Девятьсот страниц из жизни полковника Каганского. Книга первая. Чтобы выжить

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

ДЕД ТИХОН

В Таловой с размещением людей было очень сложно, все дома и помещения были забиты людьми, поэтому технику и людей Терновской МТС отправили в поселок, именуемый как четырнадцатый участок. Здесь нас расселили по семьям на подселение к хозяевам домов, в них было уютно, тепло и чисто. Мы попали к хозяевам Тихоновым, из которых хозяйка Вера с утра и до поздней ночи работала дояркой на скотном дворе в колхозе. В доме постоянно оставался дед Тихон, ему далеко за 90 лет, но физически, он был ещё крепок для своих лет и обладал хорошей памятью и умом, а ещё был Саша, дед всегда величал его Александром. Ему шел 17 год, у него было что-то с ногами, он по хате ходил на костылях. Он был умным, грамотным и красивым парнем. В школу он не ходил, грамоте учил его дед Тихон. Изредка приходили школьные учителя, готовившие его к выпускным экзаменам за 10 класс средней школы. Саша был высок и худощав, общителен и доброжелателен. Его многому научил дед, но сам он всегда был хмур и молчалив, а Саша словоохотлив и контактен. Он отлично рисовал и для этого у него было всё: карандаши простые разной твердости химические и цветные, разноцветные грифели и грифельная доска, разные краски от акварельных до масляных, разные растворители и клей, кроме всего этого была святая святых большая, еще дореволюционная дедова готовальня, которую я увидел впервые в жизни, а кроме того у него было много разной бумаги вплоть до рулонов ватмана, всего этого в магазинах тем более в деревнях, давно уже не было. Все это загодя ещё с началом войны заготовил мудрый, опытный, прошедший несколько войн дед Тихон. По субботним вечерам, после ужина, когда часы ходики с гирями кукушкой пробивали 8 часов, дед устраивал всем домочадцам вечер чтения сказок. На его тумбочке в углу под иконами лежали две огромные допотопные книги с сказками. Поднять эти книги кроме деда никто не мог и не имел права. Листы в них были толстыми и большими, а первые заглавные на странице буквы были так искусно нарисованы, что их разглядывать можно было бы целый день. Каждая страница в книге содержала на верхней половине красочный рисунок по этой сказке, а нижняя половина была заполнена текстом. Рисунки были нарисованы так красиво и чётко, что чесались руки попробовать, нарисовать подобное. Уроки нашей учительницы в первом классе, научившей нас правильно держать карандаш, мел, грифель и кисточку не пропали даром. А пример Александра и его поощрение меня, а также желание хоть, как-то быть чем-то подстать ему, разжигали страсть учиться у него и рисовать. Я попробовал, что-то и у меня получилось, Саша показал деду мой рисунок, срисованный с какого-то учебника по истории, это был портрет Кутузова. Рисовал я его без сетки и довольно быстро. Дед внимательно посмотрел, хмыкнул, подошел ко мне и произнес:

– Александр, запомни, у него это природный дар! – и поощрительно похлопал меня по плечу и сказал мне:

– Тебе, сынок рисовать надо и набивать руку, Александр в этом тебе поможет!

