Танька, Тигер и сокровища

И вправду, в тусклом свете волшебного кольца перед Мышильдом, Гавриком и Тигером высилась огромная кошка. Они понимали, что это Танька или госпожа Танька, но для мышей она была намного страшнее Тигера, наверное, даже страшнее льва, они просто тряслись от страха. А Тигер — он вообще ничего не понимал, только открывал и закрывал рот, а лапами все показывал что-то ужасно большое.

— Ничего не ужасно! — мурлыкнула Танька как можно нежнее, чтобы всех успокоить. Но от ее голоса Мышильд упал в обморок, Гаврика сдуло куда-то под тележку, а Тигер, он лапами голову закрыл, чтобы ее не раздавило.

«Чего пугаться?» — Танька пожала огромными плечами, а лапами передними нащупала стенки справа и слева, каменные. Танька хорошенько в них уперлась, напрягла все свои силы и попробовала раздвинуть их. Но каменные стенки только скрипнули чуть, но никуда не раздвинулись.

«Ладно!» — сказал Танька на всякий случай не вслух. Она двумя огромными лапами уперлась в левую стенку и попробовала ее сдвинуть. Левая стенка громко скрипнула, но тоже если и сдвинулась, то на какую-то малость, на миллиметрик или на половинку.

Потом Танька попробовала правую стенку отодвинуть. Мышильд к тому времени уже пришел в себя, сидел на полу и тяжело дышал, Гаврик выполз из-под тележки и, раскрыв рот, наблюдал, как огромная госпожа Танька борется с каменными стенками. А Тигер все держал лапы над головой, но из-под них подглядывал — тоже смотрел, как Танька со стенками борется. Пока не очень удачно, правая стенка тоже не поддавалась.

— Ладно! — прошептала Танька чуть слышно и стала заниматься акробатикой: задними лапами уперлась в левую стенку, а передними — в правую. Она повисла над каменным полом, над тележкой, Мышильдом, Гавриком, Тигером, сама заскрипела зубами, когти ее тоже заскрипели, пытаясь покрепче зацепиться за камни. И стенки заскрипели, их еще никогда с такой силищей не толкали. Они держались, сколько могли, но потом поехали: правая — направо, а левая — налево. Между ними образовалась щель. Танька собрала последние силы, стенки скрипели, когти скрипели, мыши выглядывали из-за колес, Тигер выглядывал из-под лап над головой. А щель, казалось, тоже скрипела и становилась все шире и шире.

— Госпожа Танька! Ну, миленькая, не еще чуть-чуть! Ну еще чуть-чуть! — заголосил Гаврик. — Ой, тетенька Танька, ну уже почти получилось, мы скоро выберемся отсюдова! Ну миленькая, ну госпожа Танька, на давайте, уже щель большая.

И с этими словами Гаврика стенки наконец разъехались в разные стороны и ровно стали, как и раньше стояли — ровно вдоль длинной подземной стены.

Глава 8

— А вот и испугался! Как маленький!

— Ничего не испугался, только за тебя боялся, что разорвет тебя от силищи такой. Или что навсегда такой останешься — как жирафа мохнатая.

— Сам ты жирафа мохнатая.

Танька и Тигер лежали на палубе нефа «Неф Бобр» и тихо подкалывали друг друга, не зло. А еще Тигер Таньке пятки щекотал хвостом, а Танька Тигера за усы дергала. А неф — это такой корабль, такие по Средиземному морю раньше ходили. Солнышко светило прямо в глаза, вокруг бегали и хлопотали бобры в полосатых тельняшках и кожаных штанах. И еще — в кожаных кепках, надвинутых на глаза. Бобры были очень деловые, все время что-то делали. То корабль драили от носа до кормы, то обшивку на бортах меняли, выгрызали листы из толстых досок, то паруса ставили, тянули за веревки и дружно выдыхали: «Нава-лись! Нава-лись!» А главный бобер по имени Бобсман со свистком в зубах подсвистывал в такт: «Фьи-фьють! Нава-лись! Фьи-фьють!» И паруса, как живые, то сворачивались, чтоб не ловить ветер плохо, то разворачивались, чтобы ловить хорошо. Ветер наполнял паруса так, что мачта гнулась и скрипела, и гнал «Неф Бобр» на запад Средиземного моря по пенистым волнам.

