Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

– Боря, а куда все подевалось с подоконника? – я показал на ящик под столом и предупредил:

– Юра, лазить в ящик запрещаю и нарушивший это, будет строго и больно наказан! – сам вышел во двор клепать чью-то косу. Не успев выйти, раздался рев моего брата, и вся орда вылетела на улицу и разбежалась, а брат мой сидел на пороге и с перепугу и такой встряски во весь голос рыдал, размазывая на грязных щеках слезы. Я утешал его, внушая:

– Юра, надо слушаться старших и без проса не лезть туда, куда не разрешают! – все! Всем хватило одного раза. Если орда и забегала, то только посмотреть на то, что я делаю. А вечером я принялся за изготовление карт для своей орды. Делал я их быстро, тот зуд в руках, который я испытал при виде, как делает карты Саша вышел наружу и воплотился в реальность дела. Сделал карты за три вечера, они получились маленькими, аккуратными, твердыми и скользкими от стеарина. Увидев, мама хотела забрать их себе, но я сказал, что уже отдал Элке для орды, мать согласилась и сказала, что пора сделать карты для тети Веры. И на следующий вечер, я принялся за работу, потратил на них следующий день и вечер, а к утру субботнего дня, они высохшие были готовы к обрезке. На ночь у женщин было назначено гадание. Новые карты смотрелись красиво, но им было далеко до изготовляемых моим учителем Сашей. Женщины же очень высоко оценили изготовленные мною карты, даже гадалка Настя сказала:

– Ну, как фабричные! – воскликнула она. Теперь мне позволили присутствовать на каждом гадании и садиться, где захочу кроме стола и не задавать вопросов вовремя гадания. Уже на следующий день, тетя Настя раззвонила по всему селу, какие клёвые карты я делаю. Посыпались заказы и подношения в виде продуктов: молоко, сметану и картошку. Чтобы я не забыл заказы, приносили написанные заявки на бумаге. И так было каждый день.

Ко мне обращались как к взрослому с почтением не только женщины, но и старики, взрослых мужчин в селе не было, все ушли на фронт. Конечно, мне было лестно, и я старался походить на взрослого, понимая, что для этого у меня есть только одна возможность делать все, что умею, как можно лучше и качественнее. Не всегда всё получалось, не хватало ни опыта, ни умения, ни знаний, всё было в новинку, спасала отличная зрительная память и необузданные самолюбие и желание самоутвердиться. Постепенно приобретался опыт, набивались руки, привыкая к инструментам, с каждым разом исправленные мною. Предметы уходили от меня всё качественней и красивей. А по вечерам при свете небольшой керосиновой лампы начал делать заготовки для карт потому, что заказов от сельчан поступало очень много. Однако, материала для них было в обрез. Заканчивался ватман, почти не осталось красной краски, не было черной и красной туши, оставался маленький кусочек столярного клея. Выход нашла тетя Вера, она объявила всем заказчикам нести, что есть из бумаги, карандашей, чернил, туши и клея. К моему удивлению принесли больше того, что мне требовалось. Ватмана было столько, что его пришлось складывать на верху шифоньера. Чтобы орда не растащила, перевязал ватман проводом и всех предупредил:

– Пацаны, кто посмеет полезть туда, будет, как с ящиком, даже больнее! А ты, Элка следи за ними, чтобы эти бандиты не вздумали направить девчонок для проверки моих угроз! – Элка промолчала, приподнимая худенькие плечи. Подрастая, эти ордынцы становились всё необузданней и вольнолюбивей, ересь может взбрести в их буйные головки. На свое несчастье, Элка обучила их карточной игре «В дурака» так, что эти мальчики и девочки начисто обыгрывали её, и стали ставить ей условия:

– Элка, если ты три раза подряд проиграешь, ведешь нас на пруд удить рыбу. Шесть раз подряд проиграешь, ведешь купаться! – и Элка водила, не смотря на запреты матерей.