Объявили мобилизацию в действующую армию мужчин рождения 1896 года и 14 декабря 1941 года. Отец несмотря на то, что у него, как у специалиста механизатора сельского хозяйства была броня добровольно, отказавшись от нее, ушел на фронт. И с тех пор до лета 1943 года, мы не знали о нем ни слуху и ни духу. Жизнь продолжалась, мама работала в колхозе, а мы с братишкой Юрой были на попечении деда Тихона и Александра. С 8 часов утра Саша занимался с дедом уроками по школьной программе, а с 12 дня и до темноты, он работал, рисуя игральные игры, которых тогда в продаже не было и в помине. Их заказывали женщины для гадания в семьях, с которых ушли на фронт мужья, сыновья и родственники. Делал Саша карты искусно, красиво, чисто и профессионально. На глазах у меня он размечал ватман тонко заточенным карандашом под длинной линейкой сразу два комплекта, первый комплект-это была обратная, а вторая лицевая сторона. Вырезал он их перочинным ножом, с вставленным туда половиной лезвия безопасной бритвы. Заготовки получались ровными и одинаковыми. Нарезав заготовки, приступал к рисованию обратной стороны карт. Рисовал он рейсфедером из готовальни, используя черную и синюю тушь. Закончив обратную сторону, приступал к рисованию карт, сначала вальтов потом дам, королей и завершал бубновым тузом, затем раскрашивал согласно цвету масти цветными карандашами, после этого, он вырезанными из резины печатками отпечатывал знаки масти специальной краской, им же приготовленной черная из печной сажи с добавлением туда столярного клея и хозяйственного мыла, а красные масти из губной помады, вымоченной в спирте, высушенной и затем разбавленной в столярном клее с мылом. Подготовив обе стороны, приступал к их склеиванию. Клей, он готовил сам из картофельного крахмала с добавлением чайной ложки бумажного клея «Гуммиарабик» и пару капель столярного клея на пол стакана, все это он варил в глиняном горшочке на плите, давал ему остыть, и теплым мягкой кисточкой наносил на склеиваемые поверхности тонким равномерным слоем, накладывал друг на друга с помощью шаблона, сделанного из двух линеек, скрепленных между собой под прямым углом. Затем каждую карту ложил на стекло, накрывал стеклом, а сверху ставил гирьку и до утра карты сохли на печи. Затем Саша с обеих сторон их пропитывал натуральным воском, и последней операцией было чистое обрезание под маленьким металлическим шаблоном прессом всей колоды карт, опасной хорошо выправленной на ремне бритвой, после выемки из-под пресса карты были готовы к применению по назначению и отличались они от фабричных только несколько сероватой поверхностью из-за пропитки воском, парафина для пропитки достать было невозможно. Но это ещё не все, что мог Саша. Он изготавливал на конопляных холстах прикроватные коврики и ковры, срисовывая сюжеты из дедовых книг сказок. Ковры и коврики были настоящими произведениями искусства. Сначала из картона по увеличенному рисунку он вырезал из бумаги шаблон, разбавлял масляные краски до жидкого состояния, парикмахерским пульверизатором наносил в нужные места, а затем по мере подсыхания красок тонкими кисточками вырисовывал детали и тени. Все это он делал, не спеша аккуратно и с любовью. Дед при работе никогда его не поправлял, увидев что-то не так, он только хмурился и отворачивался, а когда внук отрывался от работы, дед всегда начинал свои замечания со слов:

– Мне кажется, Александр, что вот здесь надо было сделать вот так или так!

Все это, как процесс изготовления карт, ковриков и взаимоотношений старших с младшими хорошо запоминались детским еще умом, а затем сгодились в жизни и жизненных ситуациях. Помню, как сильно мне хотелось, хоть попробовать делать то же самое, что делает Саша. Мне казалось, что и я так смогу, но мне ничего серьёзного не доверяли кроме растирания красок, клея и точилки карандашей в чем я набил руку. С наступлением весны потеплело, и дед в солнечные дни позволял мне с братом погулять на улице. Там мы сдружились с соседскими мальчишками, мы играли в снежки, бегали на пруд, который вскрывался от льда и катались на льдинах, отталкиваясь длинными палками, достававшими до дна.

В один из таких дней, мы мальчишки увидели, что соседский Петька, он был ровесником Саши, осенью должен был призываться в Армию, несёт в руках разглядывая, что-то блестящее красивое, мы все окружили его, расспрашивая, что это такое и, что с этим делать?.. Это была бронзовая трубочка и на конце её был белый колпачок длиной со спичечную коробку. На вопрос что это? Он ответить не мог, но, что будет с ним делать заявил:

