Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

Лесником оказалась женщина, её муж был на фронте, а она теперь вместо него занимала должность лесника. Увидев военного женщины стали сбегаться со всего небольшого села, и спрашивали они почти все одно и тоже:

– Не видел ли того, не встречал ли, не слыхал ли? – конец всем расспросам положила Даша лесник:

– Всё! Людям давно надо пообедать и еще посмотреть, где валить лес! Приходите вечером, они у нас будут ночевать, только возьмите с собой фотокарточки, может кого и узнает! – накормив нас вкусными щами и вареной картошкой, напоив яблочным квасом, поехали в рощу. Там она на старых деревьях топором сделала зарубки и сказала:

– Вот эти валить. – прибыв с рощи Даша сказала:

– Заходите в избу, я сейчас управлюсь со скотиной и тоже зайду! – мы зашли в избу, там сидел еще не совсем старый бородатый мужик. Познакомились. Это был отец Даши, ему было 73 года. Он так же стал расспрашивать отца:

– Где ты воевал, где ранили?

– Воевал под Москвой. – ответил отец.

– Мой зять Сашка, последнее письмо прислал из Орехово-Зуево, но с тех пор никаких вестей нет.

– А как фамилия зятя? – спросил отец.

– Трифонов он. – хмуро ответил старик.

– А фотокарточки от него есть?

– Есть! – и повел его к стене, там на фото были семь солдат, в том числе мой отец и Шурка Трифонов гармонист задира. а потом снайпер от Бога.

– Да, знаю я его мы вместе лежали в госпитале после боев под Волоколамском, только Шурка выписался раньше, а когда я прибыл в часть, Шурку накануне отправили на отстрел заказных фашистов, а потом нам встретиться не довелось. Но по разговорам летом 1943 года он был жив, но воевал где-то недалеко потому, что мои друзья, ездившие в тылы фронта на юстировку снайперских прицелов, встречали там и его! – дед Трифонов разволновался, позвал Дашу, та прибежала вся в слезах, забыв недоделанные дела со скотиной, постоянно смотрела на фотокарточку и, как заведенная повторяла:

– Так это же вы рядом с моим Сашком! Это же не так давно! А писем нет уже почти полгода! – отец хмурясь молчал, зная цену жизни солдата снайпера, особенно в боях на Курской дуге, да и в других местах… он её только уговаривал:

– Ты, Дарья, надейся и молись, это помогает… – потом стали приходить женщины с фотокарточками, показывали, расспрашивали, плакали… я уже засыпал, а в избе было полно народа, я не знаю, спали ли они вообще. На рассвете отец разбудил меня, и мы, напоив лошадей поехали в рощу. Дед Трифонов сказал:

– Мы придем к вам с женщинами помогать рубить, и пилить лес, как только они управятся с детьми и скотиной.

У нас был острый топор и поперечная пила, пилилось неспоро, отцовы израненные руки и мои детские силенки с трудом позволили нам спилить здоровенную осину и начать срубать с неё сучья. Дед Трифонов пришел со своим таким же, как он другом, со своей пилой и топором. Не успели мы моргнуть, как деды свалили две осины и стали обрубать сучья. Подошли еще шесть женщин с пилами и топорами и тоже начали валить деревья. Прискакала на лошади Даша, привезла флягу с молоком и два перекинутых через дужку седла здоровенных уже замерзших зайцев, сняв флягу сказала:

– Бабоньки, разожгите костер, согрейте молоко, там в узле свежий ещё хлеб, накормите мужиков и сами поешьте! Я скоро буду, вот на Длинной поляне проверю силки и буду помогать вам! – в узле женщины нашли несколько круглых горячих ржаных хлебов и два горошка, в одном была ещё парившая вареная картошка, а во втором квашенная капуста вперемешку с квашенными помидорами, огурцами и яблоками. Всласть наевшись на студеном воздухе горячей картошкой с замечательной капустой, напившись горячего молока с теплым еще хлебом и жизнь мне враз показалась радостной и полной солнца, а топор стал легче, и сучья обрубаемые им поддавались с одного маха. Повеселели и мужики, распив с женщинами, принесенные ими две бутылки самогона.