Когда корабль падал носом на волны, над палубой рассыпались мелкие брызги, Танька и Тигер жмурили глаза и ловили на язык соленые свежие капли. А под ними в каюте в душном воздухе стоял стол, на столе стоял Мышильд и яростно тыкал когтистым пальцем в карту из книги «Сокровища Средиземного моря». Они с колдуном уже третий день спорили, спорили — так, что, возможно, подрались бы, но Мышильд был очень маленький, а колдун — с горбом на спине, а еще они были старенькие оба, так что драться им совсем было не к лицу, да и не хотелось. Но сказать обидное слово очень даже хотелось.

— Ты, Мышильд, хоть и триста лет живешь, а ума не набрался. Ни капли. Гаврик — и тот в сто раз умнее тебя.

От этих слов Гаврик, которому жуть как надоели два старика, пискнул и залез под другую карту — спать.

— А вы, господин Иеронимус, — сам дурак! И, наверное, — глухой, раз меня не слышите.

Мышильд от злости сел на карту и только дергал носом, ничего не хотел говорить, понимал, что надо остыть и помириться, а не то они с колдуном не на шутку разругаются, и тогда все пропало: не будет никаких сокровищ, никаких кораблей, мышиный народ голодным останется, и вообще все будет плохо. Ведь это колдун все сделал, буквально за два дня. Впрочем, не будем слишком торопиться, дело было так:

***

После того как Танька стены в подземелье раздвинула, пришлось еще два часа стоять, не двигаться: Танька была такая огромная, что не пролезала в подземный ход, который через сто шагов почему-то стал узким, даже Тигер с повозкой еле-еле в него пролезал. А огромная Танька — нет, не могла. Но колдовские силы ее покидали потихоньку, Танька становилась меньше, меньше, а когда стала размером с Тигера, выдохнула и сказала, что можно двигаться дальше. До этого — молчала, видно, боялась, что останется огромной королевской кошкой, только подземной. Или что все поедут к колдуну, а ей придется в голодный дворец возвращаться. Но теперь тревога прошла, Танька опять стала прежней или, как заявил Мышильд с глубоким поклоном: «Вы теперь, госпожа Танька, стали лучше прежней, безумно красивой, самой красивой королевской кошкой на свете!»

К вечеру они уже были у колдуна. Сгорбленный Иеронимус встретил их у подземного хода во дворце своего короля, а потом другим подземным ходом провел к себе в дом. Колдун шаркал и тяжело опирался на палку-чесалку — во время прогулок она превращалась в палку-трость. Дом его был очень старый, скрипучий — под стать хозяину. Но в скрипучем доме для мышей нашлись крупа и сыр, а для Таньки с Тигером полоски вяленого мяса. И молоко — для всех.

И когда Гаврик вытер молочные капли с молодых усов и сказал: «Хорошо-то как, мать моя мышь серая!», лишь тогда Мышильд с разрешения Таньки и Тигера торжественно вручил колдуну книжку про сокровища на дне Средиземного моря. Колдун понимал, что гости приехали не просто так, но сначала угостил, по всем правилам, после долгой дороги. Он, конечно, ждал чего-то необычного. Но книгу, напечатанную через несколько веков, да еще подаренную жителем далекой планеты, — такого даже все видавший Иеронимус не ожидал.

— Оченно интересно, оченно интере… — приговаривал горбатый колдун, перелистывая невиданно тонкую и белую бумагу. — Оченно интересно, оченно интере… — приговаривал он, найдя в конце книги небольшой коробок, в котором притаилась карта.