– Буду из трубки делать мундштук, а может и два! Вот срублю этот колпачок, распилю, а потом разрежу, и обточу напильником! – мы все, а нас было шесть мальчишек увязались за ним, зайдя в дом все сняли валенки, теплую одежду и обступили стол, на который он, как наковальню поставил тракторный поршень, взял зубило, приставил к белому колпачку и ударил молотком. Оглушительный взрыв, дым, крики, кровь на всех шестерых, целым остался старик плотник, который в дальнем углу чинил деревянный диван, он и кинулся оказывать первую помощь. Мы все оказались посеченными мелкими осколками. У всех с лица и рук текла кровь. Больше всех пострадал Петька, у него была разворочена кисть на левой руке и у моего братишки Юрке, довольно крупный осколок попал в грудь под левый сосок, он был без сознания. На взрыв сбежались люди, прибежала наша мама, быстро запрягли коней, Петьку и моего братишку увезли в больницу за 7 километров от нашего села. В больнице раненых оставили на неделю, а мама осталась с Юрой. А дед Тихон объявил мне:

– До приезда матери с братом и пока не заживет твоя посечённая морда, улицы тебе не видать!

Приехала мама с братом, ему сделали операцию и вынули один осколок, а их, как оказалось было два, второй по какой-то причине удалить не удалось и перенесли операцию на август месяц. А в конце мая немцы опять предприняли крупное наступление, и всем эвакуированным было предложено перемещаться на восток в направление Тамбова. На пять наших семей было выделено из колхоза два мерина, большая телега, мешок муки, ведро пшена, два ведра гороха и два мешка картошки. Лошади сразу всем детям приглянулись и полюбились. Это были добродушные повидавшие виды работяги. Один был серый и звали его по масти Серый, второй был буланый с черными большими пятнами и звали его Мочалов. На привалах нам с Элкой вменялось пасти их и присматривать, чтобы не дай Бог их никто не угнал. Это были добродушные коняги, исключительно добрые к детям, особенно малым. Они позволяли нам с Элкой залазить на их спины и ездить без уздечек, держась только за гривы, пока они паслись и возили нас к речкам, ручьям и колодцам на водопой и купание

В связи с тем, что немецкая авиация бомбила колонны войск и беженцев в основном днем, наши матери приняли решение передвигаться только по ночам, а днем пережидать в глубине леса или других зарослях

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

МОЯ ПЕРВАЯ ТРУДОВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

На пятый день мы достигли посёлка, именовавшегося, как 15 участок, здесь нам предложили остановиться в связи с тем, что наши войска остановили немцев. Здесь мы пробыли до октября месяца 1942 года. Все женщины и наши кони работали в колхозе, а мы с Элкой пасли неуправляемое и подрастающее стадо малышей, состоящее из трех мальчишек и троих девчонок в возрасте от 4 до 6 лет. Драк у нас с ней почти не было потому, что все семьи жили по квартирно, и наша задача была собрать их всех, присматривать за ними и не пускать на пруд, а в обед сварить, накормить чем Бог послал, вернее, тем, что нам выделяли матери на обед.

Вот там на 15 участке, я совершенно случайно начал свою трудовую деятельность. Уходя в Армию, отец вручил мне свою кожаную сумку, в которой, он всегда хранил свой любимый инструмент, там были малая ручная дрель, три небольших напильника, круглый, треугольный и плоский набор разных надфилей, пробойник, керн, крейсмейсер, нутромер, штангель, несколько мелких мечиков и лерок с воротками для них, а ещё там был массивный медный паяльник, которым можно было паять, разогрев его в плите или на костре, к нему была в деревянном пенале чекушка паяльной кислоты, в коробочке нашатырь и несколько прутков олова и цинка, а еще там был пенал со сверлами и развертками, идеально был завернут разводной небольшой ключ. В плоском пенале лежало два небольших зубила и раскладная ножовка по металлу с разными новыми ножовочными полотнами. Словом, у меня в руках оказался почти полный набор слесарного инструмента и начальные навыки, как им пользоваться.

Передавая мне сумку, отец сказал:

– Сын, думаю, что в трудную минуту сгодится тебе, сохрани его! – и положил туда еще маленькое магнето от пускача трактора С – 65, им хорошо и просто добывался огонь, спичек в ту пору уже не было.