Как-то объявили о прививках детей от дифтерии, Элка повела детей в медпункт. День был жаркий, я что-то клепал под деревом, а Юрка вертелся вокруг меня и ныл, что в пруду вода горячая и там постоянно продувает ветерок и на мостушках постоянно клюют караси. Я был потный, грязный и мне тоже захотелось искупаться, и хоть раз забросить свою самодельную удочку. Пруд был рядом, в месте, где все купались, берег был песчаный пологий, до глубины идти далеко. Поразмыслив и взвесив всё за и против, решился отправить брата домой, накопать в огороде несколько червей. Юрка в припрыжку понесся за червями, а я достал свою удочку из-под крыши хлева и привязал к нитяной леске крючок, сделанный мною из проволоки, выдернутой из какого-то толстого троса. На нем надфилем долго выпиливал бородок, чтобы рыба не сорвалась, и это надо было испытать. На пруд пошли за огородами, чтобы никто не видел и не сказал матери. Благополучно искупались и пошли на мостушки удить рыбу. Карасики клевали отменно, и я поймал их штук шесть, но еще больше сорвалось, мой бородок на крючке был очень мал и не задерживал рыбку. Юрка в это время ловил в траве кузнечиков и кидал их рыбкам, вьющимся у мостушек, по подплывающим близко бил по воде палкой и уже пару мелких рыбёшек оглушил и достал, чему был несказанно рад и доволен. У меня хорошо клевало, я, увлекшись, потерял бдительность. Юрка палкой стучал по воде, и я не услышал всплеск после чего всё прекратилось, обернулся, когда услышал бурление под водой, я обернулся и увидел под водой Юркину белую рубашку. Там было глубоко, а плавать я не умел, Юрка не выныривал и схватить его я ни за что не мог, а спасать брата надо было. Первое, что пришло на ум, ухватившись за окантовочную мостушку доску, я опустился в воду, надеясь ногами зацепить брата, но ничего не получалось, я стал опускаться всё ниже и ниже, когда вода дошла мне до носа, Юрка вдруг там под водой мертвой хваткой уцепился за правую мою ногу, меня резко рвануло в низ и мои руки чуть не соскользнули с доски. Я стал подтягиваться, таща из воды брата, но забраться на мостушку не мог, на ноге, как гиря висел брат, голова его была над водой, глаза закрыты. Как нарочно никто мимо не проходил, помощи ожидать не от кого. Извернувшись, как-то на правый бок, левую ногу удалось забросить на доски, и свободной правой рукой уцепиться за братовы волосы и выволочь на мостушку, а отцепить его от своей ноги не удавалось, хорошо в руки попалась удочка толстым концом удилища, засунув его под запястья Юркиных рук и своей ноги, я с трудом разжал, вернее отцепил пальцы его рук. Он лежал на животе не двигался и не дышал. Запаниковав, я начал его тормошить и переворачивать. Вдруг из его носа и рта стала выплескиваться вода, потом он засипел, закашлялся, его долго рвало, а потом он неудержимо рыдал и не мог успокоиться, меня тоже трясло, я скулил, что-то орал и длительное время не мог прийти в себя. С трудом мы пришли домой, Юрку продолжало трясти, пришлось прибегнуть к помощи, услышанной от взрослых раньше, отхлестав его по щекам, а потом с пристрастием по заднице, помогло, он успокоился. А я, дал себе зарок, никогда ни у кого больше не идти на поводу, и не давать самому себе поблажек, слишком дорого это обходится. Кроме этого каким-то образом о происшествии узнала наша мама и я получил сполна и заслуженно.

Тетя Вера, где-то добыла большую керосиновую лампу трех линейку, чтобы при хорошем свете мне можно было изготавливать карты, однако, стекла к лампе не было, а без него света мало, к тому же она ужасно коптила. Я стал искать выход из положения, подтвердив постулат песни из кинофильма «Дети капитана Гранта» кто ищет, тот всегда найдет. И нашел! Нашел в хлеву старый большой фонарь «Летучая мышь», стекло по низу, как раз подходило к лампе, а раструб сотворил из жести, но никак не мог соединить со стеклом, а через щели просачивалась копоть, и воздух, который заставлял фитили быстро обгорать и тухнуть. Помог случай, что-то я клеил обычным силикатным клеем, который был налит в пол-литровую бутылку. Неожиданно прибежали мои шкодливые пацаны и кто-то из них опрокинул её, она упала на пол, хорошо, что не разбилась, закатилась под стол и из неё вытекло пару ложек клея, орду сдуло как ветром, а я полез под стол убирать пролившийся клей. На следующий день я заметил под столом округлое пятно, от которого отражался свет, струившийся из окна, я снова залез под стол и обнаружил, что это застывший клей, который я, вчера, вытирая его не заметил, он был твердый, как стекло. Отковырнул его, зажег лампу и сунул его в огонь, придерживая клещами, он не горел и не плавился. Тогда я решил попытаться склеить стекло фонаря с металлическим раструбом. Получилось! Теперь вечерами у меня горела большая трехлинейная лампа, дающая хороший, так нужный мне свет. Дело с картами наладилось! Заготовок под карты нарезал на 12 колод. Однако, трафаретить карты бумажными шаблонами, оказалось очень долго. Бумажного шаблона хватало на две три карты, потом он, напитавшись краски начинал давать размытые края карточных знаков. Тогда я решил поступить как Саша, поделать резиновые печатки, решить то решил, а толстой резины не было. И тогда я пошел к деду Матвею. Встретил он меня радушно. Поведал я ему о своих проблемах с резиной. Дед развел руки:

– Вот уж чего нет, того нет! – и дал мне толстую новую кожаную подошву. – Попробуй, вдруг сгодится! – а, когда я сказал:

– Тому, кто найдет нужную мне резину, я сделаю новую колоду карт! – дед оживился:

– Делай мне! К вечеру принесу резину. В соседнем селе Петровке проживает мой младший брат Митька, он подшивал мне валенки, посмотри, такая резина тебе нужна? – достал валенок и протянул мне. Резина была в самый раз. Дед тут же засобирался и ушел. А я, отложив все дела, заточив маленький сапожный нож, начал вырезать бубну из подметки. С непривычки дело двигалось неспоро, часа через два печатка была готова. Тотчас же испытав её, нашёл недостатки, надо было чем-то мелким шлифовать ее поверхность, брусок и шкурка были для этого слишком грубы. Вспомнил, как Саша полировал резиновые печатки на стекле затертом мелкой шкуркой с зубным порошком, попробовал, получилось! Но кожа все-таки по структуре пористой резины и по печати дает хоть крохотные, но всё же заметные пробелы. Подумав, что если дед не достанет резины, то и это пойдет, стал вырезать печатку червонную. Вырезал, испытал, затем вырезал печатки пиковые и трефовые. К вечеру печатки были готовые. Но тут пришел дед, принес резину и заявил, что он за эту резину отдал свои еще не держанные в руках карты. Утешая его, мне пришлось пообещать ему еще одну колоду. С самого утра засел за резиновые печатки, но резина не кожа режется, не смотря на мягкость значительно хуже кожи, быстро тупится нож. Но все-таки путем проб ошибок, порезов и проколов рук, к вечеру печатки были готовы, и я начал их доводку… и тут пришла в голову шальная мысль, сделать печатку для тыльной стороны карт, ведь на заштриховку обратной стороны уходит времени больше чем на лицевую. Стал думать, как это воплотить в деле? На столе лежал какой-то журнал, на его обложке был нарисован американский флаг, на нем выделялись на синем фоне белые звезды, и мне подумалось, вырежу маленькую звездочку из металла, накалю ее и приставлю к резине, звездочка прожжет резину, вот тебе и печать, а этих звездочек на печати можно наставить много, затем печатку в чернила и печатай в свое удовольствие одинаковую обратную сторону. В мыслях было все ОК, а на практике не совсем гладко, прожигая резину звездочка оплавляла края резины, и они не ровно выпирали наружу, их надо было ровно срезать, а затем всю печатку шлифовать на шкурке, а потом и на заматированном шкуркой стекле, истратив на все это трое суток. Зато я обзавелся средством массового производства карт, все двенадцать колод отпечатал с утра и до обеда, как с лицевой, так и обратной стороны. С обеда до поздней ночи рисовал вальтов, дам, королей и склеивал лицевые части с обратными и ставил на сушку под стекло. К обеду высохшие были готовы к обрезке и первые уже обрезанные две колоды карт, полюбовавшись ими, тотчас понес деду Матвею. Тот увидел новенькие карты пришел в восторг:

– А я – то, Боря, думал, что их только на заводе, где-то делают! – усадил меня за стол, поставил большую миску с крупными ароматно, пахнущими грушами и яблоками. Съев по паре штук, я поблагодарил деда и спросил разрешения взять пару фруктов с собой пацанам.

Дед заулыбался:

– Бери все с миской, а съедят, пусть принесут обратно!

– Спасибо, дед Матвей, вот обрадуются пацаны! – у деда заблестели глаза.

– Пусть едят на здоровье! – не успев прийти домой, вся орда мальчишек и девчонок во главе с Элкой ждали меня во дворе. Они нюхом чуяли добычу. Элка забрала миску и стала делить каждому поровну, не забыв оставить по яблоку и груше нашим матерям.

Время шло и мне днями приходилось трудиться по починке приносимого поломанного инвентаря, а по вечерам и ночам печатать, рисовать и клеить карты. Наши матери стали называть меня кормильцем.

В селе для эвакуированных были введены продуктовые карточки, на детей было положено 500 грамм хлеба и еще какие-то продукты, но в сельмаге кроме хлеба ничего не было, правда раз в месяц выдавали на душу по 250 грамм сахара или конфет «Подушечек». Отоваривать карточки доверялось только Элке, и она исправно выполняла эту миссию, привозив на тележке деда Матвея семь килограмм хорошего хлеба. А как ждали её, когда знали, что она получает сахар или конфеты? Однако, она до прихода матерей не позволяла никому даже лизнуть сладкого и вся орда, как коты вокруг сметаны крутились у тележки, где в торбочках лежал сахар или конфеты. По возвращении матерей, как правило выдавали на рот по кусочку сахара или по конфете, а остальное пряталось подальше только ведомые им тайники, чтобы растянуть на месяц, пили чай с кусочком сахара только по вечерам.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

СУРОВЫЙ ПУТЬ В ТАМБОВСКУЮ ОБЛАСТЬ

Заканчивался август 1942 года. Мама предупредила, что пора готовиться в школу, но в школу я не пошел. 29 августа поступило распоряжение, отправить эвакуированных в Тамбовскую область с конечным пунктом районный центр Шпикулово, (в разговорной речи и далее «Шпикуловка». ) Нам вернули наших лошадей и телегу, выдали на дорогу заработанные матерями продукты, погрузивши всё в том числе орду, двинулись в путь. Провожать нас собралось много сельчан. Некоторые женщины плакали, ожидая, что и им, наверное, скоро придётся разделить нашу учесть потому, что немцы опять наступают, когда дул западный ветер, днем и ночью со стороны Дона слышался гром неутихающей канонады. Немецкая авиация усилила налеты на крупные населенные пункты и железнодорожные станции и дороги, по которым передвигались войска. Имея опыт, мы перемещались в основном ночью, двигались медленно потому, что кони едва тянули загруженную продовольствием и 12 душами людей телегу, мы едва размещались на ней. Поднимаясь на подъемы мы все спрыгивали с телеги, чтобы лошадям было легче. Продвигались мы по просёлочной дороге, идущей по верху большой долины, а внизу в полутора километре от нас была видна основная дорога, по которой периодически продвигались на запад колонны наших войск и параллельно дороге по обочинам и целинному бездорожью шли на восток непрерывным потоком беженцы, стада и гурты овец, коз, коров и лошадей. Теперь немцы бомбили колонны войск не только днем, но и ночью. По-видимому, у них было достаточно много информации от шпионов со средствами связи на нашей территории. Даже ночью, как только на дороге появлялись войска, минут через десять пятнадцать появлялся их самолет разведчик, прозванный рамой. Сначала он запускал осветительные ракеты, убедившись где войска, тут же прилетали бомбовозы, а с рамы сбрасывали 2—3 осветительных бомбы на парашютах, которые медленно опускаясь, заливали всё вокруг ослепительно белым светом, рама, как правило улетала, а бомбовозы начинали бомбить, делая, как правило 2—3 захода. Мы еще раз убедились правильности родительской тактике передвигаться ночью и проселочными дорогами, на рассвете следующего дня стали выбирать место для дневного отдыха, на лесной дороге встретили деда лесника, он был из села, которое раньше мы покинули, знал меня и всех наших мам. Расспросил куда мы и почему? Предупредил, что под видом вносовцев (Тогда были такие посты воздушного наблюдения за самолетами противника, при их появлении, об этом они по телефону сообщали в штабы, а те предупреждали войска и объекты).

– В лесах и рощах появились немцы в нашей военной форме и говорящие по-русски, опасайтесь их! – предупредил лесник и подсказал, где лучше расположиться на дневку. Там в овраге был ручей с холодной чистой водой и поляна, на которой можно пасти лошадей. Расположившись и накосив травы на подстилку наши взрослые и, дети улеглись спать, а нам с Элкой выпало пасти коней. Я побрел изучать поляну. Не вдалеке услышал стук топора, а через пять минут я увидел шесть солдат. Один офицер, плотный мужчина, похожий на грузина, увидев меня поманил к себе пальцем. Я подошёл.

– А, что ты здесь делаешь, мальчик? – спросил он меня.

– Я пасу лошадей! – ответил я. Он заинтересовался, и расспросил меня обо всем, вынув из кармана шоколадку, дал её мне. Я переломил её пополам, половину засунул в карман для Элки. Обвертка никак не обдиралась и на ней по-немецки было написано (made in germane), для меня это было в новинку, а когда он пошёл осматривать, что делают его солдаты, взял меня за руку и сказал:

– Как только я освобожусь, мы вместе с тобой пойдем в ваш лагерь, познакомимся с вашими матерями и, если потребуется окажу помощь! – мы подошли к солдатам, двое из них копали окоп и, как положено по-русски сматерились. Еще один солдат чистил картошку, видать готовил завтрак. На большом огне стояло четыре банки нашей армейской говяжьей тушенки и банка шпику с той же надписью, что и шоколад. Увидев, что я читаю надпись на банке со шпиком, солдат, как бы мимоходом сказал:

– Трофейная!

Еще двое солдат заготавливали материал для обшивки окопа и наката для землянки. Еще один сидел под дубом и рядом с ним стояла радиостанция, от неё шёл длинный провод прямо на верхушку дуба. Солдат был добродушного вида, в его руках был карабин, на голове надеты наушники, рядом стоял, какой-то аппарат, похожий на опрокинутый велосипед, и от него к радиостанции тянулись два провода красный и зеленый. Соблазнившись добродушной и улыбчивой внешностью солдата, я решил подойти к нему, вдруг даст подержать карабин, или расскажет что-либо о радиостанции и об этом непонятном без переднего колеса велосипеде. И я направился к нему. Не доходя до него шагов пять, лицо его преобразилось, глаза сверкнув стали злыми, карабин направил на меня и рявкнул по-немецки:

– «Хальт!» – я остановился и стоял как вкопанный. Он засмеялся.

– По-немецки это значит стой. Сюда нельзя, иди, там твой офицер, наверное, ищет тебя! – сказал он дружелюбно.

– Нет не ищет, офицер сказал, чтобы я пока погулял здесь, потом пообедаем и вместе пойдем к родителям. А, что вы тут делаете? – он засмеялся и спросил меня:

– Разве не видишь, что ни разу не был на посту ВНОС? – я заулыбался.

– Бывал и знаю, что это такое! – ответил я.

– Ладно, иди гуляй! – я побежал к Элке, рассказал, что видел и сказал, что еще немного побуду там, а потом погоним коней на нашу стоянку. Я шел, не спеша в направлении, где солдаты рыли окоп. Не дойдя шагов восемь увидел на бревне солдат сидевших ко мне спиной и разговаривали в пол голоса по-немецки. Говор был непривычный не такой, как у Еремевских немцев, но я все понимал. Один говорил другому, что перед вылетом сюда он из Кельна получил письмо от сестры, в котором она сообщает, что его невеста «Сучка» Эльза вышла замуж и уже ходит беременной. А другой жаловался, что его родители сильно болеют, а бабушка недавно умерла и её похоронили на её родине в Готте… увидев офицера, один из них сказал:

– Вон идет наш Отто, давай работать, а то он нам шеи свернет!

Они принялись за работу, а я, присевши, обливаясь потом вспомнил о предупреждении лесника, этикетку на шоколадке и банке со шпиком, радиостанцию и реакцию радиста на моё появление и, что на наших постах ВНОС никогда не было радиостанций и, что там всегда не было более трех человек и, что у них я никогда не видел карабинов. У старшего поста на ремне висел наган, а у рядовых винтовочный штык, а здесь у каждого в кобуре на ремне был пистолет и под дубом в козлах стояло шесть карабинов. А тут еще повар рявкнул по-немецки «Эссен», что означало кушать, офицер, смеясь, спросил его:

– Ты что. Василий, учишь немецкий язык? В тыл к немцам нас ещё не скоро забросят! – все засмеялись. Офицер позвал меня, крикнув:

– Эй, парень, иди сюда, будем обедать! – я пошёл ни жив ни мертв. Увидев меня, офицер спросил:

– А, где это ты был, ходил до ветру? – к этому времени, солдаты из веток соорудили стол и накрыли его клеенкой. Повар каждому налил в котелки пшенный суп, а в их крышки наложил тушёную картошку с тушёнкой, а армейские эмалированные кружки подал с кофе. Так-как у меня не было котелка, то мне все это разместили в консервных банках, а ложка у меня была своя большая деревянная.

– Молодец, мальчик! Уважающий себя солдат, всегда должен иметь при себе ложку! – сказал офицер. Радисту повар отнес еду к радиостанции и, как я понял, он ни на минуту не снимал наушники, а солдаты по очереди бегали к непонятному велосипеду, садились на седло и крутили педали. Оказывается, так, они заряжали аккумуляторы рации… Пообедав и перекурив, а курили они, какие-то сигареты, которых до этого я никогда не видел. Наши солдаты курили всегда махорку в самокрутках, а офицеры папиросы. У повара офицер взял две банки тушенки, банку шпику и две пачки прессованного пшена, все аккуратно завернул в газету и скомандовал мне:

– Парень, пошли! – к этому времени Элка угнала уже лошадей на стоянку, и женщины знали, что придет гость. Они сварили украинский борщ и гречневую кашу. Принесенная тушёнка оказалась кстати, запахло мясом, которого давно не пробовали, офицер расточался в любезностях, чувствовалось за несколько минут, он узнал о нас все, но прибежал солдат и сказал, что его вызывают к рации. У женщин, офицер попросил извинения:

– Что поделаешь, служба! – сказал он, пообещав вернуться позже и принести ещё мясных консервов.

Как только он скрылся за деревьями, я взял маму за руку и отвел её в сторону, рассказав всё, что видел в лесу. Мама была решительной и деловой женщиной, сразу без лишних вопросов быстро собрала всех матерей, скомандовав:

– Борька, Элка, запрячь лошадей, всем со своими манатками на телегу, уезжаем! – на чей-то вопрос:

– К чему такая спешка, и надо бы дождаться мясных продуктов! – зло рявкнула:

– Если жить не хотите, оставайтесь, мясо будет из нас! – мы быстро запрягли лошадей и, немедля ни минуты отъехали от этого места. Дорога шла под уклон, мама сама взяла вожжи и поторопила лошадей, свернули на первом же повороте к главной дороге. Недавно, отбомбившиеся самолеты улетели, войск на шоссе не было, но никто не решался по нему не идти не ехать, потому что комендантская машина курсировала по нему туда и обратно, а до очередного комендантского поста было еще километров пятнадцать.

Опасаясь погони в надежде натолкнуться на патрульную машину, мама свернула на шоссе и погнала взмыленных лошадей, приговаривая и плача навзрыд.

– Милые, пожалуйста быстрее, вывезите, родные! – а кони, будто понимая, неслись во всю свою мощь, а патрульной машины все не было и не было. Совсем скоро нас начала обгонять военная легковая машина. Мама свернула и остановила лошадей поперек дороги, загораживая проезд. С машины выпрыгнул молоденький офицер и размахивая наганом заорал матом на маму:

– Что ты, стерва, растуды твою туды мать! Здесь в машине едет по важным и срочным делам генерал, а ты дорогу ему загораживаешь! – мама нашлась и ответила:

– У меня, как раз есть важное сообщение! – открыв дверцу машины из неё вышел старый генерал и тихим голосом вежливо обратился к маме:

– Мадам, пожалуйста скажите, что за сообщение есть у вас ко мне? – мама все ему рассказала, он поблагодарил её, со всеми попрощался и предупредил:

– Дальше езжайте по шоссе, вас минут через 10 найдут и примут все необходимые в таких случаях меры! – и действительно, вскоре подъехали две грузовые машины полные солдат с винтовками и два офицера, старый капитан и младший лейтенант. Они все расспросили и посоветовали маме добраться до комендантского поста.

– Вас уже ждут, там будете до нашего возвращения! – оставив двух старых солдат для нашей охраны, капитан попросил маму, отпустить меня поехать с ними, чтобы показать дорогу, где я встретил немцев. Сначала мама наотрез отказалась, но капитан заверил её, что со мной ничего не случится и я буду все время с водителем в машине. Мама отпустила меня, напомнив:

– Никуда без надобности не суй свой любознательный нос! – я пообещал ей. Мы добрались до нашей стоянки, я показал поляну, на которой мы пасли лошадей и, как пройти к посту. Капитан построил солдат в цепь, они зарядили винтовки и медленно пошли в сторону поста через лес и кустарники. Минут через тридцать прибежал ординарец капитана и сказал, что не успели совсем на немного, с затушенного водой костра ещё шел пар. А розыскная собака взяла след в противоположную сторону от шоссе, но через 300 метров потеряла его, видать они чем-то присыпали свои следы.