Мышильд и Гаврик от нетерпения приплясывали рядом — на столе. А Танька и Тигер сидели на стульях и урчали сытыми животиками. Им уже жутко надоела лесная дичь, хотелось чего-нибудь приготовленного руками, вкусного. И молока тоже хотелось. До ужина хотелось, а теперь нет, они все получили и теперь улыбались блаженно, лениво закрывая и открывая глаза — вот-вот заснут.

А Мышильд и Гаврик, напротив, даже забыли, что сегодня наконец поели как нормальные мыши. И пока колдун разворачивал карту, они переворачивали страницу за страницей, и бегали по листам бумаги, чтобы прочесть французские слова и буквы.

— Ничего не понимаю! — Мышильд задергал носом. — Это не франкский язык, это какой-то неприлично странный язык. Будто не франк сию книгу писал, а аглинец какой, все слова аглицкие кроме франкских. И все непонятные! Вот здесь такое: «Зайдите на сайт…» Бред какой-то, сайт это по-аглицки — «место». «Зайдите на место», получается. «Скачайте приложение…» Ну, вообще голову уронили. Как можно скачать приложение? Или вот: «Наш канал уже набрал большее 10 миллионов подписчиков…» Ничего не понимаю!

— Дяденька Мышильд! — Гаврик вежливо постучал в спину Мышильда, как в дверь.

— Чего тебе?

— Вы же сами говорили, что это книга из будущего, ее непонятно в каком веке писали. Значит, в этом веке люди стали по-другому говорить. Но это неважно…

— А что важно? — Мышильд смотрел на мышонка недобро.

— А важно, дяденька Мышильд, что мы все равно можем прочесть книжку и понять, где сокровища на дне моря лежат. Вот это главное, все остальное — пустяки!

В комнате повисла пауза, долгая.

— Хммм! Разумный малыш! — проскрипел колдун, — Где такого откопал?

Но Мышильд продолжал ворчать и переворачивать страницы.

Танька и Тигер уже давно нашли уютный уголок, где было тепло, но не жарко, где пол был почти чистый и гладкий, и сопели тихонько после всех волнений дня, только вздрагивали порой: Таньке снилось, как она раздвигает стены, а сил ей не хватает, а Тигеру снилось, что Танька стала больше него в восемь раз и вот-вот прибьет его одной лапой…

Тигер с Танькой вздрагивали все сильнее, сильнее. А Мышильд и Иеронимус все ворчали и ругались тихонько, листали книгу, искали в ней внятное направление — куда направиться, чтобы точно найти затонувшие сокровища.

— Мышильд! Ну подумай своей головой, если она у тебя есть, а чем я лично очень сомневаюсь сегодня! — насмешливо скрипел колдун, — Ты уже все решил, уже отправился к острову Форментера, уже поднял золото гишпанского галеона. Еще бы понять, что сие значит? Какой такой галеон? Никто такого слова не слышал.

— Да и не надо слово слышать, и так понятно — это корабль такой. Гишспанский корабль, вез много золота. А потом что-то случилось, и затонул сей галеон в двух милях от острова Форментера, дурья твоя башка, колдун-недоучка! — Мышильд так злился, что зубы скалил, как собака.

— Ага! Это у меня дурья башка! Зато она у меня есть, Мышильд! А у тебя, Мышиное Величество, ее давно откусили, мозг вынули и обратно пришили…

Мышильд продолжал показывать длинные зубы, но бесстрашный колдун продолжал:

— Ты почитай, вот здесь, франкским по белому написано, когда твой галеон затонул.

— Да не мой галеон — гишпанский! — клокотал Мышильд.

— Да неважно! Ты читать умеешь? Мышиная башка!

Мышильд склонился над строчками и прочел вслух: «Затонул 5 декабря 1745 года».

— Ну что, понял?

— Что понял?

— Господи и падшие ангелы, дайте мне силы! — колдун воздел руки к потолку. — Еще раз читай вслух!

— Затонул 5 декабря 1745 года… — снова прочел Мышильд. Он уже не так злился, чувствовал, что колдун его огорошит скоро.

— Какого года? — загремел колдун.