Как-то в мае, Вера Федоровна хозяйка, которая приютила нас в своем доме принесла большой замок от амбара и сказала, что кладовщица потеряла от него последний и единственный ключ. Перепроверив целую связку ключей и убедившись, что такого нет, она заплакала и сказала:

– Боже, теперь мне придется вместе с кладовщицей по ночам сторожить амбар, в котором хранится продовольствие, предназначенное для отправки на фронт! – тетя Вера была завхозом в колхозе и работала там от зари до глубокой ночи, её муж и двое сыновей были на фронте, и от них, как и от нашего отца не слышно было ни слуху, ни духу, мне очень стало жалко тётю Веру, и я робко спросил:

– Тётя Вера, а можно я попробую сделать ключ к замку? Но я не уверен, что смогу, боюсь могу поломать его!

– Боря, делай с ним, что хочешь, у нас их ещё четыре штуки и все без ключей! – сказала тетя Вера, с надеждой, глядя на меня. – А если сделаешь, буду Богу молиться за тебя!

Мне приходилось видеть, как отец делал ключи к замкам, и по его примеру принялся за дело. Из кровельной жести довольно быстро сделал, согнув на толстом гвозде заготовку напильником, подогнав её по размерам направляющего пенька и замочной скважины, но дальше дело застопорилось, снять размеры пропилов бородки ключа, никак не удавалось из-за отсутствия опыта и умения. Повертев в своих небольших руках огромный замок и вспомнив отцову присказку, которую он всегда говорил трактористам:

– Всё, что сломано человеком, всегда может им же восстановлено кроме жизни человека!

С этим воспоминанием ко мне будто прибавилась уверенность, и я решил, чтобы ни стоило мне, этот замок я сделаю рабочим и освобожу тётю Веру от ночного дежурства. А так, как для этого требовалось время, то свои обязанности пастуха малолетних пацанов передал Элке, чему она была откровенно рада и даже горда возможностью иметь под своим началом пацанов, которые её побаивались и не смели ей перечить или ослушаться. Любила девка верховодить над всеми и вся. А, я избавился от постоянного и назойливого под руками, «Что это? Почему и зачем? И постоянного желания, что-либо взять и утащить.

Замок был склепан пятью толстыми восьмимиллиметровыми заклепками, его дужка была круглой, как большой бублик толщиной 20 мм, весил он примерно четыре или пять килограмм. Я решил его разобрать. Спилил расклеп по бокам заклепок и пробойником выбил их, все внутренности замка вывалились на пол и рассыпались по сторонам. Собрав их на столе с ужасом понял, что не знаю, как оно всё было собрано и, как работает, и спросить не у кого, мужчины все на фронте, допризывники и призывники на призывных участках с утра и до позднего вечера обучаются военному делу.

Постепенно ужас свершившегося и паника улеглись, я начал соображать, что делать дальше. Рассыпавшихся деталей не так уж и было много всего двенадцать штук, я принялся методом проб и ошибок собирать все к местам и предназначению, выстраивая в голове принцип работы этого в целом нехитрого механизма. На пробы и размышления ушло два дня. Утром третьего дня собрал весь механизм. Ключ при открытом механизме разметить и нарезать было легче и проще, словом к вечеру действующий макет ключа был готов, но он был тонкий и открывать им замок надо было осторожно. Начал поиски нужного металла и не мог найти, потом вспомнил, что в овраге за околицей лежат останки сбитого немецкого самолета. Не теряя ни секунды, я помчался за околицу, прихватив с собой клещи и пассатижи. Осмотрев останки самолета, разбросанные по всему оврагу, понял, что нужный мне по толщине металл есть, но прикручен он к разным узлам и агрегатам, а основная масса металла обшивки самолета по толщине сгодилась бы, но была хрупкой и ломкой. Мне приглянулись латунные шильдики, прикрученные и приклепанные в разных местах. Пришлось возвращаться домой за молотком и зубилом. К вечеру, я затоварился нужным мне металлом, и заодно нашел шесть больших патронов от самолетной пушки, которые спрятал в сарае под крышей, чтобы их не нашли мои подопечные разбойники Юрка, Петька и Витька.

