Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

Восьмого ноября я шёл из школы, навстречу бежали ребятишки и издали кричали:

– Боря! Боря! К вам пришёл военный! – не помня себя я побежал. Навстречу мне прихрамывая шёл мой родной отец, он подхватил меня на руки расцеловал и сказал, пролив бальзам на душу:

– А знаешь, сынок, ты здорово подрос! – я знал, что ему раненому держать меня на руках тяжело, осторожно соскользнул на землю, из-за его спины выглядывал смущённый Юрка, держащий за карман его брюк. На груди у отца блестел орден Красной Звезды и медаль. Все вместе и ещё толпа любопытных девчонок и мальчишек пошли к матери, еще не дойдя до моста через нашу речушку, мы увидели маму, она бежала к нам навстречу, мы все остановились, только отец, хромая пошел ей навстречу и не доходя до моста они встретились. По пути домой к нам присоединились женщины, расспрашивая отца, не встречал ли он на дорогах войны их родных и близких. Бегали домой, приносили фотографии, надеясь, вдруг встречал, видел или слышал о них.

Вечером все собрались у печи, а отец рассказывал, как проходили его службы в Армии и на фронте. Оказывается, с военкомата он попал в запасной полк. Через неделю прибыл какой-то подполковник и стал отбирать в отдельную команду лучших стрелков, вывозя их на стрельбище. В команде, вывозимой на стрельбу из двадцати четырех человек только трое поразили мишени в том числе, и он мой отец. И так подполковник возил каждый день новую группу солдат, пока не отобрал тридцать человек, умеющих не плохо стрелять, а потом увез их в Орехово-Зуево Московской области на месячные курсы снайперов. Там их готовили хорошо знающие своё дело инструкторы, нацеливая каждого в первую очередь отстреливать немецких офицеров. Даже на мишенях, по которым они учились стрелять были нарисованы фашистские офицеры в различной форме одежды и знаками различия. В черной форме были ССовцы, они, не взирая на звания подлежали отстрелу в первую очередь.

Проучившись на курсах снайперов всем выпускникам вручили винтовки Мосина со снайперским прицелом и направили на фронт под Волоколамск. Войск на том направлении было мало, поэтому туда и направили большую группу снайперов, которые вместе со стрелковым батальоном удерживали двенадцать суток более чем десяти километровый участок фронта у Волоколамского шоссе. Ежедневные артналеты бомбежки и, предпринимаемые немцами по две три атаки в день не приносили им успеха. Кроме стойкости и меткого снайперского огня, нашим бойцам способствовали хорошо. Оборудованные в инженерном отношении позиции сооруженные мобилизованными местными жителями еще до начла боевых действий. Вместе с тем к подходу подкреплений в нашей оборонительной позиции оставались единицы уцелевших бойцов. Остальные были ранены или убиты и тем не менее, предпринимаемые немцами последние две психические атаки захлебнулись благодаря меткому снайперскому огню и огню двух крупнокалиберных пулеметов. Перед самым подходом нашего подкрепления, в этом бою отец был ранен в голову и левую руку осколками мины, но оставался в строю. В этих боях, он лично уничтожил 13 фашистов из них пять офицеров. По приходу подкреплений отца и его напарника оправили сначала в медсанбат, а оттуда в госпиталь город Горький. Пролечившись там полтора месяца вернулся в свою часть. Несколько раз направлялся с группами снайперов отстрелить специально отобранных для этих целей фашистов. В июле 1943 года был направлен с группой снайперов на Курскую дугу, где две недели не далеко от Прохоровки держал оборону стрелковый полк. Наступающие фашисты не прошли, но через несколько дней они в бой ввели массу танков, самолетов, бронетранспортеров с пехотой и артиллерию. Наши войска тоже начали танковое контрнаступление. После боя заволокло дымом, гарью от горящих танков, бронетранспортеров, разрывами снарядов и не понятно чьих противника или наших, танки в упор стреляли друг в друга и утюжа траншеи застревали в них, наши стрелки подбивали их противотанковым и гранатами и жгли бутылками с коктейлем Молотова. Видимость была не более пятидесяти метров, стрелять приходилось по силуэтам, надвигающихся на позицию фашистов, их было много, и наши бойцы их убивали, а они непрерывно откуда-то появлялись снова и горланя что-то нечленораздельное. Пьяные не соображая появлялись в дыму и пыли перед бруствером нашей траншеи. Выбирать кого убивать первым не приходилось, внезапно, появляющиеся фашисты перед огневой позицией, как бы навязывали сами себя на мушку. В снайперские прицелы из-за пыли, дыма и близкого расстояния ничего не было видно, поэтому стреляли используя штатный рамочный прицел винтовки. В этом бою счета убитых фашистов вести не представлялось возможным. Напарник отца, его теска девятнадцати летний парень сибиряк из Омска, на котором лежала обязанность вести счет убитых офицеров и солдат противника, находясь в ячейке в трех метрах от отца вместо наблюдения теперь тоже вел огонь, стреляли по очереди, чтобы показавшийся противник не застал их вовремя пополнения магазина новой обоймой. Часа через два боя поняли, что патроны на исходе. Немцы пошли вроде пореже. Отец послал Лёшку на пункт боепитания за патронами и гранатами. По траншее Лёшка добрался до места, но патронов увы не добыл, в блиндаж угодил снаряд или бомба и на его месте образовалась воронка, из которой торчали бревна наката, тогда Лешка попытался собрать патроны у убитых, но их патронташи были пусты. Видевши это раненый сидевший в траншее солдат ему заметил:

– Не ищи, мы давно уже все выгребли! – и протянул ему две оставшиеся у него обоймы, – Пусти их в дело!

Не вдалеке от огневой позиции, накренившись в траншею бортом и разбитой правой гусеницей стоял неподвижно наш советский танк, из его башни торчала развороченная цветком пушка. Танк не горел, а люки его были открыты, вспомнив, как инструктор на курсах учил, где в бою можно добыть оружие и боеприпасы. Не раздумывая он влез в танк Пулемета на месте не было, но в пяти стеллажах из шести чернели пулеметные толстые магазины под завязь набитые винтовочными патронами по шестьдесят три штуки в каждом. Вынув магазины из кассетницы, начал выбрасывать их через люк на землю, как вдруг люк захлопнулся и чей-то хриплый русский голос проорал:

– Какая тут б-дь грабит мою машину, сейчас подорву гранатой или подожгу! – не жив не мертв Лешка стал ему объяснять:

– Да на позиции нет патронов, а немцы прут и прут! – через броню было слышно плохо, а грохот боя заглушал все, но видать танкист кое-что понял, открыл люк и плюхнулся с него с ловкостью кошки. Оказалось, что он сам приполз сюда за ящиком с гранатами, они обосновались здесь не далеко под подбитым немцами танком.

– Раз такое дело давай подсоблю! Выбросим магазины из танка! Танкист выбросил брезентовый коврик, на него уложили добрую половину магазинов и поволокли, пригибаясь в траншею. Зная, что у отца патроны на нуле, Лешка схватил магазин и хотел бежать на позицию, но танкист остановил его и вынул из голенища большую отвертку и сказал:

– Отпустишь центральный болт, освободишь пружину патроны сами посыпятся, а по одиночке умучаешься их доставать! – схватив отвертку Лешка рванулся на их огневую позицию. Как раз вовремя, отец расходовал предпоследнюю обойму их общего боезапаса, из которого два патрона в любом случае два патрона оставляли для себя. Танкист, сидя на дне траншеи разряжал магазины, высыпая патроны в вещмешки неизвестно откуда у него появившиеся, наверно забрал с убитых немцев, разрядив все десять магазинов, набив патронами два немецких ранца, сказал:

– Почти тысяча и триста штук, наверное, вам их теперь хватит! А я пойду, у меня там двое тяжело контуженных! – не успев этого сказать он заорал:

– Немцы! – справа в метрах пятнадцати, где были ячейки Лешки и отца перепрыгивали траншею два немца, у одного из них в руках была граната, и он кинул её, не размахиваясь в их сторону, она угодила в Лёшкину ячейку сзади его буквально в трех метрах, спасло его только то, что граната была наступательной, а сзади прикрывая его спину висел положенной на края хода сообщения его маскировочный плащ, сохнущий от утреннего дождя, до самого дна он не доставал. Масса осколков, летящих в спину посекла плащ, застряла в его нашитых на нем раскрашенных конских гривах и хвостах, а пролетевшие снизу, где плащ не прикрывал ноги, разворотив сапог, впились в левую пятку и щиколотку. Кровь из развороченного сапога хлестала ручьем, обрызгивая стены ячейки и хода сообщения. Отец, прошедший две войны, умел оказать помощь, вскрыл два индивидуальных медицинских пакета, с помощью танкиста наложил на Лешкину ногу два жгута, остановив кровотечение, а затем разрезав сапог убедился, что ранение очень серьезное и Лешку надо передать санитарам, но их нигде не было видно. Пробегавший мимо по траншее старшина стрелковой роты только махнул в ответ рукой, показывая направление, стрельба вроде утихла, только впереди, куда ушли наши танки и в тылу, куда прорвались немецкие ещё грохотали, постепенно, стихая их выстрелы, изредка на расстоянии видимости возникали бегущие и идущие восвояси немцы. Изредка хлопали из нашей траншеи выстрелы и в такт им падал идущий или бегущий немец. Вместе с танкистом вытащили Лешку из траншеи, уложив его в старом, заросшем бурьяном окопчике, танкист заторопился к своим и пожелав удачи, пополз к танку, где лежали его контуженные товарищи. Отец спрыгнул в траншею и пошел на огневую позицию забрать свою и Лешкину винтовки и патроны, насыпав их в вещмешок, накинул на плечо маскировочный плащ пошел по траншее к месту, где они перетащили Лешку, на полпути над ним перепрыгивали траншею два немца, патронов, наверное у них не было, и они не стали стрелять, а один из них спокойно сняв с пояса гранату с длинной деревянной ручкой, свинтил с её торца пробку, вырвал из неё шнур, положил деловито на край траншеи, а сам отпрыгнул и побежал догонять своего напарника. У отца обе винтовки на ремне были за спиной, увидев гранату, которая скатывалась на край траншеи, готовая упасть ему под ноги, он отпрыгнул, упав лицом на землю, взрыв произошёл, когда, падающая граната ещё не коснулась земли, вскочив, понял, что, жив, в горячке выскочил из траншеи и тут же увидел, как здоровенный, как кабан немец снимает с руки Лешки часы, выданные ему, как снайперу наблюдателю. У отца за поясом висела граната Ф-1 с ввернутым в неё запалом, немец спиной находился в его сторону и не заметил, что у него за спиной. Не раздумывая, отец выхватил гранату и хрястнул ею чугунной шестисот громовой ребристой массой по каске немца, почувствовав, что каска под ударом прогнулась и что-то под ней хрустнуло. Немец тихо осел прямо на бледного и стонавшего Лешку, стаскивая немца с него, почувствовал головокружение, слабость и увидел свою рубаху и брюки пропитанными кровью. Поняв, что ранен и силы покидают его, хотел сделать перевязку ран, но вспомнив, что пакеты у обоих уже использованы, хотел стянуть гимнастерку и снять нательную рубаху, чтобы порезать её на бинты, но все белье было пропитано кровью. На глаза попался ранец немца, в нем нашел большую бутылку шнапса, а в боковом карманчике пакет с бинтами, зеленкой, йодом и какими-то таблетками. Разрезав рукав гимнастерки и нательной рубахи, увидел окровавленную руку, всю иссеченную мелкими осколками, а чуть выше локтя торчал осколок величиной в пол верхней крышки гранаты, выдернул его, с раны начала идти кровь. Залил всю руку шнапсом, забинтовал. Немецкий бинт был широким и в двое длиннее нашего, а еще он был пропитан чем-то и имел цвет жидкой марганцовки. Раны пока еще не болели, в местах ранений тело будто занемело, ощущалось в этих местах мышцы сжались до предела. Это чувство было знакомо еще с прошлых ранений, зная, что это состояние скоро пройдет, чтобы продлить его приложил к губам горлышко бутылки со шнапсом и отпил добрую половину. Принялся за левую ногу, сапог снять не удавалось, ниже обреза голенища торчал кусок деревянной ручки гранаты, а из-под колена из резанной раны текла кровь. Обрезав полностью голенище, увидел иссеченную мелкими осколками от колена до щиколотки ногу. Между ними зияли три больших раны, с верхней торчала деревяшка, ниже неё в глубине раны чернели верхушки стальных осколков, зажмурив глаза, рывком выдрал деревяшку вместе с мясом, с раны пошла кровь, достав из немецкого пакета розовую вату пропитал ее йодом, затолкал в большие раны, а все остальные залил зеленкой и забинтовал. Закрепил, как ботинок остаток сапога, принялся за Алешу.

Тот бледный лежал неподвижно, изредка тихо стонал и не отвечал на мои вопросы. Раскрыв все ампулы пакета в одной из них нашел нашатырный спирт и поднес к Лешкиному носу. Закашлявшись и чихая, он открыл глаза и не понимая ничего слабо прохрипел:

– Где мы? – отец, видя его состояние закрыл ладонью ему рот, сказал:

– Все в порядке, лежи спокойно, здесь могут быть немцы, так что не кричи, будем пробираться к санитарам! – перекатил его на свой камуфляжный плащ и пополз в сторону, указанную старшиной, волоча за собой Лешку. Его и свою винтовку, и немецкий ранец, в который переложил все свои пожитки, выбросив с него немецкое барахло, кроме бутылки с остатками спирта, мед пакета и бумажного свертка с едой. Шнапс начал действовать, выпитое голодный желудок заставило проснуться от стресса и заявить о себе, так-как с самого утра никто ничего не ел. Вскрыв сверток обнаружил в нем галеты, сухари, здоровенный кусок украинского сала, чекушку водки «Московская», колесо жареной домашней колбасы, пачечку кофе, пакетик сухого киселя, пиленный сахар и маленькую баночку с медом и отдельно в прозрачной коробочке находились большие белые таблетки, понюхав их понял, что это хлорка. Недолго думая, отрезав добрый кусок сала, с жадностью начал его жевать вместе с галетами, галеты были пресными без вкусными и портили вкус прекрасного сала, перешел на сухари, они были каменно сухими и не грызлись, пришлось их размачивать водой из фляжки. Утолив желудок начал заниматься Лешкой, он лежал в беспамятстве, бредил. Поднеся к его носу нашатырный спирт привел его в сознание. Он, молча открыв глаза смотрел на отца и плакал, понимая свое недвижимое состояние. Отцу пришла хорошая мысль, решив подкрепить его водкой, достав чекушку открыл её, сорвав сургучную головку (тогда «московская» запечатывалась сургучом), стал упрашивать Лешку выпить, но тот только отрицательно мотал головой и слабым голосом шептал:

– Батя, мне уже ничего не надо! – отец насильно влил ему в рот пол чекушки, через несколько минут лицо у него порозовело. Отец понял, он на правильном пути и заставил его выпить все до остатка. Лешка начал шевелиться, и зная по себе, отец понял, что ему хочется есть. Порезав сало мелкими кусочками и размочив сухари, все скормил ему.

Темнело, в стороне немцев продолжали греметь орудия наших и немецких танков, их снаряды то и дело рвались на нашей территории в пределах видимости. Немцев не было видно, а густой бурьян и мелкий кустарник в наступающей темноте разглядеть что-либо было невозможно. Боясь, что наши в темноте могут подстрелить и своих, осторожно поволок Алешку в сторону мед пункта. Не кстати от напряжения стала проявляться сильная боль сначала в руке затем в ноге, но альтернативы не было, на кону стояли две жизни. Превозмогая боль и бессилие полз, волоча за собой непосильный от потери крови груз. Наши и немцы стали запускать осветительные ракеты, которые спускались на парашютах на пару минут освещали местность довольно ярким белым или желтым цветом. При очередной вспышке перед самым носом, уже теряя последние силы увидел лежащий белый флаг с красным крестом, затоптанным в грязь. Чуя неладное, привстал и при очередной ракете увидел развороченный танком блиндаж, вокруг него лежали убитые перевязанные наши бойцы вперемежку с убитыми немцами. Танк тоже далеко не ушел, в ста метрах от блиндажа со свалившейся в правую сторону башней, он догорал, исторгая зловоние горевших в нем человеческих тел вперемежку с бензином. Все было понятно, в душе роились черные мысли, безысходность сжимала душу, боль от ран наваливалась так, что темнело в глазах. А тут и у Лешки начался приступ от боли, он стал в голос орать, а помочь ему было некому и нечем. Оставалось единственное средство остаток шнапса. Почти насильно влил в горло Алешки. Через некоторое время, он успокоился. Отец искал выход из создавшегося положения, но не находил его. Лешка пришел в сознание, и вдруг совсем близко услышал девичий плач. Он доносился со стороны развороченного снарядом и уже сгоревшего немецкого гусеничного бронетранспортера. Плакала девочка тихо, но слышно было, что плачет горько по-русски, повторяя слово мамочка, мама, мамуся. Немцы так не плачут. Отец пополз туда. Там за обгоревшими остатками брони сидела худенькая вся в саже девочка с медицинской сумкой и карабином в руках и, дрожа безысходно плакала. Расспросить ее было невозможно. Почувствовав какую-то защиту и спад напряжения её начало колотить, сотрясая её всю, как в конвульсиях. Отец её успокаивал, а она, уцепившись ему за рукав здоровой руки неотрывно мертвой хваткой держалась, боясь отпустить. Мало-помалу отец успокоил её и сказал идти в направлении блиндажа, там у него лежит раненый товарищ. Услышав слово блиндаж, её снова стали сотрясать рыдания… как невменяемая, она стала повторять:

– Там немцы убивают всех и нас убьют! – и только когда отец сказал:

– Ты же, дочка, медик и должна нам оказать медицинскую помощь! – она, как-то быстро пришла в себя, оглядевшись при свете ракеты увидела на нем окровавленные бинты, изменившимся голосом произнесла:

– Извините меня, что я не в меру раскисла! – и взяв отца за руку повела к блиндажу.

Леша лежал и был в сознании, когда они появились сказал:

– А я уже подумывал, что меня оставили один на один с Богом! – отец ему ответил:

– И Бог и я такого не позволим! – санитарка оказалась врачом, звали ее Светланой, она была маленького роста, худенькая, похожа на юную девочку, а ей было уже 29 лет и звание у неё было капитан медицинской службы. Быстро осмотрев Лешку, она начала ловко и профессионально делать перевязку, а увидев наложенные жгуты спросила:

– Сколько часов назад они наложены? – а услышав ответ разразилась самым обыкновенным, грубым мужским площадным матом в адрес отца и всем, кто когда-то учил его мед подготовке. Перевязав Алешу, она принялась за отца, долго и больно ковырялась в ране, с которой он вынул гранатную деревяшку, вытащив оттуда несколько заноз, сказала:

– Бесполезно, надо срочно резать, потому что заражение крови уже обеспечено. Надо срочно в медсанбат, я знаю, где он развернут, это примерно отсюда километров пятнадцать или двадцать, помощи ждать неоткуда! Вас обоих нужно срочно оперировать, удалять осколки и чистить раны! – вколов морфий, она вошла в роль медика и руководителя над ранеными, скомандовала своим тонким голоском

– Вперед, милые! – взявшись за левый угол плаща, на котором лежал Леша, две винтовки, карабин и пустеющий рюкзак. Отец мог тащить его только левой рукой, но идти не мог, а только ползти, отталкиваясь левой ногой. Сил хватило протащить максимум двадцать или тридцать метров, потом отдыхали, откинувшись навзничь. К утру проползли по полю, где в избытке стояли и лежали на боку танки и другая техника, сгоревшая днем и еще чадящий ночью смрад от сгоревших и начавших разлагаться трупов, заполнял всю низину и от него невозможно было избавиться, ветра, как на грех не было. Боялись в темноте натолкнуться на нашу или немецкую засаду. Кто там в темноте будет разбираться свои это или чужие, однако пронесло. В темноте немного мы отклонились вправо от нужного направления и, каким-то образом миновали вторую нашу позицию. Все поле было усеяно трупами немцев, наших убитых бойцов видели редко, только у наших танков лежали по два три мертвых полуобгоревших танкиста. Немецкие трупы мешали нашему мучительному продвижению, их надо было обходить, поворачивая плащ, на что тратились последние силы. Светлана сама, выбившись из сил, плача умоляла отца:

– Родимый, ну еще немного и еще чуть-чуть! – к рассвету подул ветерок в сторону противника, дышать стало легче, но по расчётам и наитию до медсанбата было еще далеко. Прикончили последние продукты из рюкзака и, пополнив фляги с водой из какого-то ручья, продолжали ползти. От постоянного перенапряжения, боли и морфия сознание мутилось, глаза закрывала, какая-то серая пелена. А Светлана, слабеющим голосом умоляла:

– Ещё немного, уже близко! – а до самого горизонта ничего, кроме разрушенных сел и редких разрывов шальных снарядов, долетавших сюда с передовой, не было видно. К часам двум дня на очередном отдыхе, Светлана огляделась вокруг и сказала:

– По-моему я вижу белый флаг! – отец приподнялся и посмотрел в том направлении, но ясно ничего не увидел, сняв свою винтовку, через снайперский прицел ясно увидел длинный шест с развивающимся на нем белый флаг с красным крестом, он был в километре от них у небольшой рощи. Оставив раненых Светлана пошла в ту сторону, но вскоре вернулась и сказала:

– Флаг есть, а никого нет! Думаю, сюда должен передислоцироваться медсанбат, там внизу флага прибита стрелка, указывающая на рощу и написано на ней в медсанбат. Дойдем туда через час! – полностью обессилев приползли. Прождав часа полтора, увидели едущих на велосипедах двух военных, увидев Светлану офицер обрадовался и сообщил:

– Тебя считают без вести пропавшей, а медсанбат разместился здесь совсем недалеко в большой роще потому, что эта мала. До него 20 минут езды на велосипеде! – Светлана попросила велосипед, чтобы доехать до батальона, но офицер не дал, ссылаясь на приказ комбата срочно обозначить пути доставки раненых к новому месту дислокации. Светлана сама пошла в батальон, а отец с Лешкой стали ждать. Заканчивалось действие морфия, нетерпимо стали болеть раны. От безысходности появилось чувство апатии и безразличия. Поняв, что это означает, собрав остатки сил и воли, отец сам потащил Алексея вдоль дороги, протащив метров пятьдесят, потерял сознание. Там их и нашли санитары, приехавшие на автобусе во главе со Светланой. Оба они очнулись на следующий день уже прооперированными, а на второй день были погружены в санитарный поезд, следующий в глубь страны. У обоих началось заражение, их и еще несколько человек сняли с эшелона и направили в фронтовой госпиталь на станции Жердевка, откуда отец был выписан ограниченно годным для строевой службы, его напарник Алексей был признан не годным для воинской службы и уехал домой. А отцу предоставили десятидневный отпуск после, которого ему надлежало прибыть в город Узловая Тульской области для продолжения воинской службы.

В медсанбате, куда доставила Светлана обоих раненых, при регистрации, в кармане гимнастерки Алексея кроме его личной красноармейской книжки нашли личную книжку снайпера моего отца, в которой Лешка, как снайпер наблюдатель, вел учет убитых отцом фашистов. В ней после печати об учтенных тринадцати фашистах, уничтоженных под Волоколамском, значилось ещё тринадцать учтенных Лешкой до психической атаки у Прохоровки. Дальше учет не велся, было некогда фашистов били, не считая… так-как эти книжки были на строгом учете, то её переслали в воинскую часть, выдавшую её. В Великую Отечественную войну, с декабря 1941 года до 1945 года снайпер, лично уничтожил 26 фашистов, о чем до сих пор хранится справка, выданная командованием, награжден двумя орденами Красной звезды, орденом Отечественной войны и медалями. Награда пришла после войны в 1948 году.

Этот рассказ моего отца, запомнился мне на всю жизнь. Первый раз я слышал из уст отца в 1943 году, когда он приехал к нам после лечения в госпитале, а второй раз из уст Алексея Васильевича (Лешки), приехавшего к нам в гости на обратном пути из Крыма, где он проходил санаторное лечение. Эти оба рассказы были идентичны, только отцов был суровым и простым, Алексея Васильевича эмоционально красочным. На всю жизнь они остались верными друзьями. Отец даже в письмах к нему называл его не иначе, как сынок, а тот его отцом, а чаще батей. Он еще раз приезжал к отцу в 1957 году, но я с ним не встречался, так-как служил в Армии. Знал я об этом из писем моей мамы. Она писала, что он приезжал со своей женой Варей и двумя сыновьями, старшему было уже семь лет, а младшему четыре года. Первенца они назвали Алексеем в честь моего отца. До самой кончины моего отца, они переписывались, а после писали моей маме.

Прибыв в отпуск и увидев наше житие бытие, ютились мы в двух комнатном домике Насти все шесть человек, спали на полу и то для всех не хватало места. Через райисполком и эвакопункт отцу удалось переселить нас в большой теплый деревянный барак на подселение к семье по фамилии Шевченко, эвакуированных из Харькова. Их семья состояла из четырех человек: мать, тетя Дуся, старший сын Володя, средний сын моего возраста Шурка, младший четырехлетний Мишка. Жили они на первом этаже в большущей комнате. Посреди неё стояла круглая до потолка кирпичная печь, обитая жестью. В этой комнате кроме нас можно было разместить еще человек десять. Возле печки стоял длинный до самой противоположной от двери стены стол, у стола по его длине стояли две грубо сколоченные деревянные лавки, из стены торчал водопроводный кран, а под ним была прибита к стене эмалированная раковина. Воды в кране не было, зато рядом с ним над раковиной висел довольно емкий умывальник. Четыре с большими стеклами окна были оклеены крест на крест бумажными из газеты полосками. В комнате было тепло, непривычно светло. Никого не смущало отсутствие спального имущества и сложенные в углу скудные пожитки. За два года, привыкшие спать где попало, только не в постели и не с постельным бельем, считали пол самым подходящим местом для сна, особенно зимой. Свисавшая на проволоке с потолка большая керосиновая лампа со стеклом, вызывала восхищение и надежду на светлые вечера. С Шуркой мы были знакомы по рыбацким делам и школе, в той же школе, но в четвертом классе, Володе шёл 18 год, но в Армию его не призывали по причине болезни легких. Мишка был забавным крепким и любознательным малышом, тетя Дуся работала в больнице фельдшером, все прелести эвакуации им, как и нам довелось испытать сполна. Нашему поселению обрадовались все, мы тоже разделяли такую же радость. Отец где-то раздобыл ордер на вырубку леса в размере двух с половиной кубов не деловой древесины на дрова, (в кустах, так в той местности назывались рощи) роща, в которой разрешили вырубку была от Шпикуловки в двадцати восьми километрах. На эвакопункте, отец взял бывших наших лошадей и повозку, я увязался с ним. Выехали на рассвете, дорога была разбитая в дождь, а теперь, замерзшая не позволяла лошадям быстро бежать, поэтому прибыли в село, в котором находился лесник этой рощи и должен показать место вырубки и какие деревья можно срубить.