Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

– А ведь Борька сказал сделать так! – дело спорилось, полтора мешка принесенной довольно крупной рыбы было обработано и погружено в тузлук, налитый в Екатеринины фляги и большую эмалированную миску. Заправившись запеченной рыбой и набрав её с собой, ребята все трое умчались на омуты озер в ночь до утра. Утром пошел к Екатерине, конюх принес хомут и чересседельник. Не специалисту было понятно, что кожа, обшитая вокруг деревянного основания, протерлась и кожа коня растирается до крови шершавым деревом. Понятно, чтобы обшить внутри хомут нужна кожа, а у конюха её нет. Пошел к Екатерине объяснил, что для хомута требуется кожа и под неё войлок такой, как на голяшках валенок, а для починки чересседельника нужны кожаные посторонки старые петли, одеваемые на оглобли, порвались и нужны кожаные шнурки для прошивки хомута и еще шелковые нитки потому, что всякие другие от конского пота быстро преют и рвутся!

– Шлеи новые у меня есть привезу, а вот где добыть шелковых ниток ума не приложу! – сказала Екатерина.

– У военкомовского Петьки есть парашютная стропа, он поделится! – подсказал я. Екатерина с благодарностью посмотрела на меня.

– Вот к нему-то я и смотаюсь! – она ловко запрыгнула на седланного Серого и умчалась, а мы с конюхом стали расшивать хомут. Следуя наставлениям отца:

– «Сынок, когда что-либо незнакомое разбираешь запоминай, как было, как и чем прилажено и никогда не выбрасывай негодное пока не исправишь и соберешь с новым!» – хомут мы расшили, все оказалось хуже, чем снаружи, все шнурки основной обшивки сгнили и рассыпались, кожа внутри, соприкасавшаяся с шеей коня, сгнила и шелушилась, приклеенный войлок отслоился. Словом, внутреннюю половину хомута надо делать заново. Катерина вернулась быстро привезла три яловых голенища от сапог и разрезанные голяшки от валенок.

– А нитки чуть позже привезет Петька. – сказала она.

– Екатерина теперь не достает только резинового клея! – посетовал я.

– Боря, я сейчас съезжу в одно место! Да Петька сказал, что ты ему нужен! – сказала она и умчалась, а минут через пятнадцать вернулась по-бойцовски, спрыгнув с коня держа в руке поллитровку и маленький пакетик. Оказывается, она у завгара в исполкомовском гараже добыла бутылку бензина А-70 и американского каучука, которым водители пользовались для разведения резинового клея, латая камеры шин.

– Ну, что вот вам новые шлеи, трудитесь, а у меня срочные дела! – сказала Екатерина и, куда-то умчалась на коне. Показав конюху, как вырезать из шлеи шнурки сам стал нарезать мелкими кубиками каучук, нарезав половину из добытого. Отлив в пустую чекушку насыпал каучук залил бензином поставил его растворяться. Затем принялся из голяшек валенок по размерам, снятым со старых выкроек делать новые.

Подъехал Петька. Встретились, как старые давно, не видевшиеся друзья. Вручив мне нитки, Петька попросил, посмотреть машину.

– Последнее время стала беспричинно греться и еле тянет! – пожаловался Петька. – Вы к карбюратору лазили? – спросил я.

– Нет, я в нем, как свинья в апельсинах! Как тогда Алексей Леонтьевич отрегулировал и наказал его не трогать, я и не трогаю! – из опыта с директорской Эмкой эту болячку я знал, у неё постоянно отпускалась гайка с крепления трамблёра и его корпус постоянно и незаметно поворачивался по ходу его вала, зажигание получалось поздним, а отсюда и остальные беды.

– Дайте ключ на двенадцать! – попросил я. С радостью Петька подал мне ключ. Я попробовал им гайку, всё подтвердилось, гайка оказалась слегка отпущенной. Я установил по новой зажигание, проверил его при запуске на малых и больших оборотах. Проверил работу на ходу, двигатель, как зверь, на спидометре только пятая тысяча километров, машина, что называется в полном соку. Можно было бы поездить с Петькой, а тут злосчастный хомут, шлеи и чересседельник, которые хоть умри, а сегодня надо сделать… а вот появится ли возможность еще, когда-либо порулить Эмкой, рисовалось туманно. Чтобы хоть на немного продлить возможность порулить, я предложил Петру съездить к нам посмотреть, какую рыбу мы ловим благодаря его ниткам со стропы, и за одно угостится печеной рыбой. Петька согласился, и я порулил с ним к нашему дому. В духовке было два противня запечённых величиной более ладони карасей, лещей и таких же щучек.

– Где же вы ловите столько много и таких крупных? – удивился Петька.

– Так это у нас мелкие! Идем я покажу, мы там засолили на сушку покрупней со вчерашнего улова! – я повел Петьку в дровяник, где во флягах и миске засаливалась рыба. На все, что я показал, он смотрел расширенными глазами. Его удивлению и восхищению не было предала. Я понял, что он такой же любитель рыбалки, как и я. Целый противень, вывалив на три сложенные развернутые газеты, свернув в большой пакет, я вручил Петру, он вначале отказывался, но убедив его, что к вечеру ребята принесут ещё, согласился.

– Угощу военкома! – пообещал он. К месту своей работы опять рулил я, думая ну почему тут так близко от дома? – так хотелось рулить долго и далеко. Но работа, есть работа и её надо выполнять. Попрощались с Петром и договорились встретиться при первой возможности. К этому времени каучук в чекушке растворился, намазав им деревянное ярмо хомута и обратную сторону вырезанного войлока, дав им немного подсохнуть, стал приклеивать, бралось намертво, очищенный натуральный каучук знал свое дело, таким же образом выкроил из голяшек сапог обшивку хомута, пристегнул их петлями ниток, хотел приступить шить, но, посмотрев на резанные конюхом шнурки и его изрезанные кровоточащие пальцы понял, нарезать надо самому, а помощь от него будет только подать, придержать или натянуть… и на том слава Богу. Быстро нарезав шнурки, и удивившись, как при этом так порезать пальцы? Приступил к шитью, но кожа по войлоку скользила, а прибить её было нечем, маленькие, да и большие гвозди были в большом дефиците. В голову пришла мысль: а если кожу приклеить резиновым клеем ведь он, высыхая все равно остается эластичным. Недолго, раздумывая приклеил обшивку к войлоку. Дело сразу пошло на лад, я сверлил в коже новые отверстия напротив старых, конюх втягивал и затягивал кожаные шнурки. Гужи заменили на новые, отрезав по размеру от новой постромки, хомут получился как новый. Ремонт чересседельника ни каких трудностей не составил и к вечеру работа была окончена. Появилась на коне Екатерина, увидев изрезанные пальцы конюха по-мужски, но без злобно обматерила его, открыла аптечку, намазала ему пальцы йодом и сказала:

– Завязывать не будем быстрее заживет! – осмотрев наши отремонтированные изделия заявила:

– Давай, Боря, откроем шорницкую мастерскую, отбоя не будет!

– Я мал еще, мне только двенадцатый год! – уныло сказал я. Она ухмыльнулась:

– Мал да удал! Вон чего умеешь и с машинами и лошадьми и так по дому и за рыболовными крючками все взрослые и пацаны бегают! Ты цену себе знай! – поучала она меня. При уходе домой, она вручила мне большую, наверное, полутора литровую бутылку, на которой красовался еще царский двуглавый орел, отлитый, как раз посредине. В бутылке была какая-то маслянистая жидкость, я подумал патока.

– Боря, это масло из конопли, отец мой на пробу отжал, оно хорошее, только вид пугающий, для жарки рыбы, как раз пойдет, понравится приходи налью ещё. А вот, если бы поехали к отцу, он там пресс мастерит для конопли, но что-то у него не получается, поэтому и масло такое мутное, он говорит, что винт там какой-то срывается. Ты бы посмотрел, может чего подскажешь, он в Петровке, езды на конях верхом от силы час и за полчаса доберемся. На неделе освобожусь малость, дам тебе знать, одно седло есть, второе у военкома попрошу. А еще у него своя большая пасека, он уже в этом году сдал для фронта одну тонну меда. Гарантирую меда там наешься до схочу! – от этих слов почему-то запахло медом, и слюна заполнила рот так, что я побоялся открыть его, чтобы слюна не потекла. Придя домой застал рабочую картину, все ребята чистили и потрошили рыбу, её было около мешка. Разложенная, очищенная на три кучки: мелкая, средняя и крупная. Мелкая рыба шла на уху, средняя на запекание, крупную решили засолить пока солью, а после завтра соль смыть и положить в тузлук, в освободившиеся фляги и миску. Решили попробовать жарить на конопляном масле, принесенным мной. Запах жареной рыбы щекотал ноздри и пять, изголодавшихся по такой пище ртов, поглощали её не останавливаясь, а дежурным поваром сегодня был Шурка, не успевал её жарить. Ели, несмотря на то, что она не обваленная в муке подгорала. Наконец, насытившись стали обдумывать, как пожарить рыбу к приходу матерей, чтобы она выглядела, как сейчас говорят, презентабельной или имела товарный вид. Понимали, что её надо обвалять в муке, но уже, как таковую не видели из зерна и круп у нас было немного чечевицы, гороха и овса. Порешили, смолоть овес, потом просеять и в нем обвалять, но достав его поняли мало, всего полтора стакана, значит муки меньше чем стакан. Выход нашел Володька… мы же вчера вместо хлеба получили сухари, молотком поколем их мелко, на мельничке перекрутим чем не мука? Сказано сделано… Мишаня с упоением крутил мельницу, Шурка обваливал в молотых сухарях рыбу и жарил. Пришедшие матери дивились нашему кулинарному искусству. А наши сетования по поводу отсутствия муки, просветили нас оказывается рыбу жарят, обваливая её именно в сухарях, правда только из белого хлеба. Жареная рыба на конопляном масле им понравилась. Рыбы было нажарено столько, что хватило и на завтра. Самую большую рыбину, разрезав пополам потому, что не вмещалась на сковородке, зажарил я сам, чтобы угостить завтра деда Ануфрия и ясное дело похвалиться, что мы не такие уж хилые рыбаки с самодельными удочками… утром, как условились прибыл к деду. Дед посмотрел на часы и сказал:

– Молодец, Борис, как раз вовремя! – я отдал ему сверток. Он спросил:

– Что здесь?

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

ЧАСОВОЙ МЕХАНИЗМ

– Здесь, дедушка рыбка, которую вчера мы поймали и одной из них решили вас угостить! – дед заинтересовался, развернув газеты, посмотрел на зажаренного сазана, положил его на большое глиняное блюдо, отошел и издали полюбовался:

– Хорош! – заключил он, отломив кусок попробовал, заулыбался, – И вкусен! В обед отдадим должное! А теперь за работу! – напольные часы какой-то немецкой фирмы были огромны, даже выше деда. Часовой механизм работал от гирь, бой работал от заводной, как у патефона пружины и от такой же пружины вращался барабан музыки, который, как у будильника время играл варшавянку. С такими механизмами, кроме патефона и ходиков, которые когда-то до войны дома чинил отец, я не встречался и мне очень хотелось узнать, как там все устроено, как играет музыка и, как получается этот гулкий и красивый бой каждый час и, как срабатывает музыка в установленное хозяином время, а здесь вот оно, сейчас все откроется и познаю тайну, скрытую за этой стеклянной дверцей. Однако, дед не спешил её открывать, подав мне одну отвертку и, взяв себе другую, повернул часы обратной стороной к окну, показал мне шесть шурупов, которые надлежит вывернуть мне с правой стороны и внизу, сам начал откручивать шурупы слева. Выкрутив шурупы дед в прорезь вставил отвертку и отковырнул заднюю крышку, она оказалась фанерой, но эта фанера была твердой, как стекло толстой и очень тяжелой. Дед сказал:

– Точно самолетная! – поставив эту крышку в угол, нам открылся в верху часовой с большими гирями на довольно толстых цепочках механизм, шестерни в нем были большими чем у знакомых мне ходиков примерно в четыре или пять раз, его ведущая гиревая шестерня была величиной со среднюю тарелку, но там было все знакомо, как у Настенных ходиков, которые я неоднократно чинил. От часового механизма вниз шли два ровных, как шомпола валика, которые скрывались в двух металлических ящиках, расположенных на самом низу. Приподняв валики, дед вынул их из отверстий ящиков и оставил висящими, затем отвернув по три шурупа внизу ящиков вынул их, они оказались высотой почти с табуретку, сверху у каждого просматривался еще один пустой с плавными внутри обводами ящик.

– Это! – сказал дед:

– Это резонатор. – а, увидев мои округленные глаза пояснил: – Он направляет звук и усиливает его, как у патефона или граммофона труба. Сними у граммофона трубу, и ты ничего не услышишь, а у патефона эта труба спрятана, как здесь в ящик! – отвинтили резонаторы, сняв их увидели механизмы, как у патефона только примерно в два раза, большие барабаны с шестерней и пружинами были по ширине, как круглые консервные банки с сардинами… остальное по конструкции было, как у патефона, исключение состояло в том, что механизм вращал пластиночный диск, а здесь он вращал бронзовый толстый, как стакан из тонкого стекла, барабан, на котором во множестве были ввинчены тонкие иглы с закругленными концами, к ним на планке прилегали плоские пластинчатые пружинки. Планка к барабану располагалась под углом, а концы пружинок почти касались поверхности барабана и, когда вращался барабан, то его иглы приподымали пластинчатые пружинки, потом игла сходила с пластинки, пластинка срывалась и начинала вибрировать и издавать звук, пружинки были разной длины, более длинные издавали низкие звуки, короткие высокие по поверхности барабана иголки были расположены согласно издаваемой мелодии. В результате звуки усиливались и все слышали довольно громкую музыку или бой часов. Запуск в работу осуществлялся так же по патефонному, освобождая тормоз воздушного регулятора, только здесь вместо рычажка пуска у патефона был нажимной валик, шедший от часового механизма, как только валик подымался, освобождался тормоз, имевшегося здесь в отличие от патефона, кроме центробежного регулятора имелся еще воздушный замедлитель. Его крыльчатка с плоскими лопастями вращалась с очень большой скоростью от трения о воздух тормозила быстрое раскручивание часовой пружины, и не позволяла ей изменять установленные обороты, тем самым, предохраняя тормоз центробежного регулятора, позволяя ему работать десятилетиями… так вот, как раз эти воздушные замедлители и вышли из строя пять лет назад. В часах был специальный карман, в котором хранилась инструкция на немецком языке. Там значилось, что часы произведены фирмой Мозер в1899 году и давалась инструкция, предназначенная для часовщиков по их обслуживанию. Там значилось, что оси воздушные замедлителей должны смазываться не реже одного раза в десять лет костяным маслом. У деда эти часы прослужили с 1920 года и были ему подарены самим Министром путей сообщения Евшановым за отделку его кабинета морённым дубом. С тех пор прошло 23 года, и никто и никогда в часы не заглядывал и ничего не смазывал, а часовой механизм выдавал время с точностью до одной минуты в месяц. Неизвестно, обслуживались ли они в кабинете Министра. Но 23 года без смазки осей – это срок! Поэтому, когда мы сняли резонаторы, то сразу увидели, что крыльчатки замедлителей лежат на шестернях механизмов и клинят их. Вынулись они без проблем потому, что концы осей были стерты до основания и застряли своими обрезанными концами в рубиновых камнях. Задумались, что делать?.. мне пришла в голову мысль, однажды я видел, как отец чинил чьи-то настольные часы, у которых был сломан кончик вала маятника, он подобрал швейную иголку по диаметру отверстия, куда входили концы валика, сняв рычаг маятника, подобрал трубочку по диаметру отверстия рычага внутрь трубочки вставил иголку, выставив её строго по центру, подбирая соответствующие соломинки, обработал трубочку и иголку паяльной кислотой, припаял с одного конца, а в другой конец залил расплавленное олово и затем припаял второй конец. Зажав в патрон дрели проверил центровку. Часы заработали после этого ремонта. Я предложил деду этот, вариант, почесав затылок дед, подумав изрек:

– А, что нам остаётся делать? – достал коробку иголок, стали подбирать. Подобрали, сняли крыльчатки, стали искать трубочки, таких по наружному диаметру не нашли, там отверстие в крыльчатке было пять с половиной миллиметра, а трубочки были шестимиллиметровые, решили просверлить в крыльчатках тоже шести, просверлили, а дальше, как давным-давно делал отец. Быстро рассказывается, да долго делается. Увлекшись забыли и про обед, на который звала, прибегая в мастерскую Шуранька. Остановились, когда стемнело, а при свете керосиновой лампы, точные работы лучше отложить. Договорились:

– Завтра приду позже потому, что надо развесить пропитанную в тузлуке рыбу на сушку, а ребята могут сделать не так, да и сам буду делать впервые! – дед спросил:

– А вешать рыбу – то на чем будешь?

– Вешать буду на проволоке!

– Неправильно! – сказал дед.

– Так у всех же на ней висит!

– Вот и нет! – возразил дед, – Надо быть наблюдательным до мелочи! Висит – то она на проволоке, но каждая через глаза привязана пеньковой ниткой к проволоке! Если вешать просто на проволоку, от соли проволока быстро ржавеет, а ржавчина постепенно будет растворяться в рыбе и цвет будет темнеть, а вкус и запах станут противными! Вот тебе моток пенькового шпагата, на два года хватит! А будешь идти мимо Вороновых приглядись, у них во дворе под навесом лещи сушатся, посмотри, как у них, так делай и сам. Завтра буду тебя ждать, сам без тебя ничего делать с часами не буду! – проходя мимо подворья Вороновых убедился, что каждая рыбина висит на проволоке привязанная к нему шпагатом. Прав был дед, надо быть наблюдательным.