Ключ с большими мучениями был сделан к вечеру в субботу, истерзанными и избитыми пальцами собрал весь механизм и заклепал на старые заклепки. Убедившись, что все работает отлично, понес замок тете Вере. Увидев замок с ключом, тетя Вера проверила его работу, после взяла меня за плечи, расцеловала и расплакалась, позвала кладовщицу, и с гордостью сказала:

– Смотри, Марфа, мужик растет! Зови сторожиху, закроем сегодня амбар на замок и пускай сторожит, а мы хоть по-человечески поспим дома!

Они угостили меня чаем, помыв им банку с остатками меда и высыпали на стол разломанные сухари. Я наелся вкусных сухарей, напился сладкого чаю. А еще они завернули в газету оставшиеся сухари и вручили мне для наших малолетних девчонок и пацанов. Домой я шел с тетей Верой, она несла с собой еще такие же три замка, а по пути рассказывала мне, какой хороший и мастеровой был у неё муж и сыновья, закончившие среднюю школу с похвальными грамотами, как раз за день до начала войны, они у неё, как она выражалась были двойняшки.

На следующий день по проторенной дорожке, принялся делать ключи к остальным замкам. Изготовив ключи, на тележке сам отвез замки тете Вере на склад, а там оказался сам председатель колхоза хромой дед Кирилл, которого в селе уважали и боялись все без исключения. Видимо, тетя Вера рассказала ему о нас и обо мне, в частности. Увидев меня, дед подошёл ко мне, и как взрослому протянул руку и спросил:

– Сынок, а сколько тебе лет? – я ответил, что мне идет десятый год. Дед покачал головой.

– Мал ты еще для работы по найму, но ты со своими руками, сынок, нам нужен в деревне! – и распорядился:

– Вера, по возможности выделить продовольствие из не кондиции в качестве помощи эвакуированным!

В колхозе из пшеничной и ржаной муки выпекали хлеб, резали его, сушили сухари и отправляли в больших мешках в действующую Армию, а еще двадцатилитровыми флягами отправляли мед, гречку, пшено и картофель. Все это должно быть отменного качества и внешнего вида. Сухари должны быть целыми, мед прозрачным, гречка чистая и не колотая, пшено желтое без шелухи и примесей, картофель чистый, сухой среднего размера. За всем этим следил военный представитель интендант старый капитан Забродский. Поэтому образовалась не кондиция, которой волен был распоряжаться председатель.

На следующий день, мать и женщины нашей образовавшейся диаспоры принесли мешок картошки, мешок колотых сухарей, по полмешка пшена и гречки, и самое главное большую стеклянную банку, наверное, около трех литров меду. В нем плавали какие-то букашки, травинки и веточки, но это был настоящий мед, которого мы не пробовали уже два года, и все восемь пар наших детских глаз были устремлены на эту банку, в предвкушении сладости текли слюни, но женщины не спеша делили продукты, а когда очередь дошла до меда, из восьми детских уст раздался вздох облегчения. Чтобы нас не томить, каждому из нас прямо в рот было выдано по ложке меда.

Пришедшая тетя Вера объявила:

– Дорогие мои, продовольствие председатель выделил благодаря Борису! Спасибо тебе, сынок! – сказала она. Так, я получил первый честно и добросовестно добытый собой заработок. Дальше пошло, поехало, люди узнали, что в селе объявился пацан, умеющий обращаться с металлом. Мне тащили всё ведра, миски и кастрюли, чтобы запаять. Несли поломанные косы, чтобы приклепать подпятник, или сделать утерянное кольцо крепления косы, отклепать косу или серп. Несли поломанные тяпки и грабли. Образовалась очередь нескончаемых дел. В благодарность люди приносили молоко, сметану, яйца, свежий хлеб, картошку, общим то, что у людей было. Наша диаспора зажила более сыто, и все знали благодаря кому. Даже Элка признала это, стала еще строже оберегать меня от набегов ко мне младших, бандитствующих сорванцов.