— 1745-го.

— Какого? Говори!

— От Рождества Христова! — пробормотал Мышильд почти робко.

— Ну! Понял?

— Что понял?

Колдун снова воздел руки и сел в кресло, обхватил лохматую голову сухими руками. Мышильд хлопал глазами, но голову не стал обхватывать. Тигер во сне дернулся и застонал: «Не бей! Пригожусь!» Тишина повисла. Но тут очень кстати из-под карты вылез сонный Гаврик.

— Дяденька Мышильд! Дяденька колдун говорит, что 1745 год от Рождества Христова еще не наступил, и еще не скоро наступит. И галеон гишпанский не успел еще затонуть. А коли мы отправимся к острову Форментера, то ничего тама не найдем. Нету там гишпанского золота, не затонуло оно. Вот.

Мышильд сел на страницу и обиженно хлопал глазами.

— Понял? — колдун уже не гремел, мягче стал, не хотел Мышильда до конца обижать. — Не сделали его, галеон твой, сосна еще не выросла, из которой его потом сделают. Или… (колдун задумался) может, и выросла сосна, но она маленькая еще, не корабельная ни разу.

Колдун еще раз задумался, но потом вскочил с кресел и зашагал по комнате, стукая палкой-чесалкой.

— Но все это пустяки неважные: сосна выросла или не выросла. Нам спокойно надо книгу сию прочесть от корочки до корочки, выбрать место такое, чтобы точно знать — есть там корабль с золотом на дне морском! А уж опосля уж думать будем, как туда добираться, как золото на дне морском искать.

Мышильд продолжал сидеть и дышать глубоко, ни словечка вымолвить не мог. Но тут Гаврик снова пришел на помощь:

— Дяденька колдун, нельзя нам от корочки до корки читать. И думать долго нельзя.

— Ишь, пострел! Чего ж это — нельзя? Думать разучились?

— А потому, дяденька колдун, что нас мыши голодные ждут не дождутся. Они уж давно голодают. И мамка моя тама, и сеструшки. Да и весь наш народ, братия и сестры серые мыши.

Гаврик запнулся под строгим взглядом, колдун неласково глядел, да и вообще не любил, когда ему перечили. Но Гаврик был смелый мышонок, возможно, потому что ум у него был смелый и быстрый.

— Дяденька колдун, не извольте гневаться, я всю правду говорю. Мы уже почитай месяца три досыта не если. Так, травиночкой какой перебиваемся. Во всем дворце нашем королевском никакой еды не осталось. Вон госпожа Танька и господин Тигер — они тоже своих спасать решились, потому и отправились к вам сюда в королевство соседское по подземному ходу. Им надобно Принцессу накормить, и Королеву. Король — он сам себя прокормит, на охоту кажный день ходит, да на всех еды не хватать. Отощали они там, люди королевские. Им тоже спасение надобно. Потому и спешим мы так. А думать-то мы умеем, не сумневайтесь здесь, хорошо умеем думать мы, вот.

Гаврик опустил голову. А колдун, хоть и буркнул «Поспешишь — насмешишь!», но оттаял, уже по-доброму на Мышильда смотрел.

— Чего ж ты мне сразу не сказал, старый мышь?

Мышильд развел ручками, покрутил волшебный перстень на пальце, но ничего не ответил: выдохся он, да и колдуном ссориться не хотел.

— Ладно! — колдун стукнул чесалкой в пол, — Давай быстро книжку тогда перелистнем, посмотрим, может и найдем чего быстро. Только за галеоны гишпанские не хватайся.

Мышильд уже не слушал старого ворчуна. Он быстро начал листать от самого начала. Бегал по страницам, Гаврик рядом с ним. А колдун сверху лампой светил и командовал: «Здесь замри! Читай давай!» И Гаврик с Мышильдом быстро по очереди бубнили про корабли, что в разных местах большого Средиземного моря были потоплены и груз драгоценный на борту держали.