Прискакала Даша, теперь у неё через седло весело еще три зайца и большая черная птица. Я до этого таких не видел. Даша сказала:

– Это тетерев и он попался в заячьи силки. Они обитают у стогов сена, заготовленного для скота! – зайцы были крупные, тяжелые и жирные. Обрубив сучья принялись распиливать стволы на бревна. Посмотрев с каким трудом, отец справляется раненными руками с пилой, Даша распорядилась распилить все бревна на чурки, пригодные для колки и топки печей. Дело спорилось. К полудню телега была почти полностью загружена чурками. Посмотрев на телегу, дед что-то шепнул Даше. Та собрала всех и сказала:

– Бабоньки, нужно срубить еще две лесины, они запросто войдут на телегу и лошадям еще не будет тяжело, а, чтобы на меня никто не стучал, я потом, когда будете рубить лес себе на дрова, не додам по бревну! Кто за!? Поднимите руки! – руки подняли все.

– Вот и ладушки! За работу, девоньки! – быстро свалили еще два дерева, распилили, погрузили. Телега стала загруженной по самые борта, а лошади, отъевшиеся вдоволь за эти сутки добротными сенами и скошенной с зерном овсяной соломой без всякой натуги, потянули её. Заехали к Трифоновым, на скорую пообедали. И снова сбежались со всего села женщины, дети, старики и даже старый с сельской церквушки священник в тулупе, валенках, с одетой поверх черной рясой и большим на цепи нагрудным крестом. Даша положила в телегу всех зайцев, тетерева и узелок с едой на дорогу.

Все просили отца, вдруг кого встретит, чтоб сообщил и рассказал:

– Что их все ждут, скучают и молятся за здравие, чтобы писали письма и береглись от вражеских пуль и огня! – тронувшись в путь, оглядываясь назад видел, как священник осенял нас крестом, а все остальные махали нам в след руками, платками и шапками пока мы не скрылись, повернув за рощу.

Прибыли домой. Дом теперь был у нас там, где мы хотя бы временно проживали. Разгрузили в дровяник все чурки, мать забрала лошадей и повела в эвакопункт, они её не забыли, ласково призывно ржали и тянулись к ней мордочками… Только сейчас я понял, как отец ослаб после ранений. От усталости, он еле стоял на ногах, а руки, как плети свисали с его плеч, зайдя в дом, он не раздеваясь повалился на лавку и не вставал пока не пришла мама и помогла ему встать. До войны отец слыл одним из самых сильных мужиков в районе. Я видел, как он один сам снял и поставил в кузов полуторки цилиндр вместе с головкой трактора ЧТЗ, которые весили более пяти пудов, а второй раз в 1940 году, когда в красный уголок МТС привезли пианино и его надо было занести на второй этаж, лесенка туда была узкой и четыре человека, которые снимали его с машины на ней не могли вместиться, промучившись часа полтора решили выставить в красном уголке окно и на веревках втащить его туда, но кто-то умный подсказал:

– Вы сначала замерьте окно, а потом тащите! – замерили, не пройдет. И, как водится, сели, закурили, перебирая варианты. В это время с отцом подъехал директор МТС, увидев пианино в коридоре удивился:

– Я думал, что оно уже на месте и хотел посмотреть! – сказал председатель. Трактористы объяснили в чём проблемы. Подумав, председатель обратился к отцу:

– Алексеевич, может ты, что придумаешь?

– Васильевич, не забивай и не бери себе в голову, через пять минут оно будет на месте! – взяв у трех трактористов ремни и связал их вместе по длине, привязав ими пианино поперек, сам взвалил его на свои плечи, понес один на второй этаж. Там снял его с плеч и поставил в отведенный ему угол.

– Васильевич, иди смотри, так ли ты хотел его видеть? – все это видели мы мальчишки, сбежавшиеся посмотреть и увидеть, что такое пианино и с чем его едят… потому, что до этого никто из нас никогда его не видел. А на следующий день, почти все немцы говорили, увидев отца:

– О, мой Бог, Алекс, тебе с твоей силой нужно в одесском цирке работать, а не трактора ремонтировать! – отец смеялся и говорил:

– Одно другому не помеха! – а вот теперь стало все иначе… а ему еще служить в Армии, Бог знает сколько. По приезду с дровами, отец занялся чинить обувь всей нашей теперь большой семьи. Обувка была изношена до предела, годилась разве что в мусорку. Убедившись, что ничего не получается, он пошел в сапожную артель, там работали инвалиды, получившие ранения на фронте. Рассказав им о наших бедах, попросил у них хоть какого-нибудь материала или старой обуви для нас. Они объяснили ему:

