать, словно демонстрируя миру не только бремя прожитых лет, но и профессиональный стаж, дававший ей право на особую проницательность. Отставной акушер-гинеколог, она и в собственной квартире осматривала дочь оценивающим, диагносцирующим взглядом, будто та была пациенткой с неутешительным анамнезом. Она не сделала ни шага навстречу, остановившись в дверном проеме, как верховный судья, готовый вынести приговор.

– Ну, здравствуй, дочь, – произнесла она. Фраза прозвучала не как приветствие, а как начало допроса.

– Привет, мама, – подняла на нее взгляд Маргарита, и тут же заметила старшего сына, Влада, который вышел из комнаты.

Он остановился в нескольких шагах, засунув руки в карманы, и произнес сухое, вымученное: «Привет». Но она видела, как дрогнули его ресницы, как он сделал едва заметное движение навстречу и заставил себя остановиться. Его «привет» было не холодностью, а щитом. Щитом, за которым пряталась собственная, подростковая боль и, она надеялась, та же тоска.

Потом они сидели на кухне, за столом, заваленным печеньем и конфетами, которые, казалось, никто не ел. Маргарита пила чай, и Максим без остановки тараторил, выплескивая на нее все накопленные за полгода новости, истории, обиды и восторги. Она слушала, кивала, улыбалась, и каждый его смех отзывался в ней эхом собственного невыплаканного горя.

– Что ж ты одна приехала? – голос матери прозвучал, как нож, разрезающий эту хрупкую идиллию. – Познакомила бы нас со своим… – она не договорила, но слово «любовник» повисло в воздухе тяжелым и постыдным.

– Мам, давай не при детях? – тихо, но твердо парировала Маргарита, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Ей снова стало жарко, как вчера от звонка Насти. Такое же чувство вторжения, такой же стыд.

– Мам, а помнишь, ты мне сказала рисовать тебе письма? – перебил Максим, не обращая внимания на напряжение между взрослыми. Детский эгоцентризм был спасением. – Хочешь, покажу?

– Конечно, дорогой! – она ответила с такой готовностью, словно он предлагал ей величайшее сокровище.

Он радостно сорвался с места и умчался в комнату. Маргарита перевела взгляд на старшего сына. Он сидел, сгорбившись, и молча крутил в руках свой телефон, но экран был темным. Она осторожно, будто боясь спугнуть, положила свою ладонь поверх его руки. Он не отдернул ее.

– Я по тебе скучала, – сказала она, и ее голос дрогнул, выдав всю накопленную нежность и боль.

Он медленно поднял на нее глаза. В них плескалось море противоречивых чувств: обида, любовь, желание приблизиться и страх снова обжечься.

– Я тоже, – тихо, почти неслышно, ответил он. И для нее это прозвучало громче любого крика. Она знала – он не такой, как младший. Он не умел и не хотел выставлять чувства напоказ. Но они были. Глубоко внутри, под слоями подростковой брони.

– Так что ты решила? – не унималась мать, вернувшись к атаке. Ее взгляд был жестким, испытующим. – Останешься там, в своем Крыму?

– Да, – ответила Маргарита, и в этом слове не было ни капли сомнения.

– А дети? – последовал удар ниже пояса.

В этот момент в кухню ворвался Максим с папкой рисунков.

– Смотри! – и он принялся листать их, один за другим, оживленно рассказывая историю каждого штриха, каждого цвета. Вопрос о детях так и повис в воздухе – острый, нерешенный, отравляющий атмосферу.

Но Маргарита и не собиралась отвечать на него. Не здесь. Не сейчас. И уж точно не матери, чье мнение всегда было окрашено в цвета контроля и осуждения.

Она смотрела на рисунки сына, кивала, улыбалась, а сама думала о другом. Она должна была обсудить это с ними. Только с ними. Максим, возможно, был еще мал для серьезного выбора, но его чувства, его страх или радость – все это имело значение. А Влад… Влад имел полное право сам решать свою судьбу. Жить с отцом, в стенах привычного, пусть и холодного теперь, мира? Или рискнуть и поехать с ней, в неизвестность Крыма, к чужому мужчине?

