Лавина

Барак уже опустел, а пленные, стоявшие в строю, поглядывали на дверь так, словно ждали еще кого-то. Все знали, чего ждет староста барака. Не знал этого только Яков Джугашвили.

– Чего ждут? – толкнув локтем Булатова, спросил он.

– Сейчас увидишь…

Несколько минут в дверях барака никто не появлялся. Яков уже думал, что над ним подшутили. Но в это время из темного тамбура показались большие, голые ступни человеческих ног. Не сами ноги, а именно ступни. Было такое впечатление, что из барака, ногами вперед, выносили мертвого человека. Так и оказалось. Четыре хевтлинга несли труп умершего. Мертвеца пронесли вдоль всей шеренги и опустили на землю в самом конце, рядом с невысоким, похожим на скелет, пленным. За первым трупом вынесли второй, потом третий… и так – тринадцать трупов.

Эти люди умерли в бараке за одну только ночь. И никто не знал еще вчера, что они доживали последние часы. Они ни кому не говорили о своем положении и не звали на помощь. Они, видимо, смирились со своей судьбой. Умерли тихо, без шума. Легли вечером на свое соломенное ложе и больше не поднялись.

– Ровня-я-яйсь!.. – послышалась протяжная команда. Она была подана таким обыденным и равнодушным голосом, словно ничего не произошло, будто тех тринадцати человек, которые лежали сейчас в конце шеренги, и не существовало вовсе, будто еще вчера они не стояли здесь в одном строю со всеми, будто память о них была навсегда зачеркнута в сердцах их родных, близких и знакомых.

Когда строй выровнялся, была подана команда "вольно, с места не сходить". Началась перекличка. Старший барака по списку фамилии, а в ответ из строя доносился голос: "Хевтлинг номер… здесь" и так продолжалось до тех пор пока не были перечислены все живые обитатели барака. Потом та же процедура повторилась с мертвыми. Разница состояла только в том, что после названной очередной фамилии, вместо умершего отвечал другой человек.

Закончив перекличку, староста барака приказал увезти трупы в крематорий.

Один из пленных, который вместе с другими укладывал трупы в тележку, что-то замешкался и тут же эсэсовец, наблюдавший за этой процедурой, нанес ему страшный удар по голове. Тот упал и уже не мог самостоятельно подняться. Его подняли на ноги и отнесли в барак. Вместо него из строя был вызван Булатов. Дмитрий вместе с другим заключенным уложил мертвецов на тележку и повез через площадь к крематорию.

До этого случая Булатов никогда не подходил к этому страшному месту так близко, как сейчас. Это – приземистое сооружение из красного кирпича. Большие чугунные дверцы печи были открыты настежь. В печь загружали трупы людей. Двое пленных брали доставленных умерших за ноги и руки, раскачивали их словно бревна и бросали в печь. Двое других стояли по бокам и длинными железными баграми проталкивали их дальше, так чтобы в камере поместилось трупов как можно больше. Когда она была заполнена, дверцы закрыли и истопник поджог дрова в топке, она была расположена ниже той камеры, в которую укладывали трупы. Вспыхнувший огонь сквозь колосники стал проникать в камеру и охватывать трупы жгучим дыханием. Чем жарче разгоралось пламя, тем сильнее разносился по лагерю запах горелого человеческого мяса.

Булатов постарался скорее убраться от этого места. Взявшись за дышло тележки, он потянул ее один, т. к. его напарника оставили помогать истопнику.

Вдруг кто-то догнал его и, взявшись за перекладину дышла, потянул тележку вместе с ним. Дмитрий думал, что это его напарник, но когда повернул голову, то увидел невысокого, худощавого человека, одетого в форму немецкого солдата. Это был Вернер. Первая их встреча состоялась около месяца назад, спустя две недели после того, как его перевели в этот лагерь. В то утро обитатели барака занимались ремонтом забора. Булатов натягивал колючую проволоку и закреплял ее на столбах, а Вернер следил, чтобы работа была выполнена на совесть. Он должен был смотреть за работой и других пленных, но дольше всех почему-то задерживался возле Булатова. Дмитрию и раньше нередко приходилось видеть этого – то возле ворот, то возле пищеблока, то около барака – и никак не мог понять, кто он такой. При каждой такой встрече Булатову казалось, что этот незнакомец как-то странно глядит на него. Смотрит так, будто желает сказать ему что-то, но не хочет делать этого при посторонних. Улучив момент, он все-таки приблизился к нему и негромко произнес:

– Guten morgen, Genosse Oberst…

– Guten morgen, Genosse… – также по-немецки ответил Булатов и поинтересовался кто он и откуда знает его?

Незнакомец улыбнулся и, зная видимо, что его собеседник говорит по-немецки, продолжал на своем родном языке:

– Неужели геноссе полковник не узнает меня?

Булатов до предела напрягал свою память, но так и не мог припомнить где он мог видеть этого человека.

– Нет, не узнаю.

– Помните ночь на 22 июня сорок первого года, когда к вам привели немецкого перебежчика?..

В памяти Булатова словно прожектором высветился кабинет с начальника Зареченского погранотряда, бледный перебежчик в мокрой одежде немецкого солдата и его взволнованные словах: "Война, камарадас! Морген… утром есть большой война!.."

– Макс? – поразился Булатов. – Макс Вернер? Но мне сказали, что вы погибли по дороге в Киев?

– Да, это правда… – согласился Вернер и рассказал Дмитрию, что на следующее утро, когда уже началась война, его в сопровождении одного из пограничников, посадили в поезд и отправили в Киев, к какому-то большому начальству. Но по дороге они попали под бомбежку. Паровоз был выведен из строя. Дальше пришлось идти пешком. Двигались вместе с русскими беженцами. Невдалеке от какого-то села снова попали под бомбежку немецких самолетов. Его ранило в живот, и он, наверное, умер бы, если бы не его конвоир. Когда самолеты улетели, он на себе принес его в ближайшее районное село, нашел откуда-то врача, который сделал ему операцию и по просьбе пограничника оставил у себя. Но вскоре село было занято немцами, в доме врача, стали спрашивать, как он оказался здесь. Он же сказал, что в первый день войны попал в плен на границе. Его отправили в немецкий госпиталь, а оттуда, после излечения – в тыл. Он же не военнообязанный. Полгода работал на одном из Берлинских заводов, потом каким-то образом власти узнали, что накануне войны он самовольно ушел из рабочей команды, которая на границе рыла окопы, стали подозревать, что он перебежал к русским. Но доказать не могли. И все же его отправили в лагерь, но использовали, как лагерную обслугу. И жил он не за колючей проволокой, а рядом с лагерем, в бараке, где находилась охрана и «специалисты» – кладовщики, электрики, железнодорожники. От главной железнодорожной магистрали к лагерю была проложена одноколейка. Ее обслуживали лагерные специалисты. Вернер был старшим среди них. Ему, когда ожидалась партия новых пленных или предполагалась их отправка в другие лагеря, приходилось ездить на станцию и узнавать, когда именно прибудет особый состав или договориться о подаче пустых вагонов. Раньше эти вопросы решались по телефону. Но после того, как два месяца назад, кто-то подключился к линии, подслушал разговор, а потом, уже после проверки, каким-то образом залез в пустой вагон и совершил побег, о таких вопросах больше по говорили по телефону.

– А как герр оберст попал в плен?

Булатов в нескольких словах рассказал свою историю.

– Плохо… – задумчиво произнес Вернер…

Булатов не ответил. Ему очень хотелось знать последнюю сводку с фронта. Он знал, что не время спрашивать об этом, но все-таки не утерпел, оглянувшись по сторонам, спросил:

– Скажите, геноссе Вернер, как на Восточном фронте?

– Плохо…

И тут, словно в подтверждение сказанному, из репродуктора, укрепленного на центральной вышке, послышался громкий гортанный голос немецкого диктора «Ахтунг! Ахтунг! Слушайте сообщение германского Верховного командования…»"

Булатов остановился, повернул голову в сторону репродуктора и с тревогой стал ждатъ, что последует за этими первыми словами. Он уже знал, что раз диктор начал свое сообщение бодрым и приподнятым голосом, значит на Восточном фронте гитлеровцы одерживают победы. «Вчера, 23 июля, немецкие дивизии прорвались в большую излучину Дона. К этому же времени 1-ая танковая армия Клейста ворвалась в Ростов и тем самым прорубила ворота на Кубань и Кавказ!.. Наступление наших войск продолжается!»

Не успел диктор закончить свое сообщение, как тут же грянула музыка. Над лагерем поплыли бравурные звуки прусского военного марша. Но Булатов уже не слышал этой музыки. Он стоял, словно пришибленный, и тупо смотрел себе под ноги. Снова, как и в сорок первом, гитлеровцы шли вперед, опять советская армия отступала, оставляя врагу города и села. Снова горели и рушились дома, опять в уши бил плачь женщин и детей, опять над Родиной стелился дым пожарищ. "До каких же пор это будет продолжаться? До каких пор Красная Армия будет отступать и оставлять врагу город за городом, село за селом? Неужели наша армия так и не сможет – остановиться, не сможет задержать натиск врага?" – с горечью подумал Дмитрий. И сразу же перед его внутренним взором развернулись сожженные города и села, опустошенные, заросшие бурьяном степи, и трупы людей, подбитые танки, орудия и пулеметы. Советские танки, орудия и пулеметы. И это свидетельствовало о том, что вражеский солдат и вражеское оружие снова одержали верх. И нигде не видно ни одного русского человека, не слышно русского голоса, не доносятся песни русских девушек. Только воют волки, да свистит в ушах ветер.

Только одну минуту Булатов стоял в таком оцепенении и с ужасом смотрел на эту, возникшую перед его глазами, картину. Потом быстро провел рукой по лицу, так словно смахнул с глаз эту невероятную картину, похожую на наваждение и мысленно произнес: «Да нет же, нет! Такого не может быть. Не может быть, чтобы вражья сила переборола нашу силу. В сорок первом положение было еще хуже. Враг вплотную подошел к Москве и Ленинграду. Захватил Тихвин и Ростов. Немцы в листовках писали, что Москва вот-вот падет, что Гитлер назначил парад своих войск на Красной площади. А вот не получилось же так, как они хотели. Красная Армия перешла в контрнаступление и отбросила их от Тихвина, Ростова и Москвы…»

Вернер не отходил от Булатова. Он, так же как и Дмитрий, смотрел себе под ноги и думал о том, что так долго продолжаться не может. Что когда-нибудь фашистам придется дорого заплатить за их злодеяния.

– Чем я могу помочь вам, гер оберст? – не поднимая головы, спросил Вернер.

Булатов с удивлением посмотрел на него:

– По-мочь?.. Кому помочь? Моему народу?

– Я очень хотел бы помочь вашей стране, но… – развел руками Вернер. – Это не в моих сил. Я говорю не о вашей стране, а овас.

– Эх, геноссе Вернер… Разве во мне сейчас дело? Главное, чтобы фашисты были остановлены и разбиты, а я… что обо мне говорить… Как все, так и я. Да и не один я в лагере. Нас здесь так много, что при всем желании…

– Я говорю не обо всех. Всем помочь невозможно. Но одному… Сейчас на Восток уходит много воинских эшелонов. У меня на железной дороге есть друзья. Они бы наверно могли помочь. Я точно не знаю, но попытаться можно… Я посоветуюсь с ними. Постараемся придумать что-нибудь…

– Есди вам удастся, что-нибудь сделать, то речь пойдет не обо мне.

– Ка-ак? Почему не о вас?

Вернеру было странно, что этот русский первым долгом подумал не о себе, а о ком-то другом.

– Два дня назад в лагерь привезли сына товарищ Сталина…

– О-о-о… Сталин, – по-русски произнес Вернер. – Сталин большой человек. Мы, немецкие рабочие, знаем его. Неужели сын человека мог оказаться на фронте и попасть в плен?

– Выходит, мог… Так вот, если представится такая возможность, я прошу вас прежде всего помочь этому человеку.

– Да, да, это правда. Сыну Сталина надо помочь, и мы сделаем все, что можно сделать…

VI

В Ставке Верховного Главнокомандования уже много дней и ночей люди не знали покоя. Тревога была вызвана тем, что, несмотря на упорное сопротивление Советских войск, положение на юге страны ухудшалось с каждым днем. В это трудное время члены Политбюро ЦК и Государственного Комитета Обороны не знали покоя. Во все концы страны неслись директивные указания, телефонограммы, телефонные звонки. От командующих военных округов, секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов, директоров военных заводов Москва требовала: отправить в срочном порядке на фронт новые войсковые соединения, танки, самолеты, орудия, боеприпасы, горючее, обмундирование и продовольствие.

Центром этой напряженной организаторской работы был Сталин. Двери его кабинета почти не закрывались. Здесь кипела работа днем и ночью. Проводились заседания Политбюро ЦК, совещания с наркомами, встречи с конструкторами, рассматривались чертежи новых самолетов, танков и артиллерийских систем, разрабатывались планы действий. Усилия этих людей благотворно сказались на ходе боевых действий Советских войск. Продвижение врага значительно замедлилось. Но он все-таки не был остановлен. На Кавказском направлении гитлеровцы захватили Краснодар, Ставрополь, Моздок, вышли к Клухарскому перевалу и на южные склоны Эльбруса. Со дня мог быть взят и Маруханский перевал, а это дало бы возможность немцам прорваться к Черному морю.

В то же время 6-я немецкая армия форсировала Дон, захватила на его левом берегу, в районе Песковатки, плацдарм шириной до 45 километров и, опираясь на него, готовилась нанести новый удар по Советским войскам и ринуться к Сталинграду.

Телеграммы с тревожными сообщениями одна за другой ложились на стол Сталина. Телефоны звонили чаще обычного. Несмотря на то, что на душе Верховного было очень тревожно, он одну за другой поднимал трубки, выслушивал доклады командующих фронтов, представителей Ставки и спокойным, уверенным голосом сообщал им, что на их участки направлены такие-то и такие-то резервные соединения. И добавлял, что Ставкой будут приняты дополнительные меры для ликвидации, нависшей над ними, угрозы. Затем ставил перед ними дополнительные задачи. Его уверенность передавалась другим. Те, кто только что с тревогой сообщали о крайне трудном положении на том или ином участке фронта, после этого разговора начинали действовать более уверенно. Раз Сталин спокоен, значит, дела на Советско-германском фронте не так уж плохи, думали они. Видимо, Верховный знает что-то такое, чего не известно им на местах, значит, скоро положение изменятся к лучшему.

Сталин тоже ожидал этого. Для уничтожения фашистских войск, переправившихся на левый берег Дона, было решено нанести по ним контрудар силами четырех стрелковых дивизий и одной танковой бригады.

Время тянулось очень медленно. Проходил час за часом, а из Сталинграда не поступало никаких сообщении о переходе советских соединений в наступление. Не выдержав напряженного ожидания, Сталин решил позвонить в Генштаб и узнать, как идут дела на Дону. Он еще не успел подойти к аппарату, как раздался резкий прерывистый звонок аппарата, связывающего его с фронтами. Верховный поднял трубку.

– Да, я слушаю…

– Здравствуйте, товарищ Сталин. Докладывает генерал Василевский.

Начальник Генерального штаба Василевский, как представитель Ставки, в это время находился на Сталинградском направлении.

– Здравствуйте, товарищ Василевский, – глухо произнес Сталин. – Как у вас дела?

Василевский ответил не сразу.

– Почему вы молчите? – торопил его Сталин.

– Плохие дела, товарищ Сталин, – наконец, произнес на том конце провода Александр Михайлович. – Провести контрудар по противнику, переправившемуся на левый берег Дона, не удалось. Гитлеровцы упредили нас. Сегодня в 5 часов утра силами пяти дивизий, при мощной поддержке авиации и артиллерийско-минометного огня, они перешли в наступление с плацдарма и стали наносить свой главный удар в направлении Вертячий, Бородин. Несмотря на ожесточенное сопротивление наших войск, врагу удалось прорвать фронт обороны 62-й армии и развить наступление в направлении разъезда 564-й километр. Осложнилась обстановка и южнее города. Здесь фашисты также вклинились в нашу оборону и вышли к станции Тингута.

– Какие приняты меры для ликвидации прорыва немецких войск? – спросил Сталин.

Василевский начал объяснять, что сделано для того, чтобы преградить путь противнику к Сталинграду, но Верховный уже не слышал его.

– Товарищ Василевский, продолжайте, я слушаю вас… Василевский!

Василевский не отвечал. Сталин нажал кнопку звонка. Вошел адъютант.

– Что там со связью? Почему Сталинград молчит?

– Связь со Сталинградом прервана, товарищ Сталин. Принимаются срочные меры…

– Какие же это меры, если в такой момент я лишен возможности разговаривать с фронтами? Передайте министру связи, что мне нужна связь. И немедленно.

– Слушаюсь, товарищ Сталин! – ответил адъютант и вышел из кабинета.

Сталин тут же хотел позвонить в Генштаб, но воздержался. Он знал, что там сейчас делают все, чтобы наладить прерванную связь. Отойдя от телефонного столика, он долго стоял у окна и смотрел на безлюдные улицы Москвы, затемненные окна домов, большие слоноподобные аэростаты воздушного заграждения, неуклюже плавающие в вечернем небе. В этот час столица показалась Сталину какой-то притихшей, настороженной, словно чувствовала надвигающуюся на страну смертельную опасность.

Опустив темную штору, Сталин включил свет, подошел к карте и стал всматриваться в населенные пункты Сталинградской области. Северо-западнее города отыскал разъезд 564-й километр, куда сейчас передовые соединения 6-й Полевой армии генерала Паулюся, южнее нашел станцию Тингута. Сюда, по словам Василевского, вышли части 4-й танковой армии Гота. Было ясно, что гитлеровское командование пыталось с севера и юга выйти к Волге, окружить советские войска, обороняющие Сталинград и уничтожить их здесь. Затем отрезать центральную Россию от кубанского хлеба и кавказской нефти, лишить Советский Союз южных путей сообщения с нашими союзниками по антигитлеровской коалиции. Если бы это случилось, Гитлер немедленно бросил бы освободившиеся на юге войска на Москву и Ленинград.

Начиная с первой половины июля Верховное Главнокомандование систематически усиливало войска Сталинградского направления за счет своих резервов. С 1 по 20 августа туда было направлено 15 стрелковых дивизий и 3 танковых корпуса. Большую помощь войскам этого направления оказывал и Сталинградский обком партии. Тысячи сталинградцев своими руками возводили оборонительные рубежи вокруг города, обеспечивали фронта продовольствием, обмундированием, стрелковым и артиллерийским орудием, а главное, давали новые танки и ремонтировали старые. Казалось, делалось все, чтобы остановить и отбросить врага от города, а он все еще упорно двигался вперед и создавал угрозу за угрозой войскам и городу…

В кабинет быстро вошел Поскребышев и взволнованным голосом сообщил:

– Товарищ Сталин… По радио сообщили, что Сталинград…

– Что "Сталинград"? – не без тревоги опросил Сталин.

– Сообщили, что Сталинград пал…

– Что-о? Что за чепуха? Кто мог передать такое провокационное сообщение?

Поскребышев подошел к приемнику, включил его и настроил на нужную волну. Комната наполнилась бравурными звуками старого прусского марша. Потом эти звуки оборвались. Вместо них послышался возбужденный голос немецкого диктора:

– Внимание, внимание. Передаем повторное сообщение Германского командования с Восточною фронта. Сегодня 23 августа, доблестные войска 6-й полевой и 4-й танковой немецких армий, после ожесточенных боев, захватили русскую крепость на Волге – город Сталинград. Окружена большая группировка Советских войск и взято в качестве трофеев много танков, самолетов, орудий и автомашин. Подробности будут переданы…

– Выключите эту геббельсовскую болтовню! – с раздражением приказал Сталин. Когда Поскребышев выполнил его приказание, он добавил: – Еще раз позвоните министру связи и в Генштаб. Узнайте, как там со связью.

Когда Поскребышев вышел из кабинета, Сталин подошел к креслу и тяжело опустился в него. Верховный не верил ни одному слову немецкого диктора. Полчаса назад он разговаривал с Василевским. Если бы город был на грани падения, он сообщил бы об этом. И все-таки на душе у него было неспокойно. А вдруг немцы окажутся правы, вдруг Сталинград действительно пал.

Сталин поднялся с кресла и снова стал ходить по комнате. Потом все-таки не вытерпел, подошел к телефонному аппарату и соединился с Генштабом. Когда на том конце провода подняли трубку, он коротко спросил:

– Как Сталинград?

– Товарищ Сталин, окольными путями по гражданской проводной линии через Камышин нам удалось связаться с одним из райцентров на левом берегу Волги и попросили позвонить в Сталинград, узнать, что тем случилось. Но Сталинград так же не отвечает на их звонки. Они говорят, что днем видели над городом сотни немецких самолетов и слышали бесконечные взрывы авиационных бомб. А сейчас видят только огонь. Город полыхает, как гигантский костер. Если разрешите, мы свяжемся со Сталинградским фронтом по радио и выясним…

Сталин и сам хотел связаться со Сталинградом по радио, но что-то удерживало его от этого шага.

– Если товарищи Василевский и Еременко до сих пор не связались с нами по радио, значит, у них есть для этого веские основания. Подождем, – сказал Сталин и положил трубку.

Уже была глубокая ночь, а Сталин не уходил из кабинета. Ему хотелось дождаться сообщения из Сталинграда. Время тянулось очень медленно. В эти часы Сталин не вынимал трубку изо рта. Выкурив одну, он подходил к пепельнице, выбивал в нее остатки выгоревшего табака, набивал новый… раскуривая ее, и, окутываясь дымом, шагал и шагал по ковровой дорожке, думал нелегкую думу.

Наконец, вошел адъютант и прямо с порога веселым голосом произнес:

– Товарищ Сталин, немцы наврали. Стоит наш Сталинград. Вот шифровка. Только что передали по радио.

Сталин принял из рук адъютанта шифровку и прочитал донесение Василевского, в котором говорилось, что вчера к 16 часам дня 14-й танковый корпус немцев прорвался к Волге севернее Сталинграда, в районе поселка Рынок, и отрезал оборонявшуюся в городе 62-ю армию от остальных сил фронта. В шифровке подчеркивалось также, что положение Сталинграда очень осложнилось, сообщалось и о том, что принимаются срочные меры по ликвидации этого прорыва.

Ранним утром, когда, наконец, была восстановлена проводная связь, Сталин позвонил на командный пункт Сталинградского фронта и потребовал от представителя Ставки Василевского и генерала Еременко: «У вас имеется достаточно сил, чтобы уничтожить прорвавшегося противника. Соберите авиацию обоих Фронтов и навалитесь на прорвавшегося противника. Мобилизуйте бронепоезда и пустите их по круговой железной дороге Сталинграда. Пользуйтесь дымами, чтобы запугать врага. Деритесь с противником не только днем, но и ночью. Используйте во всю артиллерийские и эросовские силы… Самое главное – не поддаваться панике, не бояться нахального врага и сохранить уверенность в нашем успехе…».

С тех пор прошло более десяти дней, а напряжение под Сталинградом не спадало. Пехотные и танковые части противника атаковали позиции советских войск беспрерывно. Сотни вражеских самолетов с утра и до ночи бомбили город и его защитников.

Прочитав последнее донесение Василевского, Сталин вызвал к себе Поскребышева. Тот тут же вошел в кабинет с раскрытым блокнотом и карандашом в руках.

– Записывайте, – приказал Сталин и начал диктовать телеграмму на имя Жукова, который недавно тоже был послан в район Сталинграда: "Положение со Сталинградом ухудшилось. Противник находится в трех верстах от Сталинграда. Сталинград могут взять сегодня или завтра, если северная группа войск не окажет немедленную помощь. Потребуйте от командующих войсками, стоящих к северу и северо-западу от Сталинграда, немедленно ударить по противнику и придти на помощь к сталинградцам. Недопустимо никакое промедление. Промедление теперь равносильно преступлению. Всю авиацию бросьте на помощь Сталинграду…»

В этот же день генерал Жуков позвонил Верховному и доложил, что он может приказать северной группе войск завтра же начать наступление, но нет боеприпасов. Их могут доставить на артиллерийские позиции не раньше вечера 4 сентября. Кроме того, командование не может раньше этого срока организовать взаимодействие частей с артиллерией, танками и авиацией.

– Думаете, что противник будет ждать, пока вы раскачаетесь?.. – спросил Сталин. – Еременко утверждает, что немцы могут взять Сталинград при первом же нажиме, если вы немедленно не ударите с севера.

Жуков не разделял точку зрения Еременко и просил разрешения начать общее наступление 5 сентября. Что же касается авиации, то он сейчас же дает приказ бомбить противника всеми силами.

– Ну, хорошо, – согласился Сталин. – Но если противник начнет общее наступление на город, немедленно атакуйте его, не дожидаясь окончательной готовности войск…