Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

Ординарец привел меня на пост к капитану, он дотошно расспрашивал меня, где у них, что было, зарисовал. Просил описать внешность каждого, а когда я сказал, что мне легче их нарисовать обрадовался, дал простой очень мягкий карандаш и тетрадку в клеточку:

– Ты мне их лица рисуй на полную страницу! – я как мог вспомнить, так и нарисовал. Когда закончил, посмотрел и понял, все похожи. Потом поехали на комендантский пост, там в ближней к посту роще возле небольших прудов расположилась вся наша диаспора… капитан меня спросил:

– А как я узнаю, что похоже их нарисовал? – я попросил у него тот же карандаш и тетрадку, глядя на него, не отрывая от листа карандаш, навел контур его лица, а затем нарисовал его глаза и улыбающийся рот, протянув ему тетрадь, он внимательно посмотрел.

– Неужели это я? – сказал он и стал рыться в кармане гимнастерки, достал маленькое зеркальце, посмотрел в него:

– В целом похож! – заявил он и протянул тетрадку младшему лейтенанту. Тот посмотрел.

– Как вылитый, тютелька в тютельку! – сказал он. Капитан вложил тетрадку в полевую сумку, посмотрел на меня:

– Сколько тебе лет? – просил он.

– Идет десятый. – ответил я. Мне так хотелось казаться старше, а я был маленький, худенький заморыш. Капитан покачал головой.

– Вот и мои, где-то, как вы скитаются, было бы тебе хотя бы лет шестнадцать, забрали бы тебя к нам в управление рисовать морды шпионов и диверсантов. Ну спасибо, сынок, за помощь, мы все равно их отловим! – он поблагодарил мать, выписал ей пропуск, разрешающий двигаться по шоссе, когда там не идут войска.

– И советую, не двигаться по лесным дорогам, там орудуют шпионы, диверсанты, дезертиры и беглые бандиты. Останавливайтесь, как можно дальше от дороги, но так, чтобы её было видно, пережидайте утреннюю бомбёжку и, как только улетит рама, сразу выходите на дорогу и гоните, у вас на это будет 3—4 часа потому, что самолетам надо долететь до аэродрома, заправиться, загрузиться, летчики должны пообедать, а раме от диверсантов получить сообщение о появлении целей. В любом случае, увидев раму быстрей покидайте дорогу, как можно дальше. И вот еще что, на каждом комендантском посту вас будут проверять и регистрировать для вашей безопасности. Приглядывайтесь к лицам, проходящих и проезжающих людей, вдруг узнаете этого майора диверсанта! А ты, Борис, знаешь их всех в лицо.

– Да, я буду смотреть! – пообещал я. – капитан еще поблагодарил нас за сообщение, и мы расстались.

Практически на своей шкуре мы изучали возможности выжить военное лихое время. Первые дни мы внимательно вглядывались во всех, но потом все примелькалось, и мы забыли своё обещание. Как-то утром после бомбежки мы выбирались на шоссе и ожидали, когда пройдет небольшая колонна машин, как вдруг все увидели, как по дороге мчится лакированная черная тачанка, запряженная тройкой гривастых серых в яблоках лошадей, а в тачанке сидят трое одинаково одетых в белые холщовые вышитые рубахи, черные брюки и хромовые сапоги, подпоясанные какими-то жёлтыми шнурами с кисточками. Один из них сидел впереди и лихо гикая правил лошадьми, а двое важно упираясь в мягкие кожаные, как у кресла спинки сидели неподвижно, держа впереди себя блестящие, кожаные портфели. Видя, несущуюся красивую тройку и красиво одетых людей в месте, дымящимся от взрывов бомб, все, как оцепенели от вида красоты происходящего на совсем неподходящем пейзажном фоне. Тем более, что тройка неслась по шоссе, не ожидая, пока пройдет военная колонна, что-то в кучере, управлявшем лошадьми тачанки, показалось мне до боли знакомым. Его черные волосы развевались на ветру и уже, когда они промчались мимо, обдав нас пылью, мы с мамой переглянулись и одновременно поняли, это же майор диверсант Отто. Патрульных машин не наблюдалось, оставленный последний комендантский пост был в километрах пятнадцати сзади нас, впереди пост был в километрах трех четырех. Мама тотчас вывела лошадей на дорогу и погнала во всю прыть. Прибыв на пост и спросив у постового, где начальник поста, тот кивнул в сторону дощатого домика. Мама побежала туда, я увязался за ней. Постучали в дверь, оттуда вышла высокая красивая женщина офицер в сапогах, синем галифе, зелёных гимнастерке и пилотке. Мама, волнуясь, сбивчиво начала ей объяснять. На что, она ответила:

– Женщина, успокойтесь, мы проверяли у них документы, там все в порядке, это районное начальство! – но мама продолжала настаивать на своем.

– Успокойтесь, сейчас я зарегистрирую вас и езжайте с Богом, а то скоро опять начнется бомбежка! – заявила офицерша.

– В таких случаях, капитан Терещенко велел звонить лично ему! – сказала мама. С офицерши мигом исчезла маска величия, она сразу же стала крутить ручку телефона и вызывать капитана. Ответив, Терещенко попросил к телефону маму, но она, разволновавшись не могла ему толком всё объяснить, тогда он потребовал к телефону меня, но я тоже разволновался из-за того, что в жизни первый раз разговариваю по телефону, одно понял капитан, что мы видели диверсанта майора Отто. Капитан сказал офицерше отправить нас в какой-то карьер, а то скоро начнется бомбёжка.

Вскоре показался мотоцикл с коляской, на нем сидел знакомый нам младший лейтенант Вася, а на заднем сидении сидел капитанский ординарец, рулил сам капитан, он сразу же пошел к маме, к этому времени, она уже успокоилась и толково все ему рассказала. Я вертелся вокруг мотоцикла, он был большой, на баке с обоих сторон выпукло выступали немецкие буквы ВМW. Лейтенант Вася, он теперь в петлицах имел по два кубика рассказал, что мотоцикл трофейный, и они захватили его здесь на нашей территории в бою с диверсантами. Затем подошли знакомые нам машины с солдатами, и капитан, оставив двух солдат для нашей охраны, мотивируя тем, что диверсант тоже мог нас узнать и предпримет меры к нашей ликвидации. Они поехали в районный центр, а нас не выпускали с карьера до их возвращения. Вернулись они оттуда поздно перед самым заходом солнца. Вася был ранен в шею, и был красиво, как шарфом перебинтован, сидел он на заднем сидении мотоцикла, в коляске лежал связанный конскими шлеями диверсант Отто с разбитым носом и губами. Увидев меня, он несколько раз зло просипел:

– Venin night dank bares russischec Schwerin… Virk allege ubtrsetzen See ale! – что означало: маленькая не благодарная русская свинья! Я страшно обиделся, что назвали меня маленькой свиньей, а не большой. Мне всегда хотелось быть большим. А Отто не переставал угрожать:

– Мы все равно всех вас перевешаем! – ещё четыре трупа лежали в кузовах машин, не доставало только радиста и повара. Но капитан обещал всех отловить и расстрелять.

Закончилась третья за день бомбежка и нам разрешили ехать. До утра на дороге не было войск, и мы за ночь проехали километров двадцать. Расположились в каком-то овраге вдали от дороги. Не вдалеке было скошенное от овса поле, и мы с Элкой до утра должны были пасти лошадей. На поле была копёнка овсяной соломы. Накрапывал мелкий холодный дождик, мы, зарывшись в солому болтали о том, как хорошо было в довоенной жизни, сколько у кого было дома сахара и конфет, и не надо было прятаться от самолетов. Незаметно мы уснули. Первой проснулась Элка и не своим голосом сразу заорала:

– Боря, лошадей нетууу! – всходило солнце, дождь перестал, местность просматривалась далеко, но лошадей не было видно…

– Стреноженные они уйти далеко не могли, а стояли они возле копёнки, где мы спали, знать их угнали! – сказала Элка.

Земля была сырая и следы копыт вывели на край поля, где была полевая почти, заросшая травой дорога ведущая в овраг, где мы расположились на ночёвку, прибежав туда, мы увидели, что моя испуганная мама седлает серого, а Элкина мама седлает другого, у костра сидят двое ребят Элкиного возраста, руки у них связаны веревкой. Увидев нас, матери обрадовались, но моя мама от радости не забыла перетянуть меня подпругой по спине и с пристрастием, я взвыл, но мама сказала:

– Цыц! А то еще добавлю! – оказалось, эти парни умыкнули, рас треножив наших лошадей решили угнать их к себе в недалеко расположенный хутор. Дорога чрез овраг к ним была ближе и по ней редко кто ходил и ездил. Но они не знали, что в овраге кто-то есть. Матери к этому времени проснулись и начали готовить не хитрый завтрак, а лошади, увидев свою телегу, хозяев и приготовленные для них ведра с водой, заартачились идти дальше и заржали. Женщины, услышав, обернулись на ржание, вместо нас увидели этих угонщиков, кинулись к ним. Они пытались убежать, но тетя Галя Элкина мама одно из них поймала, и держа за ухо, крикнула второму:

– Лучше стой, не то сообщу в комендатуру! – видать они знали, иметь дела с этой организацией не стоит, потому, что она имела полномочия расстреливать на месте преступления грабителей, мародёров, паникеров, предателей, шпионов и диверсантов, если не представляется возможности взять их живыми. Матери связали им руки, с пристрастием начали допрос, добиваясь от них сведений об Элке и мне. Они стали рассказывать:

– Там никого не было, лошади далеко ходили от копенки, и мы никого не видели. Подумали, что лошади бесхозные поэтому расстреножили и погнали в хутор! – но когда мама взяла в руки подпругу и подошла к ним со словами:

– Сейчас вы мне всю правду выложите! – они видели, как я заорал после опоясывающей подпругой мою спину, мигом во всем признались, и получив от женщин по ушам и по задницам, с назиданиями были отпущены домой. Мне было обидно, я испытал на своей шкуре, что такое подпруга, а они только испытали её предвкушение. Больше мы никогда не спали в ночном дозоре.

Продвигаться к конечной цели становилось все труднее, постоянно моросил дождь, по утрам начались заморозки, матери напяливали на нас все, что можно. Продвигались в сутки максимум на 15—18 километров из-за забитости дорог, шедших навстречу войск непролазной грязи и регулярных бомбежек, к которым мы настолько привыкли, и когда они запаздывали все начинали волноваться, потому, что перед ними люди рассосредотачивались от дороги на целый километр и более. Ждали, когда появится «Рама», а затем прилетят бомбовозы и начнется светопредставление, в котором кому-то крупно не повезет. Наших самолетов было почти невидно, только изредка пролетали в сторону фронта бомбардировщики и, отбомбившись возвращались назад значительно в меньшем количестве. Мы понимали, они там погибли. По мере удаления нас от фронта количество бомбежек помаленьку сокращалось, сначала вместо постоянных трех стало две потом одна.

Когда до Шпикуловки осталось 60 километров, мы свернули на другую дорогу. По ней войска не продвигались и бомбежки прекратились. Но случилась очередная беда. Отъехав от развилки километров 10 у нашей телеги развалилось левое заднее колесо и так развалилось, чтобы починить его не представлялось возможным. Подъехавшие к нам два деда осмотрели поломку, покачали головами и посоветовали:

– Идите назад на развилку, там чуть дальше комендантского поста валяются несколько разбитых бомбами телег, на них остались целыми колеса, другого выхода для вас нет! Замерьте высоту колеса и размер оси по посадке на ось и ширину от чеки! – замерив прутом, срезанным от вербы, сделали на нем отметины, и мы с мамой вдвоем, взяв топор, пошли до поста. До него было далеко около десяти, а может больше километров. Вскоре услышали Элкины вопли:

– Подождите, я с вамиии! – подождали, она догнала нас, пошли втроем. Пришли до поста, спросили у начальника разрешения:

– Разрешите нам снять колесо с разбитой телеги, на нашей колесо полностью развалилось, а нам ещё 50 километров добираться до места! – он разрешил и посоветовал:

– Возьмите два колеса. – и дал с нами солдата на помощь. Перемерив все колеса от разбитых телег, там ничего подходящего не нашли. Степан Андреевич, так звали солдата сказал:

– Надо пройти дальше, там есть целая гора разбитых телег и машин, которых свозили туда после бомбежек! – там мы быстро нашли подходящие колеса, но точно таких по высоте не было. С военных телег колеса были по высоте больше, а с других меньше. Степан Андреевич велел взять армейское колесо и одно колесо меньше, вырубив из росшего кустарника импровизированные оси, вставил их в колеса и показал, как их катить. Мы не сообразили взять с собой лошадей, нести колеса не представлялось возможным, они для нас были слишком тяжелыми. Взявшись за ось с одной стороны Элка, с другой стороны я, колесо довольно легко катилось. Солнце катилось к западу. Мы добрались до поста, Степан Андреевич принес нам кипятка и по два больших сухаря. Мы стали подкрепляться, а он к оси другого колеса прибил две длинные палки, теперь колесо можно было катить перед собой или тянуть за собой. Поблагодарив всех на посту, мы покатили колеса сначала резво, а потом всё медленнее и медленнее, на километрах трех мы все выбелись из сил, а тут на наше несчастье начал накрапывать дождь, ноги скользили, на колесо налипла грязь, каждые 15—20 метров останавливались отдыхать. Стало совсем темно, холодно, подул ветер, а до ждущей нас телеги было ещё далеко. Я знаю точно, на свете есть Бог! Когда казалось ещё немного и упадем от усталости прямо в грязь, вдруг сзади нас послышался скрип и чваканье грязи под копытами лошади, нас догнала телега, это были дрожки в них сидела тетка, а вся доска была уставлена большими флягами с молоком. Тетка остановила лошадь, сняла с передка телеги горящий фонарь летучая мышь, подняла над головой, рассмотрела нас:

– Родимые, что случилось, куда вы в ночь катите эти колеса? – мама все ей рассказала, они обе поплакали, потом тетка сказала:

– Давайте погрузим колеса на фляги и привяжем, а я довезу их до вашей телеги и там оставлю. Все равно посадить кого-либо некуда, да и мой воронок не потянет! – избавившись от колес мы пошли резвей, ориентируясь на мелькавший впереди нас огонек фонаря. Часа через два мы пришли к телеге там была одна тетя Галя Элкина мама, остальные ушли к большой скирде соломы и там спали, но о нас не забыли, наносив под телегу довольно много соломы, в которую недолго думая зарылись и моментально заснули. Проснувшись утром сразу принялись за установку колеса, но силами женщин поднять телегу, чтобы надеть колесо не получилось, пришлось снять оглоблю ею подважить телегу и поставить большее по размеру, забив чеку определили, что телега перекосилась несколько на правое переднее колесо.

– Ну и ладно, как ни будь доедем, осталось не так далеко! – сказала мама. Двинувшись в путь поняли, колесо ходу не мешает. Дальнейший наш путь обошелся без приключений, к отсутствию постоянных бомбежек и все, что было связано с ними привыкли быстро, но глаза машинально шарили по небу и выискивали злосчастную «Раму».

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ШПИКУЛОВКА

ПРОВЕРКА НА ЖИЗНЕСТОЙКОСТЬ

Шестого октября, 1942 года утром, мы увидели впереди по дороге раскинулся большой населенный пункт, на столбе была прибита покосившаяся доска и на ней облупившаяся черная краска гласила Шпик-лова (буква «у» облупилась), и еще там была цифра 1 км. На въезде в поселок стоял столб, на дощечке выпиленной в виде стрелки было написано в эвакопункт, и также стрелки стояли на каждом повороте и перекрестках.

Было холодно, моросящий дождь превратился в мелкий колючий снежок, и пока мы по указкам добрались до эвакопункта все покрылось слоем белого пребелого снега. Все мы сильно замерзли, заехав во двор, нас сразу же встретила высокая дородная женщина, и не вдаваясь в вопросы, схватила двух девчушек за руки, крикнула:

– Ну-ка все взрослые и дети бегом за мной! – и побежала в большую деревянную избу, которая находилась посреди двора, все последовали её примеру. Изба была большой, маленький коридорчик, все остальное было одной большой комнатой, а в углу стояла недавно сложенная еще не побеленная русская горячая печь, в комнате было жарко, на столе длиной во всю комнату стоял огромный трех ведерный самовар и из-под его крышки струился пар, еще стояли три мисочки с патокой и в каждой торчали по четыре маленьких березовых ложечки и еще на газете лежала приличная куча ржаных сухарей. Потом тетка объявила:

– Сладкое всё для детей, для них я Екатерина Ивановна, а для взрослых просто Катя. Сейчас отогревайтесь, пейте чай, ешьте сухари, а, как отогреетесь, зарегистрирую вас и развезу по домам на подселение! – а ещё она сообщила, что наши остановили немецкое наступление. Мы принялись за сухари и чай. Патоку я попробовал впервые в жизни и, наверное, из-за длительного в рационе отсутствия сладкого, она мне показалась очень сладкой и вкусной и не только мне. Все остальные дети были такого же мнения. В её потреблении нас никто не ограничивал, а Екатерина Ивановна приговаривала:

– Отогревайтесь, детки! Чай с патокой полезен, а патоки у меня много! – мы накладывали патоку в кружки пока кипяток не почернеет, размачивали в кружке сухари потому, что они были до того твердыми, что не только не грызлись и не отбивались, на размоченные сухари намазывали патоку, и закатив от удовольствия глаза, ели их не переставая.

Зарегистрировав наши семьи Екатерина предложила матери, прямо сейчас сдать лошадей и повозку в эвакопункт. Выписала ей расписку и сходила куда-то поставить печать. Мать конюху передала лошадей, повозку, сбрую и пол ведра дегтя для смазки колесных осей, а также конские паспорта и ветеринарные карточки. Мы дети, ринулись было прощаться с лошадьми, но Екатерина Ивановна скомандовала:

– Стоп! Еще успеете, на них вас всех развезут по домам. Сейчас принесут постановления райисполкома на подселение и поедем! – принесли постановления, вручили их нашим мамам под роспись. Выдали приказы в организации по зачислению женщин на работу. Моей маме досталась работа хлебопека в районной пекарне, тетю Галю в больницу врачом, Наташу туда же мед сестрой, Таню учительницей в школу. После всех этих процедур, нас укутали чем могли, а мы в тепле сопротивлялись этому. Выйдя во двор поняли, что значит мороз, ветер и снег. Усевшись в телегу, как цыгане поехали по назначенным домам. У каждого дома состоялась, душераздирающая драма прощания с нашими лошадьми, девчонки и мальчишки плакали навзрыд. Видя это, матери тоже вытирали слезы, лошади, привыкшие к нам, поникли головами, шли понуро, ни с того, ни с сего внезапно останавливались и оглядывались назад на оставленных позади людей. После второго расставания заголосила Элка, её трясло, и она голосила на всю улицу причитая:

– Милые наши хорошие, как же будем мы без вас, и как вы будете без нас!? Кто будет стеречь, пасти, кормить, чистить и купать!? – и еще, что-то несуразное. Глядя на нее, заплакал наш Юрка. Меня тоже сотрясали рыдания, но голос я не подавал. Подъехали к дому, где разместили тетю Галю с Элкой. Екатерина Ивановна пошла к хозяевам дома, а Элка с матерью, выгрузив свои скудные пожитки, стали прощаться с лошадьми. Элка причитая, целовала их морды, её мать плача гладила их холки и, что-то ласковое им говорила. Видеть все это было невозможно, меня всего трясло и тянуло как Элку взывать. Полностью обессилив от внутренних переживаний закрыл глаза, чтобы не видеть разыгравшуюся драму. Открыл глаза только тогда, как еще пуще заголосила Элка, это её мать оттаскивала от лошадей, она брыкалась, падала на снег, скулила и орала на всю улицу так, что останавливались прохожие, недоумевая что случилось. Наконец Элку затащили в дом. Кучер начал погонять лошадей, но они стояли, как вкопанные. Он спросил маму.

– Где у вас кнут?

– У нас не было кнута, он не нужен! – ответила мама. Забрав у него вожжи и как обычно, встряхнув ими сказала:

– Ну, родимые, пошли! – лошади покорно, но неохотно пошли. Настала очередь нашего прощания. Мама теребила гривы лошадей и говорила им, что-то благодарное и ласковое, из её глаз текли слезы. Юрка стоял в стороне и плакал, я гладил морды лошадей, которые по-видимому тоже чувствовали, что и все мы, было явно видно им также плохо, как и нам, как и меня их сотрясала внутренняя дрожь, они нервно переминались с ноги на ногу, всхрапывая тихо, призывно коротко ржали. Мама из кармана достала два сухаря и скормила им. Она им, как людям говорила:

– Родимые, спасибо вам, что спасли нас от извергов, их бомб и диверсантов! Спасибо вам, что вы есть. Вижу вам, как и нам тяжело расставаться, но такова жизнь, живите долго, слушайте новых хозяев, если, что было не так, ради Бога простите! – после этих слов мама взяла меня за рукав и оттянула от лошадей. Как только мы отошли, они оба заржали и норовили развернуть повозку в нашу сторону,

но кучер стоя перед ними, удерживая их за уздечки.

Поселив нас в дом, Екатерина Ивановна ушла, и буквально через минуту вернулась и сказала маме:

– Рая, что-то с лошадьми, они не хотят идти, сделай что-нибудь! – мама побежала и вскоре вернулась со слезами на глазах. Я спросил:

– Они пошли? – мама утвердительно кивнула головой и стала всхлипывать, от молчаливого плача и потом, ни разу не говорила, как она это сделала. Только однажды, уже через 24 года, будучи капитаном командиром танкового батальона, я услышал, как она говорила соседке матери начальника штаба второго мотострелкового батальона Цинадзе, увидев нашу полковую хромую лошадь, числившуюся у нас в полку, как лошадь водовозки, она говорила подруге:

– Лошади, как люди понимают все и у них есть радости и горе, они послушны иногда упрямы и норовисты, но, когда в трудную минуту их по-человечески попросишь, они превозмогут себя и сделают, как надо! – я понял, о чем она говорит. Это было в Приморье, когда она приезжала к нам из Украины.

Нас поселили в дом к жившей семье Журавлевых. Хозяйку звали Настей, у неё был сын Васька, ему восемнадцать лет, но он был, как сейчас говорят олигогенам, а тогда говорили «Дурак» от рождения. Это был здоровенный детина с широченными плечами и здоровенными руками, высотой вровень с дверьми, он был спокойным, мало на что реагирующим малым. Он реагировал хорошо только на пищу, воду и печь, которую всегда норовил растопить, но так-как спичек не было, а как пользоваться кресалом и кремнем не знал и не мог. Иногда, когда остывала печь, он накладывал в топку дров и старательно начинал в неё дуть, если там оставались тлеющие угли, дрова разгорались, он прыгал от радости, как ребенок, смеялся так, будто его щекотали. Когда не было тлеющих углей, он все равно продолжал дуть до измождения, а затем плакал. В основном он заботы никакой не представлял. Если он сел или лег, мешая кому-либо, ему бесполезно было говорить, он просто не слышал, поглощенный в свои думы. Надо было взять его за руку, и он, покорно не сопротивляясь, шел туда, куда его вели. Он не разговаривал, но понимал все и, когда слышал то реагировал и с видимым удовольствием исполнял. Мешающим всем его недостатком было то, что иногда на него, что-то находило, он начинал ходить по дому широкими шагами, громко стуча по полу и сдавленным не привычным голосом подвывал, что-то похожее на «Аля-лясты, ааа-лала» и так могло продолжаться весь день или ночь, пока кто-нибудь не подходил к нему, осторожно, чтобы не испугать, брал за рукав и тихонько говорил, идя вместе с ним:

– Вася, Васенька, Василий, – пока он не остановится, потом вели его к печи, он залазил на нее и моментально засыпал. Была у Насти младшая дочь Лизка на год старше меня, училась уже в четвертом классе, занозистая особа с вреднючим характером и с длинным злым языком. На мой взгляд у нее была одна положительная черта, она никогда не ябедничала и не сваливала с себя вину за наши общие проделки на меня, Юрку или Ваську. Зато, когда мы оставались одни и взрослых никого не было, а мне от матери досталось меньше чем ей, она упивалась злословием, обзывая меня великовозрастным первоклашкой. В школу я не ходил потому, что ходить было не в чем, по длинным зимним вечерам, чтобы скоротать время играли при свете коптилки в лото. Лото имело только 10 бочонков с номерами, остальные были сделаны из засохшего хлебного мякиша с наклеенными к ним сверху и снизу засаленными бумажками, написанными от руки чернилами на половину затертыми номерами. Первое, что я сделал, это было восстановление бочонков лото, вырезав их из длинной высохшей вербовой лозы, которую нашел в хлеву. Красиво Лизкиными чернилами печатными цифрами нарисовал номера и, как на фабричных сделал по два ободка снизу и сверху. Получилось красиво, особенно восхищались ими тетка Настя Лизкина мама и Васька, рассматривая новые бочонки часами. Как-то поздно вечером пришла с работы мама, застав нас за надоевшей всем игрой, сказала:

– Боря, ты нарисовал бы карты, и мы бы с Настей в них поиграли в дурака. У меня для этого было все, но не стало туши и чернил, которые будучи в стеклянных бутылочках разбились, когда у нас на ходу развалилось тележное колесо и выпал на дорогу мой железный ящик, но сухие акварельные краски, столярный сухой клей, стеариновые свечи, карандаши и сделанные мной печатки знаков мастей сохранились. На следующий день с утра, я принялся делать заготовки к картам, на другой день их отпечатал, рисовать вальтов, дам и королей не стал, так-как не было туши, а ученические фиолетовые чернила почему-то на ватмане расходились, вместо картинок на валетах поставил по два знака масти на дамах три и королях четыре. Карты получились хорошими, аккуратными и твердыми, а когда пропитал их стеарином еще и эластичными. Через два дня мы уже с упоением играли в дурака. Узнав, что у нас есть карты, к Лизке стала прибегать её подруга и одноклассница соседка Краева Шурочка, красивая, миловидная и очень интеллигентная для своего возраста девочка. Большая семья Краевых жила рядом в большом пяти стенном доме. Рассказывали, что этот дом спроектировал и построил Шурочкин дед Ануфрий еще в далеком 1912 году до революции, когда их семья переехала из Тамбова сюда для того, чтобы учить детей в открывшейся здесь гимназии. Их семья была потомственно учительской, а дед славился на всю округу, как плотник строитель крупных деревянных строений. Однажды Шурочка спросила хозяйку Настю: