Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

– Можно ли завтра вечером к вам зайдет наш дедушка, он хочет увидеть Борьку, его карты, лото и познакомиться с ним? – конечно же Настя дала добро. Общение с Краевыми было престижно для всех жителей Шпикуловки. На следующий день вечером прибежала Шурочка, а за ней пришел ее старый дедушка. Это был седой прекрасно, выглядевший старик на свои 70 с хвостиком лет, только у него было что-то неладное с ногами, и он ходил, опираясь на толстую дубовую палку, на которой он искусно вырезал целый сюжет из пушкинской сказки. На ней была обвившая палку русалка и кот и белка, и витязи, всё было выпукло, красиво, четко до мелочей, чисто с каким-то аристократическим вкусом отделано, я завороженный не мог оторвать взгляда от этого произведения искусства. Дед расспрашивал меня обо всем, где я родился, кто мои родители, как мы попали сюда и почему я не хожу в школу? Узнав, что я учился в немецкой школе и рос в немецкой колонии, вдруг заговорил по-немецки, но как говорят с волжским акцентом, но я его понял, это означало:

– Я русский солдат. В мировую войну воевал с немцами, попал к ним в плен, был у них почти два года и там выучил их язык! – я спросил его по-немецки:

– В плену страшно было? – он заулыбался и ответил уже по-русски:

– На фронте было страшнее… В плену было всякое, даже вспоминать не хочется! – потом попросил показать лото. Повертев бочоночки в руках, высыпал их обратно в сумку, спросил:

– Из вербы? – я кивнул головой. Попросил посмотреть карты и увидев отсутствие картинок спросил:

– А, что рисовать не умеешь? – я объяснил ему, что нету туши и цветных чернил, а ученические чернила расплываются на ватмане.

– Это так! – подтвердил он. Попросил показать печатки. Я ему все показал. Одев очки, он долго их рассматривал. Потом спросил:

– Сам вырезал? – я утвердительно кивнул головой.

– А кто научил? – я рассказал ему о Сашке и его способностях. Дед внимательно слушал, потом спросил:

– А, как ты делаешь, что карты у тебя получаются твердыми, но не ломкими? – я объяснил:

– Просто в столярный клей добавляю хозяйственного мыла и картофельного крахмала при склейке лицевой стороны с обратной, а потом, когда они подсохнут под стеклом, пропитываю их парафином у заслонки горящей печи! – дед слушал меня внимательно с интересом и не перебивая, потом сказал:

– Парень, ты не по возрасту взрослый и руки растут у тебя из нужного места! Жаль, что в школу не можешь ходить! Спросим разрешения у твоей мамы и к тебе будет приходить учитель Глафира Григорьевна моя жена. Она всю жизнь была учительницей математики и физики. Уже четыре года, как на пенсии, а всё еще бредит преподаванием! А весной, как потеплеет, приходи ко мне. У меня в пристройке столярная мастерская, может и я тебя чему-то полезному научу. А туши и чернил тебе завтра принесет Шурочка! – уходя он попрощался со мной, как со взрослым за руку.

Шурочка принесла тушь и чернила, пришлось делать заготовки сразу на четыре колоды по заказам мамы тете Насти, Шурочки и себе. Сделал быстро за четыре дня. Сделанным остался доволен.

Как-то вечером мама пришла с Глафирой Григорьевной. До этого я не видел её. Она была высокая, худощавая, красивая женщина. Язык не повернется сказать старуха в её 70 с небольшим лет. Её седые волосы были завязаны узлом, одета по-простому, но на ней все сидело аккуратно и казалось, что она модель с обложки модного журнала. Говорила она тихо, видно привыкшая, что её должны все слушать, соблюдая тишину. Закончив разговоры с мамой, она подошла ко мне и сказала:

– Ну, что, отрок, завтра с утра, я как твоя учительница приду учить тебя грамоте. Ты как согласен? – честно говоря, эта перспектива меня не очень радовала, но мама погрозила мне рубелем, который держала в руках. Зная мамин характер, я тотчас замотал утвердительно головой, дабы не испытать на себе прочность рубеля, или ещё какого-нибудь предмета, как только закроются двери за Глафирой. Она всегда свои намерения воплощала в жизнь и не любила долго читать морали. Всегда на работе и дома она по-деловому наводила порядки, нравящиеся только ей, и поэтому на работе её очень ценили, даже здесь в Шпикуловке, поставив её хлебопекарем, а через неделю, она была уже главным хлебопеком, а еще через неделю заведующей этой пекарни. Так, что у меня никакого выбора не было. Мамины решения и желания пересмотру не подлежали, а малейшие попытки жестоко её властной рукой тотчас пресеклись, за что я благодарен ей и таковым буду до последнего вздоха. Для меня с моим характером по-другому было нельзя. Неумная любознательность и упрямство в достижении цели были неограниченными, сдерживало все это единственное ожидание суровой и жестокой кары.

Глафира стала заниматься со мной каждый день по два часа, и к весне, я многому научился. Отпустив меня к майским праздникам до осени сказала:

– Боря, ты заслуженно готов идти в третий класс! – удовлетворенно вздохнув, я сказал ей:

– Спасибо! – и окунулся в мир желаемых дел. Через Шпикуловку текла небольшая речушка, но в ней водилась рыба большая и маленькая, там водились неисчислимые пескари, плотва, голавли, окуни, красноперка, сазаны, ерши и щуки и всякая другая рыбешка, и конечно же здоровенные раки, живущие в норах под берегом. Подружившись с ребятами с нашей улицы, мы с братом Юркой стали бегать на рыбалку и пропадать там от зори до зори, но рыбалка оказывалась не уловистой. Наши самодельные удочки и крючки позволяли рыбам раз за разом срываться потому, что выпиленный надфилем бородок не выходил за наружный диаметр проволоки крючка, приходилось только злиться на себя, на сорвавшуюся рыбку или рыбину на оборвавшуюся нитяную леску. Впрочем, у других было не лучше. Все ребята завидовали ребятам с другой улицы, у которых был небольшой бредешок, они порой уносили с рыбалки по два три ведра рыбы, она была хорошим подспорьем в голодном тогда рационе. До января месяца на продуктовые карточки выдавали ежедневно хлеб, который пекли в маминой пекарне. В начале января немцы разбомбили элеватор, а затем и мельницу на станции Жердевка, которые снабжали зерном и мукой несколько районов. Вместо хлеба стали выдавать зерно в основном рожь, оно было с песком, подпаленное с запахом взрывчатки знакомым со времен постоянных бомбежек. Видать собирали его в Жердевке с разбомбленных хранилищ. Мололи зерно ручными самодельными мельницами, их было два вида жестяные и сделанные из гранитного камня. У нас не было своей мельницы, сначала мы брали у соседей немцев, а потом мама сказала:

– Такой аппарат, Боря, и ты можешь сотворить! – заявив, что у меня нет жести, подумал, что она успокоится, но не тут-то было, без апелляционным не терпящим возражений тоном сказала:

– Жесть и гвозди принесу, остальное готовь сегодня! – найдя нужные в дровянике бревна поперечной пилой, с Лизкой полураздетыми на морозе выпилили нужные нам размеры, из толстого основание, а из 10 сантиметрового по диаметру бревна неподвижную рабочую часть, в центре основания отверткой вместо отсутствующих у меня долота и стамески вырубил квадратное углубление для крепления в нем основания рабочей бабки. Бабка должна быть идеально цилиндрической, пришлось по центру одной стороны забить толстый гвоздь, а с другой стороны толстую проволоку, изогнутую в форме ручки, прибив к табуретке параллельно две доски, на них положил гвоздь и ручкой бабку сверху гвоздями закрепил планки. Проворачивая за ручку, бабка с трудом крутилась на импровизированных осях никуда не сдвигаясь. Остро заточенным топором стало возможно обрабатывать, делая её идеально цилиндрической. Проблему трудностей вращения рукоятки быстро решила Лизка, позвав Ваську, растолковав ему, что от него требуется. Сначала он попробовал крутить её, опасаясь, что не так крутит постоянно оглядывался на нас, но получив наше одобрение вошел в раж и вертел её с упоением, повизгивая от удовольствия. Из-под лезвия топора стружка летела, как на токарном станке, когда топорная работа закончилась, и надо было приладить кирпич для шлифовки, Ваську было не остановить, если бы не помогло его естественное желание справить малую нужду. Верх бабки оформил как полушарие, чтобы зерно легко и беспрепятственно сыпалось на рабочие поверхности бабки и корпуса.

Мама принесла жесть, раскроив её с Лизкой и, вырезав отцовыми ножницами по металлу, заострив 150-ти миллиметровый гвоздь на жестянке идущей на обивку бабки, набил сетку, как на мелкой терке с отверстиями, а на жестянке, идущей на корпус набивка сетки была вовнутрь, но без отверстий. Обив бабку сеткой теркой наружу, обмотали её семью слоями газетной бумаги, а на неё согнули корпусную набивку, загнув края сомкнули их кровельным швом.

Довольные своей работой, хотели приступить к испытаниям, но увы, корпусная труба не слазила с бабки из-за закушенной там газеты, как мы не изощрялись, она мертво держала корпус на бабке, я уже подумывал распустить шов, однако не решился, зная, что жесть попалась ломкая, а другой не было. Помог Васька… Лизка стояла над мельницей и пила горячий кипяток, а Васька проходя мимо, случайно задел её, кружка выпала прямо в мельницу, Лизка с воем от горячих брызг отскочила в сторону и почти весь кипяток вылился в мельницу. Вытерев пол и мельницу попробовали её провернуть, довольно легко корпус провернулся на пол оборота и вновь заклинил, налили теперь осознанно кипятка, ещё пол оборота снизу, где должна сыпаться мука появилась газетная каша, мы воспрянули и еще раз десять пролили её кипятком, пока не сняли корпус с бабки, отмыв мельницу от грязи и ржавчины, вытерли её, просушили и с опаской приступили к испытаниям. Ура! Мельница молола, но её не притертый еще корпус крутился очень туго. Лизка снова привлекла Ваську и тот крутил ее быстро и легко, да и остановить его было невозможно. К приходу наших родительниц, мы с Васькой смололи целое ведро зерна. Мамы его похвалили, а он ещё старательней крутил, кончилось зерно, а он продолжал крутить пока не сломалась рукоятка, которую сразу наладили. Лизка тотчас заявила свои претензии на мельницу, назначив себя управляющей, а Ваську бессменным мотористом. Я с радостью согласился и сказал:

– Баба с воза кобыле легче!

Получив карт бланш на свободу и время на полюбившуюся рыбалку, но моя мама принесла, какой-то замок от кладовой с ключом и сказала:

– Никакой рыбалки, пока не починишь, он то закрывается так, что не откроешь, то наоборот не закроешь! Как сделаешь, принесешь и катись на свою рыбалку! – замок разобрался хорошо, сразу нашел неисправность, видно кто-то с пристрастием поорудовал в нем отмычкой, согнув из четырех две клямки, они были проволочными стальными, на их концах были выпилены квадратные бородки, выступающие за диаметр проволоки, а, чтобы они выступали на концах проволока с боков, была расплющена. Я оцепенел, ведь это же для меня решение проблемы с рыболовными крючками. Быстро наладил замок, отдал его Юрке, чтобы отнес маме, а сам взял проволоку от троса, стал расплющивать, но не тут-то было, проволока оставляла на железе вмятины, но сама не расплющивалась, пришлось её в печи нагреть до красна, на воздухе остудить и только потом расплющить и ромбическим надфилем выпилить бородок, выпиливая его подумал, а может попробовать бородок вырубить острым крейсмейсером, это и инструмент похожий на узкое зубило заточенное под более острым углом, два удара молотка и бородок готов, а надфилем пилить минут двадцать.

Сделав до возвращения от матери брата, закалив крючки и привязав их к удочкам, побежали на речку. И какая радость ни одна рыбешка не сорвалась, только одна большая унесла мой крючок вместе с леской. Мне было не жалко, теперь я мог делать их десятками. Время, траченное на ловлю рыбы стало приносить положительные результаты. К вечеру мы приносили не менее пол ведра рыбы, а когда повезет то и целое ведро. Мама и Настя называли нас удачливыми рыбаками. Падкая на похвалу с нами начала ходить Лизка. У неё получалось, но ее нестерпимые визги после удачной поклевки портили сложившуюся привычную атмосферу речного покоя… Мы стали прятать удочки за огородами, а утром не говорили куда идем, а выходя из двора, я шел в одну сторону, как бы к своим друзьям, Юрка в другую сторону. Пройдя несколько домов поворачивали и забрав удочки бежали к речке.

Пару раз в неделю меня приглашал к себе в мастерскую дед Ануфрий. В его мастерской было все даже токарный по дереву станок, приводящийся, как швейная машинка педалью ножного привода на такой же основе. Был сверлильный и шлифовальные станочки по дереву. Ещё было с ножным приводом точило с установленными на нем различными наждачными кругами, в левом углу у небольшой печки, закреплённый на двух шпалах стоял маленький паровой двигатель величиной с табуретку, у него с одной стороны был закреплен большой маховик, а с другой небольшой широкий плоский шкив, над ним на потолке был закреплен спаренный такой же. Станки стояли в одну линию и над каждым были прикреплены такие же шкивы, плоские кожаные ремни, приводящие их в вращение, были сняты не растягивались, висели на их осях. Для чего все это, мне было понятно сразу, у нас в МТС токарные и другие станки приводились в работу таким же образом, но там был большой нефтяной двигатель с цилиндром, величиной с бочку и маховиком диаметром под два метра. Усилие от него также передавалось широченными кожаными ремнями, примерно по такой же схеме, как и у деда… а я у отца все допытывался:

– У каких это животных такая толстая и длинная кожа? – он говорил:

– Самая толстая кожа у бегемотов и носорогов, а, чтобы она было толще и длинней, её накладывают друг на друга, прессуют и обрабатывают!

Но такого маленького двигателя, да ещё парового, я в жизни не видел. На капитановом трофейном мотоцикле двигатель был вдвое больше. В печку был вмонтирован величиной со сто пятидесяти литровую бочку округлый бак с заливной пробкой, от него к двигателю шла трубка, подающая пар и две коротких трубочки к водомерному стеклу. На полках лежала масса столярного инструмента, одних шершебок и фуганков, я насчитал более сорока штук висели разного рода пилы, долота и стамески торчали из своих гнезд, из ящиков в досках торчали рядами разного диаметра буравы и буравчики, а также сверла разного диаметра и фрезы, дисковые, цилиндрические и диаметральные. В деревянных пеналах лежали мерные инструменты, преобладающее число всего увиденного, благодаря науке отца, но предназначения пока не знал, не ведал.

Дед Ануфрий, видя мои способности хотел видно меня обучить столярному делу, все объяснял, учил, как пользоваться тем или другим инструментом, заставлял выпиливать и шлифовать отдельные детали его поделок, но привыкшие к работе с металлом, руки не хотели или не могли понять дерево. Пропилы получались кривыми или не перпендикулярными, если за изготовление отдельных деталей меня хвалил, то за изготовление парных деталей, он разводил руками и говорил:

– Парень, я не могу тебя понять, у тебя из мягкого дерева все получается не одинаковым по размеру на целых один полтора миллиметра, а вот по металлу получается тютелька в тютельку! – осенью он предложил мне своеобразный экзамен. Поставил на стол маленькую табуретку и сказал:

– Сделай такую же за два -три дня! – я быстро, за день отстрогал и выпилил все её детали, запилил и выдолбил в ножках пазы, старательно все вымеряя. Приступил к сборке, собрал, поставил рядом, посмотрел, вроде похожи, но в моей, что-то не так. Перед клейкой решил все проверить, поставил её на верстак, уровень на крышку, пузырек закатился влево до крайней черты, поставив его повернул на девяносто градусов пузырек скатился на меня, стало ясно, что ножки не одинаковы, перед их проверкой решил проверить углы, почти на всех ножках металлический угольник отходил в сторону или упирался в неё. Проверив размеры на собранной конструкции понял, что размеры до и от пазов различные на те же пресловутые один полтора миллиметра, а так-как не обозначил эталонную ножку отмечал разметку по сделанной, то с каждой ножкой ошибка накапливалась на эту же величину в ту или другую сторону. Чтобы выровнять её, подгоняя по высоте ножки ничего не получится, решил все делать снова хорошо, что крышка оказалась нормальной. Дед не вмешивался и не подходил, ожидая, когда я ему предъявлю готовое изделие. А тут еще прибегал братишка и ныл:

– Борь, а, Борь, когда пойдем на рыбалку? Вон Колька Животков поймал на нашем месте две щучки, а Лизка, сходив со мной с твоей удочкой поймала карася и три хороших окуня! – Конечно мне до чертиков хотелось на рыбалку, но зная, что меня проверяют на самостоятельность, я вылазил из шкуры, чтобы доказать это. К вечеру следующего дня я закончил изготовление всех деталей старательно все вымеряя. Собрал, поставил на верстак, сравнил, похожи, но дедова совершенно не новая смотрится значительно лучше. Не вдаваясь в измерения, решил её склеить. Сварил клей, склеил, зажал струбцинами и ушел, когда было уже темно. Утром смотрел свою табуретку, снял наплывы выступившего клея, шкуркой отшлифовал боковины табуретки и стал ждать деда. Представил ему изделие. Он оглядел его и сказал:

– Ты эту беду забери себе, она через год развалится, мне на память сделаешь такую, как моя старая! А так-как тебе до визга хочется на рыбалку, до дождей иди и рыбачь! Потом на досуге сделаешь! – с большим удовольствием я рванул на рыбалку, в душе испытывая угрызения совести за оказанное доверие и, не сбывшуюся ожидаемую похвалу за исполненную работу. Но рыбалка, это рыбалка, не знаю лучшего занятия чем она, да и очень полезное и жизненно необходимое дело в восполнении организмам не достающих белков. Все лето нам сопутствовала удача, мы стали искать новые места ловить на живца крупных окуней иногда щук и судаков. За посёлком в пяти километрах были озера, питаемые нашей речкой, там водились здоровенные сазаны, судаки и щуки, ходили мы и туда и даже поймали там здоровенного сазана, собратья, которого никак не хотели клевать ни на какую наживку, плавая почти на поверхности красные на солнце, они лениво, перебирая плавниками, не обращая внимания на подводимый к их носам крючок с вкусной наживкой, даже, когда мы от обиды за столь равнодушное к нам внимание начали швырять в них камни, они нехотя лениво уплывали на средину или к другому берегу озера, как этот сазан попался на удочку, мы не видели. Увидели только быстро плавящуюся мою вторую удочку, на котором была толстая леска, сделанная из суровых конопляных двух ниток и толстым крючком, сделанным из цыганской иголки, стащенной мной у мамы. Удочка, рассекая воду быстро плыла к левому от нас берегу, там прямо из воды росли многочисленные ветви вербы. Мы ринулись туда Удилище, ошкуренное было белыми хорошо видимым в кустах его скоро нашли начали тащить, но леска запуталась в вербовых корневищах не позволяла нам вытянуть рыбину. Хорошо, что там было мелко, по леске добрались до рыбы, она была скользкой, огромной и сильной, билась хвостом, вырывалась из рук, обдавая ударами хвоста каскадами брызг. Кто-то все-таки сумел всунуть ей руки под жабры, и она притихла, а я нащупал, идя по леске её конец, уходящий в пасть рыбины, да так её и вытащили. Дома на безмене её взвесили, она потянула на 18 фунтов, это семь килограмм и двести грамм. Большей рыбы, я в жизни после этой никогда не ловил. Всей нашей и хозяйской семьей ели уху до отвала целых три дня, конечно же, добавляя туда ежедневный улов. В своей увлеченности рыбалкой заканчивалось лето 1943 года, по-прежнему от отца не было ни слуху, ни духу.

У мамы была старшая сестра, она жила в Свердловске, её муж был полковником и командовал стрелковой дивизией на Дальнем Востоке в Лесозаводске. До войны они приезжали к нам в гости со своим сыном, которого звали Октябрь, а дома Октя. Мамина сестра Ефросиния Степановна была высокой красивой женщиной, ей подстать был высокий худощавый бритый на голо её муж Алексей Федорович Красавчиков, бывший царский прапорщик, служивший в одном полку с легендарным Семеном Михайловичем Буденным и вместе перешли на сторону «Красных».

Октя был старше меня на 10 лет. Мама писала им в Свердловск, но письма возвращались назад с припиской на конверте «Адресат выбыл», но они сами нашли нас. Пришло два письма одновременно, одно от них, другое из Бугуруслана, где находился Центр розыска эвакуированных и потерявшихся в военные годы. Тетя писала, что она переехала к мужу на Дальний Восток в город Лесозаводск. А в письме из Бугуруслана писалось, что нас разыскивают Красавчиковы и сообщался их адрес, а им сообщался наш адрес. Мама сразу написала им письмо с просьбой разыскать отца. Буквально через две недели пришло сообщение от Алексея Федоровича, что мой отец находится в госпитале в городе Жердевка на излечении после тяжелого ранения. От нас это было всего в шестидесяти километрах. Мама отпросилась в райисполкоме и поехала к нему в Жердевку.

Через неделю она вернулась расстроенная, почерневшая, грустная. Она не любила распространяться в рассказах о печальном, но мне было понятно, что с отцом плохо, у него не заживали раны на правой ноге и правом боку, и что это ранение у него не первое. По вечерам мама долго молилась перед иконой Чудотворца, просящим шёпотом читала молитвы, хотя до этой поездки, я не видел, чтобы она просто так осеняла себя крестом, только, когда начинались бомбёжки, она крестилась, осенив всех нас крестом, просила Бога:

– Господи, спаси всех нас и пронеси! – а после бомбежки крестилась и произносила:

– Слава Тебе, Господи, пронесло! Сопоставив все это, мне было понятно, что в нашей жизни наступают времена, несравнимые с лишениями и ужасами недавно пережитыми.

Мама опять поехала в Жердевку вместе с обозом, который направлялся туда за зерном. Вернулась чуть повеселевшая. Врач ей сказала:

– Есть надежда в заживлении ран, госпиталь получил достаточно стрептоциду и других лекарств, которое способствует этому, правда больной ещё не встает, но раны болят уже меньше и не загнивают как раньше. – эта весть вселяла надежду на счастливый исход. Мама продолжала молиться, и я в мыслях своих об отце просил Бога, что бы он ему помог выздороветь.

Время бежало, лето заканчивалось, близилось первое сентября, мама меня записала в третий класс начальной школы, до неё было недалеко. Последние две недели перед школой в связи с дождями, я в основном проводил все время с дедом Онуфрием. Он пока ещё не потерял надежды обучить меня своему ремеслу, а, чтобы я не забывал свой долг «Табуретку», он мне периодически о ней напоминал. Ошибшись дважды в третий не хотелось. Стал делать детали не спеша, тщательно все вымеряя по полторы две детали в день. Дед издали наблюдая, одобрительно усмехался в свои усы и теребил свою бороденку. Настал день сборки, сразу довольно легко и быстро собрал, поставил рядом с дедовой, похожи здорово, моя вроде даже красивее потому что свежая. Нутром чувствую, что что-то не так, а вот дедова выглядит, как мне кажется надежней, померил и по вертикали, и по горизонтали все углы, все как будто так. Склеил на следующий день, подчистив натеки клея, еще раз начисто её ошкурив, решил показать деду. Дед и не посмотрев в её сторону, сказал:

– Рано, сейчас сырая погода, клей сохнет плохо, пусть постоит пару дней! – постояла два дня, дед обошел вокруг нее и спросил:

– Как считаешь похожа? – я ответил боязливо:

– Почти…

– Правильно! – заявил дед, взяв табуретку за крышку, он с размаху хрястнул всеми четырьмя ножками об пол. Боясь увидеть результат, я зажмурил глаза и не хотелось их открывать. Дед, мня подбадривая сказал:

– Смотри же! – я открыл глаза, табуретка стояла целой и не вредимой, глупо улыбаясь, я с оторопью смотрел на табуретку и ощущал себя победителем, но дед меня спустил на землю, заявив:

– Ну, что, Боря, твою работу принимаю, но для того, чтобы её держать в комнате она не доросла и будет стоять в мастерской пока буду жив! – потом он мне дотошно объяснял все мои ошибки, показывая их мне:

– Смотри! – говорил он, показывая на перекладину, – Ты лицевые стороны по длине сделал одинаковыми, а по ширине? Меряй! Так оно и было! Ты на лицевой стороне одной пары ножек пазы продолбил, отступив от края один сантиметр, а на второй паре не полтора по длине, и под прямыми углами у тебя все сошлось, а вот симметрии нету-ти! – все это я впитывал, запоминал, но особой тяги к дереву не ощущал, а вот к металлу меня манило и тянуло, постоянно руки тянулись к инструментам, как только доводилось их видеть. Приработка заполучить здесь не удавалось, карты здесь печатала артель слепых, а сельхоз инструмент ремонтировала артель инвалидов. Единственное чем я промышлял, так это рыболовные крючки, которые мне заказывали мои друзья по рыбалке сами мне, установившие мзду два больших с ладонь окуня.

В школу пошли первого сентября. В третьем классе из мальчишек, преобладающее большинство были мои друзья по рыбалке. С учебой тоже было все нормально. Моя наставница Глафира, натаскала меня по математике и чтению, так, что я стал одним из первых в классе. Тропинка, ведущая в школу, проходила через большой совхозный яблоневый сад, в нем выращивались яблоки сорта «Антоновка». Большие салатного цвета, чуть продолговатые кисло-сладкие, пахнущие именно только антоновкой плоды, еще недавно гнули толстые ветки, а мы, мальчишки несколько раз ночью забирались туда и вполне удачно. Каким-то образом и от кого-то об этом узнала моя мама, как водится, выдала мне такую заслуженную мною мзду после, которой ещё недели полторы не только не хотел видеть яблоки, но и слышать о них. Возвращаясь из школы, мы прочесывали сад и находили ещё много не снятых плодов, прячущихся в листьях, которые меняли свой цвет, желтея под осенним солнцем и ранними утренними заморозками. По-видимому, природа наградила меня хорошим цветоощущением и мне удавалось, чуть не быстрее всех отыскивать, спрятавшиеся плоды, наедаться ими доскочу и ещё приносить их домой Юрке и Ваське, Лизка в это число не входила потому, что промышляла вместе с нами, правда менее удачно даже, когда мальчишки, убедившись, что плодов больше нет перестали их искать, мы с Лизкой продолжали их поиски и находили, а когда от мороза враз опали все листья, углубившись в сад, мы увидели, почти на каждом по два, а то и четыре яблока, они были слегка подмороженными и их не надо было сбивать, или лазить за ними. Достаточно было покачать дерево, они были подмороженными и сладкими, как мороженое. Сложив их все вместе, получилась приличная горка, так это мешка два. Лизка сбегала домой и принесла два чувала (это так там назывались мешки, вмещавшие в себя пять пудов) яблок набралось почти полный мешок, мы их распределили на два и потащили. Протащив метров пятьдесят, мы выбились из сил. Лизка нашла выход, сбегала за Васькой. Растолковав ему, что от него требуется. Васька взял спокойно в каждую руку по мешку и без видимых усилий, улыбаясь до ушей, понес наши яблоки, а когда дома открыли мешки, он долго и с удовольствием пировал, съедал яблоко за яблоком и закатывал глаза от наслаждения. С работы пришли наши матери, тоже отдали должное и похвалили нас за находчивость. Яблоки начали оттаивать, чтобы они не испортились их положили на противни и испекли, печеные были ещё вкусней. Их опять заморозили и отправили на чердак под замок и давали каждому из домочадцев к вечернему чаю вместо сахара. Даже не могу сейчас описать, как тогда это было божественно вкусно.