И она знала – какой бы выбор он ни сделал, она будет вынуждена принять его. Даже если этот выбор разобьет ей сердце. Потому что настоящая любовь начинается с права другого на собственный путь.

Глава 4. Папа

Ключ щёлкнул в замке ровно в восемнадцать тридцать, как по расписанию. В дверях возник Николай Александрович – высокий, чуть сутулый, с лицом, на котором за долгие годы работы в скорой помощи отпечаталось вечное спокойствие человека, видавшего чужие кризисы и теперь ценившего тишину как величайшую роскошь. Снег тихо осыпался с плеч его тёмной куртки на пол в прихожей.

– Здравствуй, Коля, – произнесла Светлана Сергеевна из кухни, не вставая из-за стола. Её голос прозвучал ровно, но в нём слышалось ожидание.

Маргарита, вышедшая к порогу, замерла. Вид отца вызвал такую волну ностальгии и незащищённости, что она, не раздумывая, сделала шаг вперед и обняла его, крепко, по-детски прижавшись щекой к его плечу. Ей это было нужно до физической боли – ощутить ту самую, всегда недосягаемую, мифическую защиту.

Николай Александрович на мгновение застыл, затем его большая, тяжёлая ладонь мягко легла ей на спину, согревая. Жест был красноречивее любых слов. Для него это было равноценно долгой исповеди в любви.

– Привет, папа, – прошептала она, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.

– Привет, Риточка, – его голос был низким, немного хриплым от усталости, но в нём слышалось тёплое, сокровенное понимание. Он аккуратно разулся, прошёл на кухню, по пути положив руку на плечо Владу, который молча наблюдал за происходящим.

Он сел на своё привычное место во главе стола, но это было формальностью. Настоящим главой здесь всегда была Светлана Сергеевна. Она тут же поставила перед ним тарелку с дымящимся супом, будто её жизнь зависела от того, насколько горячей будет его еда.

Начался неспешный ужин. Максим пытался рассказать все новости, но атмосфера за столом изменилась. Появилось напряжение, исходившее от Светланы Сергеевны. Она ждала момента. И дождалась.

– Ну, Коля, – начала она, откладывая ложку. Её голос приобрёл ту сладковатую, ядовитую нотку, которую Маргарита узнавала с детства. – Наша дочь решила остаться в Крыму. Со своим Стасом. Детей, видимо, тоже туда заберёт.

Маргарита почувствовала, как по телу разливается ледяная волна. «При детях. Она снова при детях».

– Мам, – попыталась она остановить её, но та лишь бросила на неё короткий взгляд.

– Я что, не права? – Светлана Сергеевна повысила голос, обращаясь уже ко всем. – У неё семья, муж, который готов всё простить, принять назад! Нормальный, обеспеченный человек, отец её детей! А она бросает всё ради какого-то… – она снова запнулась, не решаясь высказаться при внуках, – …психиатра! – она повернулась к мужу, ища поддержки. – Ну, ты хоть ей скажи! Объясни, что она с ума сошла, раз от хорошей жизни бежит!

Николай Александрович медленно жевал. Он не поднимал глаз от тарелки, его лицо было невозмутимым, как маска врача на сложной операции.

– Ей виднее, – наконец, тихо и обезоруживающе произнёс он.

В кухне повисла гробовая тишина. Светлана Сергеевна аж подбородок приподняла от изумления. Это была не просто нейтральная позиция. Это был акт тихого неповиновения, молчаливой поддержки дочери.

– Что «виднее»? – фыркнула она, её щёки залились румянцем. – Что ей может быть виднее? Ему лет сколько знаешь? Он же, поди, наш ровесник!

Маргарита сжала под столом кулаки. Удар был точен и болезнен. Она и сама понимала эту психологическую связь: её всегда тянуло к тем, в ком она подсознательно искала ту самую недосягаемую отцовскую защиту и безусловное принятие, которые Николай Александрович всегда давал ей молча, но никогда – открыто. Её бывший муж, властный и решительный, поначалу казался ей такой скалой. А теперь Стас – мудрый, заботливый, способный быть опорой. И в этом не было ничего плохого, пока кто-то не вскрывал этот механизм с таким презрением.

– Мам, давай прекратим этот цирк, – сквозь зубы проговорила Маргарита, глядя на мать. – Тебя слушают дети.

Влад растерянно смотрел на всех, застыв с ложкой в руке, не решаясь ни уйти, ни остаться. А Максим, напуганный нарастающим напряжением, вскочил со своего стула и прижался к Маргарите, обхватив ее за талию, как когда-то в детстве, ища спасения от взрослых криков. Она тоже его обняла, прикрыв собой, и тихо, почти шепотом, спросила:

– Хочешь, уйдём?

Он лишь кивнул, уткнувшись ей в грудь. Маргарита в последний раз посмотрела на отца, который снова ушёл в себя, в созерцание узора на скатерти. Он был как скала, да. Но скала, уходящая вглубь вод, а не возвышающаяся над бушующим океаном. Он не мог дать ей той открытой, громкой поддержки, в которой она отчаянно нуждалась, не развязав при этом тотальную войну. Он всегда выбирал мир. Тихий, комфортный для всех, кроме неё, вечной девочки, ждущей отцовской защиты.

– Хороший человек Стас, – вдруг, ни к кому конкретно не обращаясь, тихо, словно размышляя вслух, произнёс он. – А возраст… – он медленно, тяжело перевёл взгляд на дочь, и в его глазах мелькнула тень чего-то похожего на вину, – …что уж тут поделаешь? Не мы такие, а жизнь такая.

Светлана Сергеевна с силой хлопнула ладонью по столу, так что задребезжала посуда. Она встала и с грохотом принялась собирать со стола тарелки, демонстративно, с театральным пафосом.

Маргарита, уже уводя детей из кухни, на прощание обернулась и встретилась взглядом с отцом. Всего на секунду. И в его усталых, мудрых глазах она прочитала всё, что он так и не смог сказать вслух: «Я тебя понимаю. Я на твоей стороне. Прости, что не могу сказать этого громко».

Этого всегда было достаточно, чтобы не сломаться. Но всегда – слишком мало, чтобы чувствовать себя по-настоящему защищённой. И поэтому она всю жизнь искала эту защиту в других. Во взрослых, сильных мужчинах, которые не боялись бы говорить то, что чувствуют, и открыто быть на её стороне.

Глава 5. Цифровой мир

Ночь Маргарита провела, засыпая и просыпаясь в обнимку с Максимом, который вцепился в ее руку, словно боялся, что она испарится к утру. Его детский, слегка сладковатый запах, смешанный с ароматом постиранного постельного белья, был единственным успокоительным в этом доме, наполненном призраками ее прошлого. Она уснула раньше него, сраженная эмоциональной бурей предыдущего дня, и проснулась с ощущением тяжести на душе, будто всю ночь на груди лежал камень.

С утра в доме царила предпраздничная суета, тщательно режиссируемая Светланой Сергеевной. Мать металась по кухне, ее движения были резкими, отточенными, а лицо выражало сосредоточенную жертвенность. Отец, получив срочный список, молча исчез в зимней мгле за продуктами. Влад, мастерски избегая домашних дел, ушел гулять с друзьями, бросив на прощание короткое «вернусь к двенадцати». Его уход был тактическим отступлением с поля боя.

Маргарита, проспавшая до обеда, не без молчаливого упрека матери была сослана «заниматься сыном», который «и так долго ждал». Она, достав из шкафа свою теплую уральскую одежду, решила с ним прогуляться. Они вернулись после заката, когда на город опустилась густая, почти осязаемая вечерняя тьма.

Снимая пуховик в прихожей, Маргарита обратилась к Максиму:

– Зайка, давай ты пойдешь в комнату поиграешь, а маме нужно сделать важный звонок? Я быстро, ладно?

– А ты не уйдешь? – в его глазах вспыхнула знакомая, щемящая тревога. Этот вопрос был не про звонок, а про Крым, про ее жизнь, которая теперь была отделена от него сотнями километров.

– Нет, родной. Я буду в комнате Влада. А потом вернусь, и мы вместе повесим на елку те игрушки, что я привезла. Хорошо?

– Только не долго, – сдавленно согласился он, и его доверчивость резанула ее острее любого упрека.

Маргарита поцеловала его в макушку и ушла в свою бывшую комнату, которая теперь пахла подростковым бунтом и тоской: на столе в хаотичном порядке валялись наушники, тетради, книги, а на полке строгим строем выстроились трофеи – медали с соревнований по волейболу, немые свидетели его другой, нормальной жизни, где мама была рядом. Маргарита прикрыла за собой дверь, села на край застеленной кровати и провела ладонью по покрывалу, будто стирая невидимую пыль прошлого.

Она набрала Стаса. На экране его лицо появилось почти сразу – он ждал. Лоб в мелких морщинках, седина на висках, которая сейчас казалась не признаком возраста, а отметкой прожитой мудрости. Его теплые глаза смотрели на нее так, будто видели не только ее усталое лицо, но и все, что скрывалось за ним – весь накопленный за день яд.

– Привет! – устало произнесла она, и он уловил эту ноту с первого звука.

– Привет! – улыбнулся он, но улыбка не добралась до глаз, и уголки губ тут же дрогнули, сменив веселье на легкую, профессиональную тревогу. – Мама?

Маргарита тяжело вздохнула, будто этот вздох тянул за собой все невысказанное унижение и гнев, и кивнула.

– Она делает все, чтобы поставить меня в неудобное положение.

Голос ее звучал сдавленно, как будто мать до сих пор стояла за спиной, дыша ей в затылок и диктуя каждый слог.

Стас приблизился к камере, и его голос стал игривым, нарочито легким шепотом, их общим секретным кодом:

– Я бы тоже не против сейчас поставить тебя в неудобное положение… В самое эротически неудобное…

– Стас! – Она зажмурилась, словно его шутка была слишком ярким, неуместным светом после полумрака ее мыслей. – Сейчас не до твоих шуток, правда. Я не в настроении.

Он откинулся назад, поднял руку в мнимой сдаче, но взгляд стал серьезным, диагносцирующим.

– Прости. Хочешь поговорить об этом?

Маргарита отвернулась, глядя в окно, где за стеклом мерцали гирлянды соседского дома – чужое, далекое празднество.

– Не хочу портить тебе праздник.

«Но он уже испорчен», – пронеслось у нее в голове. В ушах стоял мамин голос, как заезженная виниловая пластинка с ядом: «Да он тебе в отцы годится! Ты вообще в своем уме? Спать с начальником – это ж позор на всю больницу!» А потом – жестче, с той ядовитой, слащавой интонацией, от которой сжимался живот: «Володя хоть родной отец детям, не чужой. А этот… старый Казанова».

Хотелось крикнуть, что мать не понимает. Что Стас – единственный, кто видит не ее провалы, а ее боль. Что возраст – просто цифра в паспорте, за которой скрывается целая вселенная. Но слова застревали в горле колючим, беззвучным комом.

Стас помолчал пару секунд, его взгляд стал мягким, но в уголках глаз залегли глубокие тени. Он медленно провел рукой по подбородку, будто проверяя, не забыл ли побриться, и наклонился ближе к экрану.

– Маргаритка, – его голос звучал тихо, но с той невероятной внутренней силой, что заставляла верить. – Ты знаешь, я могу пережить, что твоя мама считает меня старым козлом. Мне плевать, что думают другие. Но…

Он сделал паузу, его пальцы сжались в кулак, потом разжались – медленный, контролируемый выдох.

– Но я не переживу, если ты сама в этом усомнишься. Если ее слова поселятся у тебя здесь. – Он прикоснулся кончиками пальцев к своему виску. – Поэтому давай не будем делать вид, что это просто испорченный праздник. Это – фронт. И мы на нем вместе. Говори. Кричи. Ругайся матом. Но не замыкайся. Не уходи в ту тихую крепость, из которой я с таким трудом тебя выманил.

– Как бы мне сейчас хотелось, чтобы ты был рядом, – вырвалось у нее, и голос сорвался в шепот. – Почувствовать тебя физически. Услышать твое дыхание. А не этот цифровой эфир.

Стас прикрыл глаза на мгновение, и в уголках его губ пробежала теплая, чуть грустная улыбка.

– Я бы обнял тебя так, что все твои страхи прошли бы, – сказал он тихо, и голос его стал низким, обволакивающим, почти осязаемым. – Провел бы рукой по твоей спине, вот так… – Он медленно, почти с материальной нежностью, провел пальцами по экрану, будто действительно касался ее, стирая напряжение с каждого позвонка. – Чувствуешь?

Он помолчал, давая ей представить это, погрузиться в иллюзию.

– А потом бы просто держал. Пока ты не перестанешь дрожать. Пока не убедишься, что я никуда не денусь. Даже если твоя мама завтра приклеит мне на спину табличку «старый развратник».

Глаза его блеснули озорным огоньком, но в них не было насмешки – только твердое, как скала, обещание.

– Но раз уж я не могу быть там… – Он наклонился ближе к камере, будто хотел прошептать прямо в ухо, чтобы только она одна услышала. – Придется тебе самой представить, как я целую тебя. Вот здесь. – Он прикоснулся пальцем к своим губам, а потом снова к экрану. – Чувствуешь?

Маргарита смущенно улыбнулась, а он продолжил, его голос стал бархатным, гипнотизирующим:

– Это не то же самое, но… держись за это, ладно? За этот образ. За это ощущение. Скоро я смогу сделать это по-настоящему.

В этот момент дверь резко распахнулась.

– Рита, тебя не было полгода, и ты снова не с нами! – Мать стояла на пороге, заложив рука за руку. Ее глаза горели не просто обидой, а торжествующей правотой.

– Мам, – резко, с придыханием выдохнула Маргарита, отодвигая телефон, – давай ты будешь стучать? У меня разговор.

– Можно было хоть в этот день побыть с семьей нормально! – бросила та, окинув ее уничтожающим взглядом, и, развернувшись, громко, с театральным пафосом хлопнула дверью.

Тишина в комнате повисла тяжелым, удушающим одеялом. Маргарита сглотнула.

– Родная… – Стас нахмурился, все его игривое настроение испарилось без следа. – Слушай, я могу приехать. Сейчас.

– Что? Нет, – она резко встряхнула головой, прочищая горло. – Дорога сложная, ночь на носу, ехать далеко… Это безумие.

– Но если тебе тяжело…

– Ты что, по гололеду через серпантин поедешь ночью? – Она попыталась улыбнуться, но получилось криво, болезненно. – Нет уж, лучше оставайся там. Я справлюсь.

Стас вздохнул, и в этом вздохе было столько бессилия и любви, что у нее снова сжалось сердце.

– Тогда хотя бы запомни: где бы ты ни была – я держу тебя. Понимаешь? Мои руки тебя не отпустят.

Маргарита кивнула, губы ее дрогнули, и она с трудом сдержала подступающие слезы.

– Понимаю.

Они закончили разговор тихим, надтреснутым «Я люблю тебя». Эхо этих слов еще витало в воздухе, когда она, сделав глубокий, выравнивающий вдох, набрала Настю. Ей нужен был другой тон, другая энергия. Подруга ответила почти сразу, и ее голос, звонкий и беззаботный, как удар хрустального колокольчика, сразу напомнил Маргарите о крымском солнце, о соленом ветре и свободе.

– Привет, дорогая! – Настя говорила так, будто улыбалась во весь рот, и в ее интонации плясали маниакальные чертики.