Глава 9

IX

Утром, когда Тигер только начал тереть глаза, а Танька села умываться, мыши уже спали прямо на книжных листах, сон их сморил под утро. А колдун — не спал, чесал голову, спину и смотрел-просматривал записи, мыши ему всю ночь читали, а он записывал. Смотрел, просматривал, потом резко отодвинул листы.

— Господин Тигер и госпожа Танька, извольте милостиво, проводите меня к бобрам.

Танька перестала умываться, а Тигер — тереть глаза.

— К кому?

— К бобрам.

— Это куда?

— Это на Речку.

— На какую речку?

— Она так и называется — речка Речка.

— А зачем?

Колдун не ответил, он уже закрутил в голове какой-то хитрый план и потому быстро выдал гостям немного мяса и большую тарелку молока — на двоих. И пока они жевали и запивали, Иеронимус ходил по комнате, стучал чесалкой — спешил в дорогу.

— Вы ж, господин Иеронимус, всю ночь не спали? — Тигер едва поспевал за колдуном, когда тот вышел из дома, но не свернул на улицу, а опять спустился в подземелье.

— Ну и что?

— Так… люди и звери обычно спят по ночам! — Танька тоже едва поспевала.

— Не знаю, — буркнул колдун, — я уж лет двести не сплю, а что было раньше — не помню.

— А зачем мы опять в подземелье, если нам на Речку надо?

— Это такая хитрая речка, она то на землю выходит, то под землю спускается, в пещеры. Под землей до бобров быстрее будет.

— А зачем нам бобры?

Колдун шагал почти молодой походкой, палка-чесалка в воздухе мелькала. На какие-то вопросы от отвечал, а на какие-то — нет, будто не слышал. Так Танька и Тигер не узнали — зачем нам бобры? — пока не добрались до подземной речки. Там колдун молодецки засвистел и свист получил в ответ. А следом за свистом появилась большая лодка, крепко сделанная, на задней скамейке в ней сидел молодой бобер в полосатой тельняшке и кожаных штанах, а еще — в кожаной кепке, надвинутой на глаза. Он умело забирал воду большим веслом, лодка в две секунды повернулась к колдуну левым бортом и застыла.

— Привет, Базиль! — колдун в знак приветствия поднял палку-чесалку.

— Наше вам почтеньице!

Бобер Базиль приподнял весло — в знак приветствия. Голос у него был хриплый-хриплый, а глаза — хитрые-хитрые, но веселые. А еще он все время высовывал вперед два острых резца, видно, хвастался острыми зубами, впрочем, бобры часто так делают. Когда он разглядел Тигера и Таньку — провел два-три раза хитрыми глазками по странным, но важным нездешним зверям — он даже кожаную кепку приподнял и тоже сказал: «Почтеньице наше вам!» В ответ Танька вежливо и гордо наклонила голову, а Тигер лапой помахал — привет, бобер!

Колдун кряхтя и тяжело забрался в лодку, Танька с Тигером легко запрыгнули, а Базиль — он ловко перекинул весло на другой борт, и лодка двинулась по подземной воде. Свет играл на ее глади, где-то вверху в земле были щели, сквозь них шли солнечные лучики, чтобы поиграть на воде.

— Бобсман на месте? — колдун опять зачем-то поднял чесалку.

— А куда ж мы без него?

— Верно!

Колдун задумался, а Танька с Тигером тихо гадали: Бобсман — это бобер или какой другой зверь? Или человек? Может, даже колдун? Но Бобсман оказался бобром, да не простым — а главным и еще крупным. И хотя он носил такую же тельняшку, как все бобры, и такие же кожаные штаны, и кепку кожаную, надвинутую на глаза, сразу было видно, что это бобер с большой буквы, особенный — он командует, а остальные его команду слушают и тут же дело делают по команде, причем быстро, бегом. А еще у Бобсмана был свисток — висел на груди на золотой цепочке. И когда ему неохота было громко кричать, он громко свистел: «Фьюи-фьють! Фьюи-фьють!» И бобры либо сбегались получить команду, либо разбегались, чтобы сделать дело, которое Бобсман сделать велел.

Базиль плавно подвел лодку к подземному причалу, уже там был слышен свисток Бобсмана и дружный выдох рабочих бобров: «Нава-лись! Нава-лись!» И пока Танька с Тигером и колдун поднимались по подземным ступеням, хор бобров становился все громче и громче. Бобры подтаскивали огромное дерево к скелету большого корабля. А как подтащили, тут же, не теряя ни секундочки, впились в это дерево зубами и начали быстро грызть — только деревянные кусочки полетели вправо-влево и вверх. Со стороны казалось, будто это большая сосна была, а маленькая деревяшечка, и невидимый ножик быстро-быстро обстругивал, придавал изогнутую форму, чтобы она ровно стала в ряд других ребер корабля, чтобы она еще одним ребром стала. Бобры ее лихо обработали, приладили к скелету корабля и застучали молотками, умело забивая гвозди, где-то подгрызали дерево, чтобы стало ровнее, где-то подгрызали глубже, чтоб стало еще ровнее. Прямо на глазах Таньки и Тигера большой корабль стал чуточку больше, и они почти увидели почти наяву, как бобры притащат еще один ствол, обгрызут его, потом молотками пригонят и закрепят. Потом еще один и еще, и соберут большой корабль.

Это было удивительно, Танька и Тигер рты приоткрыли, только колдун ничему не удивлялся, наверное, отвык за триста лет, слишком много видел и слышал.

— Бобсман! Удача тебе в помощь!

— И тебе не хворать, колдун! Что забыл у нас на речке Речке?

Колдун почесал голову и спину, не сразу заговорил.

— Для Венеции небось делаешь?

— Для нее небось! — Бобсман выставил вперед зубы и длинно плюнул.

— Золотишко небось заработаешь?

— А тебе — чего небось? Мы небось честно работаем. Мы Венеции — корабли-нефы, а Венеция нам золотишко. Все чин чином, по рукам все. Мы слово держим, и дож тоже за слово-то держится. Да и куда ж ему от нас-то, дожу-то. Лучше нас никто корабли не сумеет-то. Неа, не смогёт.

Дожами в Венеции в те времена правителей так называли. Это они у бобров корабли делали и золотом бобрам честно платили. Колдун снова почесался и губами пожевал.

— А, может, мне корабль продашь?

— Да у тебя денег-то столько не хватит! — развеселился бобер. Потом стал серьезнее, — Ну а даже… ежели и хватит, мы споро не сделаем. Неа. Щас-вишь заказ большой, дай удача до зимы поспеть-та. А зимой-то мы вялые, несподручно работать, вялые мы, как холода-то придут. Сидим по хаткам, весны ждем. Во! Такие вот и дела!

Бобер говорил уверенно, знал, что говорит. Но колдун молчал загадочно, да и звери рядом с ними необычные были, особенно большой рыжий-полосатый с длинным хвостом. Звери тоже молчали загадочно, и у Бобсмана потихоньку другая мысль в голове зародилась — а вдруг у этих необычных зверей столько денег, что цену золотую за корабль можно в два раза поднять. А то и в три даже! Важный Бобсман от этой мысли половину важности потерял и стал не таким уверенным. А потом — сел на корточки, словно золото в голове давило, прижимало к земле. Наконец он замотал большой головой, вытряхнул их нее лишнее.

— Знаешь-че, колдун! А пойдем-ка лимонаду выпьем да ишь побалакаем со-спокойно.

— Ты в хатку к себе что ль зовешь?

— Зачем в хатку? — Бобсман поманил колдуна левой лапой, а правой отвел в сторону густой плющ, что рос на красивой беседке, так густо, что беседки не было видно. — У нас, вишь, для разговоров с дожем такая есть! Бобрики мои три дня и три ночи ее грызли, красота неписанная!

— Мда! — колдун покачал головой, подтвердил, что красота неписанная, блаженно уселся в мягкое кресло — в такое хоть дожу, хоть падишаху не стыдно было сесть. Красота! И покой.

Он отхлебнул лимонада, а Танька с Тигером — молока из маленьких тарелочек с ручками. Их гостям принесла старшая дочка Бобсмана, ладная такая бобришечка, одетая, как и рабочие бобры, так же, но на голове носила не кожаную кепку, а белый платочек в синий горошек.

— Бобсман! — колдун собрался и наклонился к столу. — Деньги-то у меня есть. И я те хоть триста золотых могу выложить, хошь сегодня. Это, почитай, поболе будет, чем дож тебе обещал. Так?

Бобер приподнял шапочку, почесал мех на голове, опустил шапочку и надвинул на самые глаза.

— Знаю! Знаю! — колдун его остановил рукой, сам хотел говорить, — Знаю! Ты дожу обещал и слово свое — железно держишь, как бобер! Но во всяком, знаешь, деле есть разные всякие делишки, что делу не помеха. Неа. Мне, вишь, корабль не насовсем нужен, не насовсем. Только на неделю. А ты, Бобсман, за эту неделю — ты не триста, а все девять сотен золотых можешь забрать, — колдун пожевал губами, — а может, и поболее, как делишко наше пойдет.

Тигер на всякий случай кивнул и важно надул щеки, Танька гордо повернула голову. А Бобсман — он даже мокрый стал без воды. Опять в голове его закружили золотые, сотни золотых сверкали, а может, и поболее.

— Ну, неделя… — начал он неуверенно.

— Неделя, бобер, неделя! Больше не надо. Дожу-то скажешь, что дерево гнилое попалось, что корабль надо разобрать да заново собрать. Твоя вина, недосмотрел, готов хоть пятьдесят золотых с цены скинуть, поменее взять.

— Ах ты! Горазд, колдун, чужие деньги считать! — Бобсман аж задохнулся и присвистнул. — Пятьдесят золотых запро̀сто так отдать. Да ты…

— Да я считаю! — колдун брови сдвинул. — И твои, и свои, и вон ихние (он кивнул на Таньку и Тигера). Все считаю и всем выгоду блюду. Чтоб, значить, всем-превсем выгода хорошая была.

Он посидел немного со сдвинутыми бровями, а потом разгладил лицо.

— Но ежели тебе золотишко-то не очень надо, мы и к моравским бобрам пойтить могём. Моравские похужее делают, да мне шибко хорошо-то не надо. И корыто сойдет, только сплавать до острова одного и да обратно вернуться.

Бобер от этих слов снова сухим стал, высох в пять секунд.

— Да как у тебя язык повернулся! Тьфу на тебя, моравские! Да моравские — разве бобры? Тушканы они, а не бобры рабочие. Да разве они товар дают? Да разве они корабь дают? Они ж тебе корыто загрызут, что бульками на дно пойдешь, не успеешь концы отдать. Моравские! Скажет тоже!

— Так и я об том, Бобсман! Моравские против твоих ребят — тьфу! Это у тебя чудо-богатыри чудо-корабли грызут так грызут. Раз-два-три, нава-лись! И вышел такой корабль-чудо, что его хошь в Англию, хошь в Гишпанию, а не в Венецию продавай.

Бобер успокоился, сейчас колдун все верно говорил.

— Так что, Бобсман, соглашайся на мое дело, не пожалеешь. Верно говорю, всем хорошо будет: и нашим, и вашим, и вон ихним…

Колдун снова кивнул на Таньку и Тигером, Тигер снова важно надул щеки, а Танька голову повернула в другую сторону. Но лучше бы не поворачивала! Танька чуть не подпрыгнула на дорогом кресле: из густого плюща прямо, прямо в глаза смотрела на нее очень неприятная женщина, лохматая, с зелеными волосами, длинными ушами и вострым носом. На голове ее тоже платочек повязан был, но не радостный, не в горошек, а какой-то болотный и грязный. Фу! Танька отшатнулась, а Бобсман с колдуном сразу посмотрели и сразу неприятную женщину увидели за листьями плюща.