Как-то довольно рано, ещё до захода солнца пришла тетя Вера с подругой соседкой, собрались гадать на картах о своих мужьях и сыновьях, находившихся на фронте, и пригласили ещё одну тетку, которая, как они выражались «В картах собаку съела». На троих у них была старенькая затертая колода, в которой не было пяти карт, до сих пор помню, не было шестерки и семерки бубен, девятки и туза треф и червонного короля. Вместо них были простые бумажки, на которых от руки карандашом написано, что за карта. Мне нестерпимо захотелось увидеть, как это гадают на картах, и упросил тетю Веру разрешить мне поприсутствовать при этом загадочном для меня процессе. Она согласилась, но с условием, если я тихо буду сидеть у печи и молчать…

Пришла тетка гадалка, потом пришла моя мама. Стемнело, зажгли керосиновую лампу. Женщины уселись вокруг стола. Тётя Вера достала платочек, в котором хранились карты и протянула их гадалке. Та сразу увидела нестандартные карты, и заявила:

– Фу, милые мои, на этих бумажках вряд ли, что получится! – тетя Вера сразу спросила её.

– А чего же ты не взяла свои? – та со слезами на глазах ответила:

– Когда провожала на фронт третьего сына, карты отдала ему! – повисло тягостное молчание. Затем гадалка молча начала раскладывать карты на столе, объявив:

– Я пока гадаю на себя, чтобы проверить карты! – при этом, она что-то говорила, но что, я не мог расслышать. Минут через пятнадцать, она сообщила:

– Гадать можно, но за верность не ручаюсь! – гадая тете Вере, гадалка говорила загадочным на распев полушепотом при общем звенящем молчании, незнакомыми для меня терминами. Это действовало не только на меня, но по виду женщин, они тоже чувствовали какое-то благоговение и непонятный страх, что выпадет вдруг страшная карта. Мне показалось, что гадание прошло быстро, но часы ходики показывали второй час ночи. После гадания женщины были хмурыми и задумчивыми, а гадалка их успокаивала и говорила:

– Найдите карты, погадаю по-настоящему и тогда все будет ясно! – когда все разошлись, остались тетя Вера, мама и я. Мама мне сказала:

– Боря, ты же с Сашей делал карты, попробуй, может получится!

– Может и получится, но у меня, мама, нет ни бумаги, ни карандашей, ни туши, ни чернил, ни красок!

– Боря, я запишу, что тебе для этого надо, может смогу достать! – сказала тетя Вера.

Дня через три или четыре, тетя Вера принесла даже больше чем записали, главное маленькую готовальню с циркулем, измерителем и двумя рейсфедерами. Вместо туши, где-то добыла разноцветные чернила и целых две красные губные помады, чекушку медицинского спирту и три стеариновые свечи, кроме того спичечную коробочку хороших перьев для ручки. Работы у меня прибавилось, но для мамы и тети Веры решил все отложить и сделать эти пять карт. Вырезал из ватмана трафареты мастей и заготовки для карт, заштриховав обратные стороны и, нанеся на лицевые стороны знаки мастей, нарисовал короля, склеил наружную и лицевую стороны карт, обрезал их по колоде. Получилось! Но эти пять карт выделялись своей новизной. Долго думал и решился на эксперимент. Взяв в руки дорожную пыль, стал втирать её в новые карты, получилось, но они все равно выделялись в колоде. Поразмыслив, понял, что карты в колоде отличаются от новых, не только своей засаленностью, но и потертостью, потерев карту на куске стекла с песком, понял, что песок слишком крупен для этого дела, решил попробовать наждачной самой мелкой шкуркой, которая была в отцовой сумке, и опять все получилось. За этим занятием застал меня соседский дед Матвей. Не разобравшись, что к чему, он заорал, схватил меня за ухо, вырвал из рук карту, возмущаясь заорал:

– Зачем ты уничтожаешь единственные на шесть домов Верины карты? – я пытался деду объяснить, но он ничего не слушал, больно крутил моё ухо, щедро добавляя подзатыльники. Выдохшись, он вопросительно уставился на меня и возмущенно спросил:

– Зачем? – я сначала показал ему те бумажки, которые заменяли карты, а потом те, что напечатал и нарисовал, он не поверил мне, а когда от трафаретил на бумаге несколько бубней и трефе, дед перекрестился и сник.

– Прости меня старого, хлопчик, погорячился я, но за одного битого двух не битых дают, запомни! – я запомнил, как оказалось на всю жизнь.

– А зачем ты их таких красивых затираешь?

– Чтобы не выделялись в колоде! – объяснил я ему. Удовлетворенный дед ушел. Я продолжил свое занятие, пока не подогнал все вновь изготовленные карты к колоде.

Пришла с работы мама, я показал ей свою работу, она расплакалась:

– Как радовался бы отец, увидев, что у сына руки растут с нужного места! А ты знаешь, все село уже знает о картах, дед Матвей всем растрезвонил и от себя наплел, что стоит тебе приложить к бумаге палец, как масти сами печатаются!

Тётя Вера пришла позже. Я положил на стол её, теперь полную колоду и предложил найти новые. Она, наверное, специально, чтобы польстить мое самолюбие, долго перебирала карты, нашла их, обняла меня и расцеловала, затем позвала мать, спросила её:

– Рая, ты видела, что сотворил твой сынуля? – тетя Вера и мама о чем-то долго говорили и плакали. А я с братом, лежа на печи грызли большой кусок подсолнечного жмыха, который принесла мне в награду тетя Вера. Я пообещал ей сделать новую колоду. Вечером следующего дня началось паломничество, сельчане хотели увидеть эти карты, потрогать и убедиться, что масти печатаются по волшебству прикосновением пальца. Я разъяснял, что печатается отпечаток, благодаря трафарету, а на палец я намазываю краску, прикладываю на трафарет и получается значок масти, но даже видя все, люди хотели верить волшебству. На следующий день стали приходить женщины, упрашивать меня, сделать игральные карты для гадания, и первыми прибежали знакомые тетка Настя и Гадалка. Я отнекивался, ссылаясь на занятность с работой по металлу, да и бумаги, красной краски и столярного клею было в обрез, но люди все равно шли. Но так, как я пообещал тете Вере сделать хорошие карты, решил на чем-либо попрактиковаться, а идею мне подсказала Элка. Её подопечные пацаны, пообтершись с нею и, привыкшие к её подзатыльникам и постоянным воплям по поводу и без повода, перестали её бояться и слушаться. Она придумала научить их играть в карты и попросила меня сделать маленькие карты в треть меньше обычных. А так, как пацаны стали довольно часто прибегать ко мне, надоедать своими вопросами, отрывая от работы, кроме того всякий раз, обязательно, что-либо утащить. Дошло до того, что утащили готовальню и губку, в которую я впитывал краски, а могли бы утащить и паяльную кислоту и ещё что-либо… зная все эти передряги, тетя Вера принесла и подарила мне деревянный, обитый жестью ящичек с дужками под маленький замочек, но замочка не было. Я придумал. Закрепив магнето от пускача на дно ящика к его ускорителю из толстой проволоки, закрепил рычажок с кольцом так, чтобы, закрывая ящик ускоритель мог сорваться со своей защелки. Когда он срывался, то вал магнето под воздействием пружины очень быстро начинал вращаться и на высоковольтном проводе на массу проскакивала довольно сильная искра, которая сильно жалила в руку. Чтобы он не сорвался преждевременно, вывел через просверленное отверстие в крышке ящика высоковольтный провод и протянул его в колечко рычажка, получилось точь-в-точь, как в мышеловке, только возмездие приходило в виде электрической искры, посмевшему вынуть провод из дужки. Эту механику я скопировал с мышеловки, которую брали у деда Матвея. Испытания прошли успешно, буквально через несколько минут, после того, как я сложил в ящик все инструменты, принадлежности и бумагу и насторожил его взвел ускоритель и застопорил высоковольтным проводом, прибежала орда трое наших и четверо соседских мальчишек, наслышанных о разговорах родителей про карты, как я понял, мой брат Юрка вызвался быть гидом, но увидев, что нигде ничего нет, спросил меня: