Танька, Тигер и сокровища

— Эгегей! Наподдай! Жарь, залетные!

Танька молча щурила глаза, а Мышильд, плавно покачиваясь на тигерином хвосте, умолял:

— Господи помилуй, государь Тигер, не так шибко, умооолллляюююююю!

Потом снова:

— Государь Тигер! Вот тот камень кажется мне оооочень подозрительным… ах, проехали. И вот этот камень мне кажется… ах, и этот проехали.

А тележка мчалась по подземному коридору, который, слава богу, только изгибался, но не сворачивал и за углы не заворачивал, тени от горящего прутика то ложились направо, то налево, то снова направо-налево, то снова налево-направо.

— Эгегей! — кричал Гаврик.

— Умоляю! — еле дышал Мышильд. — Вот тот камень…

И на этот раз он угадал: «вот тот камень» действительно оказался подозрительным, даже больше — коварным. Тележка наехала на него и сразу с жутким громом и скрежетом на нее слева начала надвигаться огромная каменная плита. Тигер взял правее, но справа на тележку начала надвигаться другая каменная плита, тоже огромная. Тигер запрыгал что есть мочи и успел проскочить в небольшую щель.

— Уррааа! — завопил Гаврик, — Не раздавили! Промахнулись! Проско…

Он не успел докричать. Каменные плиты сзади сомкнулись с таким громом-грохотом, будто две горы столкнулись лоб в лоб, а в подземелье невесть откуда налетел такой вихрь, что мешочек и трутик вырвались из лап Мышильда и понеслись куда-то вверх. Туда же вверх понеслась вся солома из тележки. Танька только успела зацепиться хвостом за край телеги, а лапами прижать Гаврика к другому краю. Тигер только успел сжать кольцо хвоста, чтобы зажать Мышильда.

Ветер-вихрь пронесся и затих. Все замерли. И не сразу поняли, что они все-таки попали в подземную фаллен-ловушку. И не просто попали, а очутились в жуткой, непроглядной мгле.

Глава 6

Танька очень долго молчала и не шевелилась. Потом под ее лапами запищал Гаврик.

— Тетя Танька! Пустите, а то раздавите. Я уж еле живой, здеся, поприжатый вами.

Мышильд где-то зашевелился и закряхтел. Хотел сказать Гаврику, что с госпожой Танькой так не говорят, но только махнул когтистой лапой. Мог бы не махать, ее все равно никто не увидел.

Танька повела ушами направо-налево, Мышильда она слышала, Гаврика тоже, а Тигера — нет.

— Тигер, ты живой?

— Угу… — как-то вяло отозвался Тигер.

— Точно?

— Угу…

— А чего как не живой?

Тигер только вздохнул в ответ и тоже лапой махнул, хотя в темноте никто его лапы не увидел.

— Я когда маленький был, тоже в ловушку попал. Жуть как испугался.

— И что? Сейчас тоже?

— Нет, сейчас нет, не испугался. Просто вспомнил хорошо, как там жутко было.

Голос Тигер прозвучал и затих. Сейчас сложно было хоть что-то сказать, но Мышильд все же сказал.

— Синьор Тигер, вы бы отпустили меня ларго-потихоньку. А то раздавите бедного поверо-Мышильда!

Тигер и забыл думать про свой хвост. И про то, что хвост зажат в кольцо, а в кольце томился терпеливый поверо-Мышильд. Интересно, на каком языке он теперь вдруг заговорил? Тигер такого не знал и раньше не слышал. А Мышильд, как очутился на воле (хвост его отпустил), сразу начал расспрашивать.

— Синьор Тигер! И как же вы ущито-выбрались из ловушки нелла фореста в лесу?

— Как-как! По веревке выбрался.

Мышильд почесал длинный нос, потом с другой стороны почесал.

— А кто же, синьор Тигер, вам куэсто кордо-веревку бросил?

Тигер горестно вздохнул:

— Известно кто, охотники?

«Ох!» — только и пропищали хором Мышильд и Гаврик, — «Охотники!»

— Ну да! — Тигер вылез из «бублика» упряжи и сел на хвост. — Знамо дело, охотники. Они яму огромную в лесу вырыли, ветками забросали, чтобы не видно было ямы. И в нее, в яму эту, три медведя свалились, четыре лося, пять волков и шесть лисиц. Не считая зайцев.

— О! Мио Дио, мадре Мария! — выдохнул Мышильд на непонятном языке.

А Танька чуть подумала и скривила мордочку, только в темноте этого никто не увидел.

— Ох, болтушка. Да у тебя во всем лесу и двух медведей никогда не было, и лосей тоже!

— Сама болтушка! — Тигер огрызнулся, как редко огрызался. — Про такие вещи не болтают зря. У меня, можно сказать, травма детства на всю жизнь осталась. Особливо, когда медведи начали прикидывать: кого им первого съесть, кого на второе оставить, а кого — на третье.

— Ух, жуть! — пискнул Гаврик.

— Жуть! — подтвердил Тигер. — Меня на третье оставили, вместе с зайцами и лисами. Дескать, мяса мало, а визгу будет много. Решили медведи с лосей начать, потом волками закусить, а дальше уж и до нас с зайцами и лисами добраться.

— Жуть! — пискнул Гаврик. — А чего дальше было?

— А дальше старый лось, которого на первое решили съесть, говорит: «Господа медведи, у меня на правом заднем копыте (вот здесь) какие-то буквы написаны. Я всю жизнь мечтал прочесть, чего там такое написали. Обидно будет помереть и не узнать ничего. И потому прошу вас, господа медведи: прочтите вслух, что у меня на копыте там, а потом уж и кушайте, приятного вам аппетита.

— И что? — теперь даже Танька говорила с придыханием.

— А то! — Тигер в темноте ёжился, видно, зябко ему было от страшных воспоминаний. — А то, что медведи наклонились низенько и стали внимательно копыто разглядывать. Тут старый лось как размахнется своим копытом и самому большому медведю как даст в лоб! Он и откинул лапы. А лось сразу среднему медведю как в лоб даст, тот тоже лапы откинул. А маленький мишка как завопит: «Не бейте меня, дядя лось, я вам пригожусь, я и не думал вас кушать!»

— Ух, жуть! — пискнул Гаврик. — А дальше чего было?

— Дальше… — Тигер поскреб голову, — Дальше старая лиса, облезлая вся такая, говорит нам: «Выбираться надо, пусть охотники нас достанут!» Мы, конечно, ее наперебой вопросами всякими — как выбираться, как это охотники нас достанут? А она отвечает: «Я в Китае много лет жила. Меня там тонким материям научили».

— Каким материям? — не понял Гаврик.

— А как звали эту лису? — Мышильд новый интерес нашел, судя по голосу.

— Да не помню я! — Тигер поскреб голову, но все равно не вспомнил, а звук был такой, будто большой кот вел когтями по старому ковру. — Не помню! Ахухула. Или Алалуха. В общем китайское какое-то имя. А страшная — страсть какая. Вся высохшая, мумия прям, вместо хвоста — палка, как у крысы. В лесу говорили, ей лет двести, а может, и триста все. Старая, в общем.

— Ну… не такая и старая! — сморщился Мышильд.

— А дальше-то чего было? — как ни странно, это не Гаврик пискнул, а Танька мурлыкнула.

— Лиса эта китайская, Ахухула, стащила с шеи тонкую материю, у нее косынка на шее такая из тонкой материи, постелила аккуратно, села, лапы скрестила, хвост свой, палку, отставила и глаза закрыла.

— И??? — хором выдохнули Гаврик, Танька и Мышильд.

— Ничего не «И»! Видения вдруг у всех начались. Будто не лоси мы с зайцами на дне ямы, а охотники, по лесу бредем с копьями и луками со стрелами. Много охотников, человек десять или двадцать, но один из них — самый главный. Он на две головы всех выше и в плечах вдвое шире, и копье у него длинное-длинное, и лук огромный. Шел он, даже кусты не обходил, прямо по ним топал, ноги у него здоровенные такие. Да, так и было, мы на дне ямы сидели, но видели, все видели это, будто сами в охотников превращаться стали.

— И???

— Да ничего не «И» — говорю! Никаких там «И» не было всяких. Лиса эта китайская Ахахулия, не помню, как ее, она как полетела в воздухе и главному охотнику на шею села.

— Чего? Прямо полетела и прям на шею? А он чего? — Гаврик пискнул.

— Чего-чего! Не понял он ничего. Лиса эта китайская для охотников невидимой была.

— И для самого главного?

— И для самого главного! — кивнул Тигер. — Он только шею начал чесать, не мог понять, чего там на шее творится.

— А она?

— А она его за уши взяла и стала поворачивать направо-налево. Направо повернет — он направо идет, налево повернет — налево поворачивает, будто лошадью правит. А остальные охотники за ним идут, как привязанные. Идут-идут и к нашей яме подходят.

Тигер вздохнул.

— Тута думаю я — ну все! Смертушка наша пришла, сейчас порешат всех копьями своими со стрелами. Всех, значится, заколют, застрелят. А мы куда из ямы денемся? Голые прямо перед ними, ни прыгнуть, ни когтями достать.

— А они?

— Они к яме-то подошли. И тут лиса эта китайская, Ахахулия, главному охотнику голову наклоняет, а за ним и другие головы начали наклонять. Глаза у них пустые, не поймешь, чего задумали. А они веревку длинную размотали и в яму к нам давай спускать ее. Мы все испугались — страсть как. А лиса сидит на своей тонкой материи, палку-хвост оставила. И только краешком губ говорит мне по-китайски человеческим голосом…

— Как это по-китайски? Ты что, по-китайски умеешь? — Танька это строго спросила и коготком по телеге поцокала.

— Да не умею я по-китайски! — Тигер даже головой замотал, только в темноте этого никто не увидел. — Не умею. Но я ж говорю, видение на всех нашло. И не поймешь, то ли ты это ты, то ли ты — не ты, а лиса эта китайская. Все перемешалось! А веревка спускается, и лиса китайская говорит — не боись, цепляйся за веревку, ничего они тебе не сделают!

— И вы, синьор Тигер, за эту кордо-веревку уцепились? Мия мадре е ун топо бьянко!

— Да уж, конечно, синьор Мышильд, уцепился! Жить-то хочется, видение вокруг, а как пройдет видение, так и все пройдет. Уцепился я когтями, охотники веревку потащили и вытащили меня из ямы той. Да на колени все побухались, будто Солнце живое во мне увидали. Во дела. Я им направо-налево поклонился, мол, хорошо сделали, братцы, мешать не буду, делайте свое дело, будет вам счастье. И упрыгал за соседнее дерево. Мне бы домой бежать, да дрожать четыре дня от страха. Ан нет, любопытство большое проснулося вот здеся в животе, чего дальше будет.

— А дальше-то чего было?

— А дальше охотники целую корзину спустили, в нее все зайцы с лисами и волками попрыгали, корзину вытащили, и все в разные стороны разбежались, охотники им и кланяться не стали, мелочь всякая. Зато лосей они долго вытаскивали: веревку на рога наматывали, потом поднимали-поднимали, лось-то он тяжелый, как слон. Но всех лосей вытащили и в ноги повалились, стали что-то про огненных лосей с лошадями по-китайски говорить, да их толком и не слушал никто. Лоси покивали им головами и по своим делам пошли. А на дне остались здоровые медведи, то есть нездоровые они уж были, только огромные и не злые уже. Как получили копытом по лбу, так и лежали, не дышали.

— А еще там китайская лиса Алалухия осталась и маленький мишутка! — подсказал Гаврик.

— Верно! — кивнул Тигер, хотя в темноте его никто не видел. — Лиса эта китайская встала, тонкую материю свою подняла и на мишутку накинула. И мишка этот, здоровый, между прочим, такой, с кабана размером, стал маленьким-маленьким, как мышь какая, тьфу, мелкая, а не медведь.

Тигер на секунду замолчал.

— Вы простите меня, господа мыши. Не хотел вас обидеть. Ей-право.

— Ммммм… — промычал Мышильд, — Нон поликаменте коррето!

А Гаврик и не заметил ничего обидного:

— А дальше-то чего было?

— Улетела лиса китайская, Ахахулия.

— Как улетела?

— Ну как летают — по воздуху. Материю тонкую себе на шею повязала, косынкой сделала. Мишутку маленького на руки взяла, он теперь как игрушечный был. И — улетела. Видно, по своим китайским делам.

— А охотники?

— А охотники — чего? Они очнулись, теперь никакого видения не было. Видят: в яме два медведя больших лежат. Ну и начали кричать!