– Сейчас нам ничего не поставляют, ремонтируем и шьем только из материалов

заказчиков. Если хочешь во дворе стоит амбар с синими дверями, он открытый, там целый ворох негодной обуви, разгребай до низу, там можно найти обувь, которую туда за негодностью отнесли еще до войны. По нашим меркам она еще пригодна для ремонта, сами там копаемся! – ребята снабдили отца сапожными конопляными нитками и варом для их натирания и с возвратом дали сапожный нож. Покопавшись в амбаре, отец набрал целый мешок разной обуви, которая была разного размера и цвета для ремонта и материала для починки, а вот валенок никаких не нашел. Со цветом отец решил проблему, разом покрасив всю обувь в черный цвет печной черной краской… полуведерная банка стояла в коридорчике, наверное, еще с довоенных времен, но мы не знали, что это такое. На размеры мы не обращали внимания, а то, что по форме они были разные, нас не смущало. Главное, они были целыми не протекали, в них не набивался снег и грязь, не отваливались подошвы и каблуки. Купить обувь на рынке возможности не было, да она и не продавалась за деньги, а только менялась на продуты, вещи и ценные украшения, ни того, ни другого, тем более третьего у нас не было и быть не могло. Но в такой обуви мы были не одни, более половины населения ходили в таких опорках. Об одежде и говорить было нечего комбинезоны, пошитые матерями из подарка великодушного врача еще в Таловой, обносились, были латаны и перелатаны, а кроме этого мы из них вырастали, и они с трудом налезали на нас, но другого ничего не было и не предвиделось, хорошо хоть так. У детей тети Дуси вообще теплых вещей не было, их вывезли из Харькова в последний момент, когда уже по улицам города носились немецкие мотоциклисты, стреляя из пулеметов во все живое. Их вывез на танке водитель их отца, посланный за ними. Кроме документов они ничего не успели взять.

Наступала холодная зима. Отцу оставалось всего четыре дня отпуска. Утром к нам постучал капитан, представился и сказал отцу, что его срочно вызывает райвоенкомат. Отец быстро собрался и вышел за капитаном. Придя к военкому представился, тот поздоровался левой рукой, на правой его руке из рукава выглядывала полупустая черная перчатка, он был в звании подполковника, на его погонах блестела эмблема кавалерийских войск две скрещённых шашки, а под их перекрестием подкова. Возраста он был такого же, как отец, чернявый с украинским говором, приветливым и улыбчивым выражением лица. Усадив отца, он объяснил:

– Алексей Леонтьевич, после убытия вас из госпиталя в отпуск, в госпиталь прибыли представители командования фронта для вручения наград, в том числе и вам, узнав, что вы находитесь здесь, представитель фронта обязал меня вручить награды лично и доложить о вручении сразу же и лично ему. А награды отправил нарочным фельдъегерской связью. Сегодня я их получил и вот вручаю! – достал из сейфа две коробочки красную и серого цвета, зачитал приказ командующего фронтом, что командование фронтом от имени Верховного Совета ССР награждает Каганского Алексея Леонтьевича за инициативное выполнение специальных заданий медалью «За боевые заслуги» и приказом командующего фронтом, он награждался только что введенным знаком отличного снайпера.

Поздравив отца и вручив награды, тотчас стал звонить по телефону и кому-то докладывать о выполнении приказа, а потом протянув трубку отцу сказал:

– Вас к аппарату! – и пальцем показал, что там кто-то большой. В трубке послышалось:

– Генерал Худяков! – отец ответил:

– Здравия желаю, товарищ генерал! Снайпер рядовой Каганский, слушаю вас!

– Алексей Леонтьевич, лично поздравляю вас с врученными наградами, желаю вам скорейшего выздоровления и возвращения в строй, всего вам доброго!

– До свидания, товарищ генерал! – ответил по-уставному отец и трубка умолкла.

– Кто это был? – спросил отец военкома. Тот ответил тоже, как ошарашенный:

– Это же Худяков! Это же член военного Совета Центрального фронта! Он же начальник полит управления у Рокоссовского! – они помолчали, переваривая случившееся, военком, молча из сейфа достал два граненых стакана и початую поллитровку зеленой, налил по трети стакана, цокнулись за здоровье и разговорились. Оказалось, в гражданскую войну оба воевали под командованием Щорса, только военком в Богучарском полку, а отец в Таращанском. Отец рассказал о себе и положении семьи. Военком о себе.

– А где семья? – спросил отец.

– Была в начале войны в Умани. Договорились с женой, если не удастся уехать к её родным в Забайкалье, то надо уйти к моим родным на хутор Троицкий, это в восьмидесяти километрах от Умани. В Забайкалье их нет, а ушли ли на хутор неизвестно, там свирепствуют немцы.

– А руку, где потерял?

– Под Солнечногорском… чем же помочь твоей семье? Слушай у меня тут есть новые валенки, выданные на зиму, а у меня яловые сапоги на меху и дома ещё одни валенки, правда их подшивать надо и еще бурки есть! – и вызвал ординарца,

– Ты, Петро, сходи домой найди старые мои валенки с бурками и принеси сюда! – тот побежал и вскоре принес… парень видать был ушлый, увидел на столе пустые стаканы, догадался, принес два ломтя хлеба, луковицу и селедку. Военком разлил ещё зеленой, выпили, теперь уже закусив, военком, сложив две пары валенок и белые красивые бурки, завернул все в толстую бумагу, перевязав всё шпагатом сказал:

– Не обессудь все что могу, бери! – зная, что валенки казенное имущество, отец спросил:

– А, как же будете его сдавать?

– Не волнуйся, скажу, что сгорели, ведь за валенки не расстреляют, и даже вряд ли объявят выговор, ну в крайнем случае вычтут семь или восемь рублей! – а потом уже на выходе спросил:

– Алексей, так ты же механик! Не мог бы глянуть на мою машину? При мне она стоит уже пять месяцев, а до меня стояла еще где-то полгода!

– Посмотрим! – согласился отец, оставили сверток под вешалкой, пошли в гараж. Там стояла новенькая «Эмка М-1», припорошенная густым налетом пыли. Проверив все, отец попросил покрутить заводную рукоятку, а сам снял со свечи зажигания провод, взяв пальцами за конец.

– Крути! – сказал отец. Ординарец покрутил несколько раз, руку отца в такт оборотов рукоятки дергало током, а Петька говорил:

– Как вы только терпите, я пробовал, так теперь всю жизнь буду бояться тока! К нам приходили механики проверяли, сказали, что у неё с зажиганием все в порядке. Они сказали надо менять прокладку и клапана!

– Петро помолчи! – сказал военком.

– А, что это за ЗИС-5, который стоял рядом с ЭМкой? – спросил отец.

– Так он без двигателя! Месяц назад отправили на ремонт, но пока сведений о нем не поступало! – сказал военком.

– А, где водители?

– На фронте!

– А кто же водит? – спросил отец.

– Кто-кто! Петро над ними издевается, вернее они над ним, у него с моим конем получается лучше, чем с машинами, а мне с моими руками на коне далеко не уедешь! По штату другого коня для Петра не предусмотрено… мотаться надо по всему району, а как!?

– Можно я посмотрю ЗИС? – спросил отец.

– Смотри конечно! – согласился военком. Открыв капот ЗИСа, отец увидел его катушка зажигания (тогда называли её бобиной) была на месте.

– Петро, снимай с ЭМки, а эту ставь! – распорядился отец. Петька заверещал:

– Зачем? Там на ней ток бьет хорошо, бесполезная работа и еще с ЭМки меньшая чем ЗИСовская и, что тут уже были районные авторитеты, и все сошлись на прокладке и клапанах!

– Цыц, Петро! И делай, что тебе старшие говорят! – рыкнул на него военком. Пока Петька менял бобины, отец с военкомом закурили. А отец объяснял Петьке, что искра от бобины бывает разная, вот сейчас ЭМовская вроде и скачет, но бензин в цилиндре, она не подожжет и в руку не бьет, а только сильно щиплет. Возьми, попробуй сначала от ЗИСовской, а потом от ЭМовской, сразу почувствуешь разницу.

Неее! – заорал Петька. – Я не самоубийца, мне эти опыты не по нутру! – к этому времени к отцу прибежал я, чтобы узнать, что случилось и почему отец так долго не возвращается домой. Увидев всё, я сразу понял в чем дело. Отец спросил меня:

– Боря, тебе холодно? Ты замерз? – я отрицательно помотал головой. В ботинки, отремонтированные отцом снег не попадал. Военком посмотрел на мою одежду, открыл кабину ЗИСа, вынул оттуда большую черную телогрейку и накинул мне на плечи, её полы и рукава свисали до самой земли.

– А ну-ка, сын, проверь на Эмке искру! – со знанием дела, это делал я не впервые. Вынул высоковольтный центральный провод трамблёра (точно такая Эмка была у нашего директора МТС, я с самой её разгрузки с железнодорожной платформы всегда присутствовал, когда отец приводил её в рабочее состояние и ремонтировал. Водителя директору было не положено, сам же он знал только руль и сигнал). Попросив дядю Петю крутануть рукоятку, искра была сильная, я от неё аж подпрыгивал, однако с измальства привыкший к ней считал её не страшной и не боялся её ударов.

– Ну, как? – спросил меня отец. Я поднял большой палец вверх.

– Надо нагреть воду и залить в радиатор! – сказал отец. Петька заныл:

– Бесполезное это занятие, уже сто раз пробовали заводить и все понапрасну!

Военком рыкнул на него:

– Петрооо! – тот мигом умолк, побежал, принес большой двух ведерный самовар, налил туда воды, накидал лучинок и, растопив его мехами старой разбитой гармошки старательно его раздувал, а я топором рубил мелкие чурки и кидал их в его раструб. Самовар быстро закипел. Отец сказал:

– Заливайте! – Петр стал заливать

– Дядя Петя, надо открыть сливной краник и пока не потечет горячая вода не закрывать его! – подсказал ему я. Петр возмутился:

– Мал ещё меня учить! – но вмешался отец:

– Петро, учиться не стыдно и никогда не поздно, а этот малец знает это дело по-взрослому! Делай, как он сказал, а то разморозишь двигатель! – когда залили воду, отец сказал мне:

– Иди в кабину, Боря, заведешь машину, прогреешь её. – я сел, включил зажигание, хотел крутануть стартером, но увидев тусклый свет лампочек на приборах понял, аккумулятор издох.

– Крутите рукояткой! – сказал отец. Двигатель завелся с пол оборота. Военком и Петро стояли, выпучив глаза, переводя взгляды с ЭМки на отца потом на меня, не зная, что сказать. Машина быстро на горячей воде прогрелась.

– Выезжай! – сказал мне отец и я медленно, стараясь не допустить ошибок, выехал из гаража… во дворе остановил машину, предварительно повернув её мордой к воротам. Удивлению на лицах присутствующих не было предела. Только отец, явно довольный мною не выказывал никакого удивления, ему это было не в новинку.

Отец с военкомом ушли, а Петро стал расспрашивать меня об отце. О том, как, где я научился автомобильному делу. Рассказывая про себя, я вспомнил историю с директорской Эмкой, так-как директор умел только крутить руль и мало-помалу переключать передачи, но после своих поездок, он не знал, что дальше делать с машиной. Он понятия не имел, что машину нужно заправлять бензином, проверить уровень масла в картере, уровень воды в радиаторе, ход педали сцепления и тормоза, люфт руля и прочее. Тогда автомашины требовали к себе повышенного внимания и ухода. Несколько раз, попав в неприятные ситуации из-за не дозаправки и прочих упущений, из которых всегда выручал его мой отец. Они договорились, что директор не будет на ней выезжать, пока её не посмотрит мой отец. А так-как отец был в постоянных разъездах, то директор всегда загонял Эмку в наш двор, который был больше чем у них, а жили мы с ним рядом. Утром идя на работу, осматривал машину, при этом я всегда присутствовал и наблюдал за всем, что делает отец. Иногда он заставлял проверить уровни ГСМ, подтяжку хомутов рессор и люфты, объяснял, что к чему, так что на Эмке я знал почти всё. Ключ директор всегда оставлял в замке зажигания. Придя со школы, когда отец был в отъезде, мать на выгоне в обед доила корову, заводил машину, гонял ею во дворе уток, гусей, кур и поросят. К приходу матери метелкой заметал следы и прятал появившиеся улики. Так длилось довольно долго, пока однажды, увлекшись разгоном пернатых не заехал на слой кизяка утрамбованного и сохнущего для резки. Он был почти готов, но гоняя птиц по двору не заметил, что выскочил аж на его средину, осторожно, съехав с него поставил машину, схватил метелку, замел следы во дворе, но на полу высохшем кизяке остались продавленные новыми шинами четкие отпечатки следов. Мгновенно пришла в голову мысль, засыпать их полу высохшим навозом, затоптать, а сверху засыпать сухим, быстро заделал колеи при въезде и съезде, но появившаяся с молоком мать, заметив распаханный кизяк, прервала мои старания единственным словом:

– «Кто?! – весь мой вид говорил о содеянном, и она не стала допытываться. Внимательно и, оценивающе, посмотрев на меня, зашла в дом на кухню, загремев посудой, молча, через марлю процедила надоенное молоко, отнесла в погреб так же молча, зашла в сарай, со стены сняла коровий налыгач (так называлась веревка, которой привязывают к стойлу коров), а дальше, перемешивая назидания подкреплением низменных возможностей налыгача был осчастливлен заслуженной материнской мздой после, которой не хотелось даже смотреть в сторону Эмки… однако желания превозмогая последствия мзды не давали мне покоя, помог сам директор МТС, зайдя во двор, он спросил у матери:

– Рая, а где Борис?

– Вон там возится с вашей машиной! – директор увидел меня:

– Как там мой аппарат к выезду готов?

– Готов, только бензином надо его заправить! – ответил я.

– Борис, я тебя попрошу, подъедь на базу, заправь и подгони к конторе, а я пойду подпишу пару срочных бумаг и поеду! – сказал он. Моей радости не было границ, но я виду не подал, мать не перечила, в селе женщины на людях никогда не перечили мужчинам. Нефтебаза была рядом и к ней можно было подъехать через соседний пустующий двор, но я поехал окружной дорогой, почти через пол села, чтобы видели все. Заправил, подогнал к конторе, ждал, когда кто-нибудь будет выходить из дверей. Дождавшись, административно открыл дверцу и независимой походкой пошел докладывать. Приоткрыл в кабинет дверь, там были люди, я тихонько её прикрыл, а потом без стука распахнул её и зайдя туда громко доложил:

– Дядя Вася, машина заправлена, можно ехать!

– Спасибо, Боря! – сказал директор, и я задом слинял из кабинета. Шел преисполненный собственного достоинства и значимости. Зашел во двор, хотел пройти мимо матери с независимым видом, но она меня остановила, и оглядев с головы до пят рассмеялась и сказала:

– Индюк! Ну чисто похож, иди, посмотри в зеркало! – сама посмотрела на налыгач почему-то, висевший не в сарае, а у входной двери летней кухни. Все обошлось назиданием о тщеславии и гордыне, почему-то эти назидания неподкрепленные налыгачем до меня дошли значимо весомей и понятней дали почувствовать, что гордыня, чванство и себялюбие субстанция стыдная, порочная и недостойная мужчине, которым я собирался стать. Мои воспоминания прервали вернувшийся военком с отцом. В руках у отца был сверток с валенками и бурками, военком сказал:

– Алексей, садись за руль!

– Пусть рулит Петро, я посмотрю, как он водит! – ответил отец. Петька, трогаясь, два раза заглушал машину. Первый раз, трогаясь, не сняв её с ручника, второй раз тронулся вместо второй передачи с третьей. Вел машину вихляя, хорошо, что дорога не имела тротуаров и кюветов… подъехали к нашему дому, вышли. Военком спросил:

– Боря, а где телогрейка?

– За сиденьем у заднего окна. – ответил я.

– Забери её, теперь она твоя, заслужил! В холода сгодится… – зашли в дом, все домочадцы сидели за столом, освещенным нашей замечательной лампой, ожидая ужин. Матери хлопотали у плиты, моя мама варила картошку в мундирах, Дуся делила на порции черствый черный хлеб. С матерями и, всеми мальчишками военком поздоровался за руку. Женщины пригласили его отужинать чем Бог послал, он не отказался. Тетя Дуся достала чекушку, в которой у неё хранился спирт, разлила его в армейские кружки, из которых мы пили чай и поставила для запивания кружку холодной воды. Мужики выпили, крякнув не запивая. Поели картошки с луком, попили чаю с патокой, Бог знает, где мать раздобыла её. Уходя военком сказал женщинам:

– Если сильно прижмет, обращайтесь, чем только смогу помогу. А тебя, Алексей, прошу удели пару дней на обучение вождению моему Петру, я возмещу тебе отпуск, продлив его не более чем на трое суток… Война! Больше не имею права.

– Добро! – ответил отец. – Только послезавтра надо женщинам подшить валенки, вот только не приложу ума чем!? – военком с Петькой уехали, но буквально через полчаса в дверь постучали, это был Петька, в руках он держал большой лист войлока толщиной с палец.