Лавина

– А как дела на фронте, Иосиф Виссарионович?

– Ты что радио не слушаешь, газет не читаешь?

– И слушаю, и читаю. Но в сводках обо всем не скажешь.

– У нас нет от народа секретов. Сообщаем то, что знаем сами, – недовольным тоном произнес Верховный Главнокомандующий, достал из кармана трубку и закурил.

– Не обижайся, Коба, – как в былые года обратился к нему Кипнадзе. – Видит бог, что я не хотел обидеть тебя. Душа болит… Потому и пришел к тебе, потому и спрашиваю.

– Душа у него болит… – буркнул в усы Сталин и поднялся из-за стола. Заметив, что гость тоже пытается встать, положил руку на его плечо и придержал его, – Сиди, сиди. Наливай и пей. На меня не обращай внимания.

Николай Викторович сел, но к бокалу не притронулся больше, следил за движением Сталина, за тем, как часто он попыхивал трубкой. Сталин так был занят своими мыслями, что Кипнадзе не надеялся на то, что ему ответят на вопрос.

– Ты спрашиваешь: как на фронте?.. – неожиданно заговорил Верховный. – К сожалению, пока ни чем не могу тебя порадовать. Да и чему можно радоваться, когда уже три года в мире бушует война. Фашисты захватили огромную территорию – от Ла-Манша до Волги и от Баренцева моря до главного Кавказского хребта. Почти два миллиона квадратных километров нашей земля находится под сапогом противника. Несмотря на то, что на многих участках наступление немцев нам удалось остановить, положение все же остается напряженным. Под ударом врага оказалась важнейшая водная артерия страны – Волга, последняя коммуникация, связывающая центральные районы с Закавказьем. И на Дальнем Востоке не все ладно. Японцы по-прежнему выжидают удобного момента для удара нам в спину. Поэтому мы вынуждены держать против них значительные силы. Так что, куда ни кинь, везде клин, как говорят в народе. На Дальнем Востоке худо, но и здесь, в центре, не лучше. Войска Гитлера стоят в ста пятидесяти-двухстах километрах от Москвы. Он блокировал Ленинград, подступил к Сталинграду, Новороссийску, Туапсе и Орджоникидзе.

Николай Викторович со всё нарастающей тревогой слушал Сталина, ловил каждое его слово, каждое движение. Ему на минуту подумалось, что даже Сталин заколебался, что он уже не уверен в победе, что гитлеровцы могут взять Ленинград, форсировать Волгу, прорваться к Грозному, Баку, даже захватить Москву и тогда…

– Слушай, Коба, дорогой… – как-то очень тихо, как будто слова застревали у него в горле, с тревогой выдавил из себя Кипнадзе, – Неужели действительно все обстоит так плохо? Неужели даже в этом году немцы не оставили мысль о захвате Москвы?

Сталин сделал вид, что не заметил волнения гостя.

– Москва – их главная цель. Некоторые думают, что основная цель немцев в этом году состоит в том, чтобы занять нефтяные районы Грозного и Баку. Но факты опровергают такое предположение. Факты говорят, что продвижение немцев в сторону нефтяных районов СССР является не главной, а вспомогательной целью. Главная задача Гитлера и его генералов состоит в том, чтобы обойти Москву с востока, отрезать ее от волжского и уральского тыла и потом ударить на Москву. Продвигаясь уже в сторону нефтяных районов, немцы пытались и еще сейчас пытаются отвлечь наши главные резервы на юг и тем ослабить Московское направление, чтобы в удобный момент обойти столицу с фланга, ворваться в нее и тем закончить войну на Востоке.

– А может, ты ошибаешься, Коба?

Сталин остановился и долго, задумчиво смотрел в сад, потом обернулся к гостю и сказал:

– Может и ошибаюсь… Война – сложная штука. Никогда с полной уверенностью нельзя сказать, как именно поступит противник в тот или и иной момент. Очень может быть, что в этом году Гитлер и его генералы ограничатся наступлением на Сталинград и Кавказ. Может быть, они строят свои расчеты на том, что с потерей Донбасса и Кавказской нефти они ослабят Советский Союз и обеспечат себе возможность успешно продолжать войну. Не исключено и то, что Гитлер надеется после прорыва его войск в Закавказье, нарушить нашу связь с зарубежными странами и втянуть Турцию в войну против нас. Но… прежде чем гитлеровские стратеги преодолеют наши горные хребты и доберутся до Закавказья – много воды утечет. А Москва, вот она, близко. Москва политический, организационный и промышленный центр страны. Вот этот центр и мечтает захватить Гитлер.

Слова Верховного Главнокомандующего тяжелым молотом обрушивались на сознание гостя, и он под этими сокрушающими ударами опускал голову все ниже и ниже. Ему казалось, что из такого положения уже нет выхода, что это конец, что немецко-фашистские войска в конце концов добьются своего, одержат такую же победу, как они одержали на Западе…

Кипнадзе не понимал Сталина. Сообщая о крайне трудном положении, сложившемся на фронтах, он ничего не говорил о том, как Советское верховное командование собирается выходить из такого положения. Это было непонятно. Сталин не такой человек, чтобы ограничиваться только оценкой обстановки. Неужели он в душе уже смирился с таким положением, потерял веру в победу советского оружия? Но ведь у Кобы железная воля и твердая рука. Он человек действия и не новичок в борьбе с врагами. В Гражданскую войну были моменты ничуть не легче, чем теперь. Он помнит то трудное время, когда в Москве вспыхнуло левоэсеровское восстание, на востоке изменил Муравьев, на Урале англо-французские империалисты организовали мятеж чехословацкого корпуса, в Поволжье вспыхнули левоэсеровские мятежи, в Мурманске высадился английский десант. Республика оказалась отрезанной от Украинского и Сибирского хлеба. Оставался только один район, откуда можно было добывать хлеб – юго-восток, Поволжье и Северный Кавказ, дорога от которых пролегла по Волге через Царицын. Если бы враги взяли этот город, то Республика оказалась бы отрезанной от последних хлебных районов и от Бакинской нефти. Белые объединили бы донскую контрреволюцию с Колчаком, взбунтовавшимся Чехословацким корпусом и общим фронтом двинулись бы на Москву. И в этот критический момент Центральный комитет партии направил в Царицын в качестве общего руководителя на юге России Сталина.

Однажды, на юге, Кипнадзе был приглашен к Сталину. Гости уже собрались в саду, а хозяин задержался в доме с какими-то иностранцами. Разговор шел о революции, о Ленине, потом перебросился на Гражданскую войну, на положение в Царицыне в те годы.

Из рассказа Ворошилова он понял, что с появлением Сталина в Царицыне, до предела расстроенные, постоянно пробуксовывающие хозяйственные и военные аппараты начали работать все лучше и лучше. Город был очищен от белогвардейских заговорщиков, эшелоны с зерном потянулись в голодающие столицы Республики, революционные войска стали лучше снабжаться продовольствием и боеприпасами, лучше пошли дела и на фронте. Железная воля и прозорливость этого неуемного человека отстояли Царицын и не дали белым прорваться на Москву.

«В эти годы Сталин был в самой гуще событий, – рассказывал Ворошилов. – Ленин посылал его на самые трудные и, казалось бы, безнадежные фронты. За два года Сталин вместе с другими товарищами побывал: на Царицынском, Пермском, Петроградском (при первом наступлении Юденича), на западном (Смоленском), Южном против Деникина, опять на Польском (Житомирском), опять на Южном – против Врангеля.

Там, где в силу ряда причин создавалась смертельная опасность для Красной Армии, где продвижение армий контрреволюции и интервенции грозило самому существованию Советской власти, туда посылали Сталина, и всюду он действовал энергично, решительно. Он не знал, что такое покой, отдых, он весь был в кипучей работе, брал в свои твердые руки руководство. Он ломал все устаревшее, мешающее революции, был беспощаден к врагам, маловерам и паникерам и – создавал перелом, оздоровлял обстановку и в конце концов добивался победы». А что же случилось теперь? Неужели у него иссякла прежняя энергия, притупился ум и он опустил руки?..

– Так что же нам делать, Коба?.. – после долгого молчания, произнес потрясенный Кипнадзе. – Ведь если Гитлер победит, если страну заполонят фашисты, то это… это же конец.

Сталин в это время стоял у барьера беседки и смотрел в сад. Услышав эти слова, он резко обернулся и, сощурившись, посмотрел на Николая Викторовича такими глазами, что тот внутренне вздрогнул, ему показалось, что именно сейчас Сталин был похож на разъяренного льва. Выхватив изо рта трубку и словно дуло пистолета, направив чубук прямо в грудь гостя, он, мягко ступая по дощатому полу беседки, грозно надвигался на него.

– Ко-не-ец?! – каким-то не знакомым, даже шипящим голосом спросил Сталин. – Если ты при мне еще раз повторишь это слово, я тебя… Я задушу тебя своими руками.

Кипнадзе отказывался понимать своего старого товарища. Он только что нарисовал довольно мрачную картину, а когда ему сказали, что это может плохо кончиться, рассвирепел так, что готов убить человека.

– Ну, хорошо, Коба. Пускай я не прав, может, я сказал глупость. Но ты же сам утверждаешь, что положение действительно плохое? Ведь надо же что-то делать.

– А кто говорит, что надо сидеть, сложа руки? – уже спокойнее ответил Сталин и, прищурившись, с еле заметной лукавинкой добавил: – Делаем кое-что.

Эго мало утешило Николая Викторовича. Но большего Сталин не мог сказать ему. Две недели назад Ставка, оценив создавшуюся обстановку, приняла решение провести в зиму сорок второго – сорок третьего годов целую систему наступательных операций на огромном фронте от Ладожского озера до предгорий Главного Кавказского хребта, в том числе – контрнаступление против Сталинградской группировки врага. На фронтах шла напряженная работа. Все больше выпускалось новых самолетов и танков, орудий и реактивных минометов. По ночам к фронту подтягивались резервы, готовились к новым решающим боям. Но разве обо всем этом можно было говорить с таким человеком, как Кипнадзе?

– Скучный ты человек, Николай, – вдруг, улыбаясь, произнес Сталин и подсел к столу. – Сколько времени не виделись с тобой, а ты вместо того, чтобы произносить хорошие тосты, за душу меня трясешь. Ты стал каким-то нетерпеливым и нервным. Ничего не хочешь признавать. Тебе вынь да положь победу. А победа, что жар-птица. Сразу не дается в руки. Много воды утечет, пока человек поймает её.

– Что ты говоришь, Коба? Что ты говоришь?! Разве я против? Я готов и потерпеть. Но очень хочется, чтобы тот человек, о котором ты только что говорил, поймал, наконец, эту самую жар-птицу.

– Если человек очень захочет – обязательно поймает – уклончиво ответил Сталин и как бы спохватился. – Слушай, Николай, оказывается, я стал плохим хозяином. Занимаю тебя разговорами, даже кричу на тебя, а про угощение совсем забыл. Или старею, или жадность начинает меня одолевать. Бери бокал, и давай выпьем.

– Давай. Выпьем за то, чтобы наш «охотник», как можно скорее настиг свою жар-птицу.

Сталин молча пригубил свой бокал и снова взялся за трубку.

– Коба… Я давно хотел спросить тебя… – снова начал Кипнадзе. – Что тебе известно о Якове? Я слышал, что он в начале войны попал в плен. Не удалось тебе узнать что-нибудь новое? Может есть какая-нибудь возможность выручить его?

– Нет, Николай… Такой возможности у меня нет… – угрюмо ответил Иосиф Виссарионович и поднялся на ноги, снова зашагал по дощатому полу беседки. – Хорошо бы, конечно, выручить его, но не это главное.

– Ка-ак? – поразился гость. – Как ты можешь говорить такое? Яков же твой сын!

– Ты не понял меня. Если бы у меня была возможность. Я бы вырвал его из рук Гитлера. И не только его. Тысячи наших сыновей и дочерей томятся сейчас в фашистской неволе. И всем им нужна наша помощь… Но я говорю о другом. О том, чтобы наши сыновья и братья не пали духом в фашистской неволе, чтобы они, если придется, приняли любую казнь и даже пошли на смерть, но не склонили бы головы перед врагом, не предали свою Родину.

– Как ты можешь сомневаться в своем родном сыне?

– Я не сомневаюсь, я только молю бога, чтобы у него хватило сил пройти сквозь все муки и остаться человеком. Живым или мертвым, но человеком.

IX

После завтрака пленные начали готовиться к выходу на работу. Но в этот день их почему-то не вывели из лагеря. Всем было приказано заняться уборкой. Мыли полы и окна, чистили посуду, подметали территорию, заправляли матрацы на нарах. Убирали лагерь так тщательно, будто готовились к большому празднику. Никто не знал в чем дело, почему объявлен такой аврал.

Булатов с Яковом Джугашвили работали возле забора с колючей проволокой. Им велено было заново взрыхлить контрольно-следовую полосу, которая словно на государственной границе тянулась вдоль всего ограждения.

– Слушай, Дмитрий Степанович, ты больше не видел этого немца? – спросил Яков.

– Какого немца? – переспросил Булатов. – Вернера?

– Да.

– Видел.

– Есть какие-нибудь новости?

– Есть… – оглянувшись по сторонам, ответил Булатов.

– Плохие? – настороженно спросил Джугашвили.

– Хорошие.

– Хоро-ши-е? Так что же ты молчал до сих пор? – возбужденно спросил Яков. – Говори скорей… Говори, пожалуйста.

– Молчал потому, что сам узнал об этом десять минут назад.

– Ну, ну… что узнал? Не томи душу. Рассказывай скорей.

– Немецкое наступление на Кавказе и под Сталинградом остановлено.

– Это правда? – обрадовался Яков.

– Правда, Яша, правда.

– Это же замечательно, это… – возбужденно произнес Яков и вдруг бросился к Булатову, – Слушай, дай я тебя расцелую за такую радостную весть.

Дмитрий оттолкнул его от себя.

– Ты что, с ума сошел? Кругом же немцы.

– Ну и черт с ними, что они мне сделают? Посадят в карцер? Убьют? Ну и что? Что моя жизнь по сравнению с тем, что случилось?

– И все-таки… не следует привлекать внимание фашистов. Они и без этого злые, как черти.

Несколько минут работали молча. Каждый переживал эту радостную весть по-своему.

– Эх, черт, наши там бьются не на живот, а насмерть, а мы…

– Да, мы… – задумчиво произнес Булатов. – Ты знаешь, меня с детства убеждали в том, что самое страшное – это смерть… – задумчиво произнес Булатов. – Это когда у человека останавливается сердце и наступает небытие. И вот только теперь я понял, что это не верно. Самое страшное – плен, бесчестие, это когда солдат таким образом дезертирует с поля боя. Пусть даже не по своей воле, пусть вынужденно. Конечно, это можно расценивать по-разному. Можно убедить себя в том, что ты песчинка в общей массе. И если ветер унесет эту песчинку или даже сотни таких песчинок – ничего ужасного не произойдет. Песчаная гора не убавится. И с армией ничего не случится, если несколько тысяч бойцов попадут в плен или погибнут в бою. Как дралась с врагом, так и будет драться. Но можно подойти к этому и иначе. Солдат – не песчинка. За его спиной – семья, город, район, страна. И она, посылая его в бой, надеется на него, уверена, что он защитит их. А он?! Он не оправдал их доверия, не устоял перед натиском врага, дал ему перехитрить себя, сломить его сопротивление и выбить из седла. И совсем не важно убит тот солдат или пленен. Важно, что он выпал из боевых рядов своей армии и тем ослабил их на одного бойца. А если твоя армия оказалась слабее на одного воина, то противник стал сильнее, хотя бы даже на одну боевую единицу. Значит, у него появилось больше шансов на победу.

– Слушай, Дмитрий Степанович, не терзай душу, и так ей приходится несладко.

Булатов некоторое время молча двигал граблями по вскопанной полоске земли, а потом угрюмо произнес.

– Не знаю, может, мои слова покажутся тебе очень наивными. Но… Хотим мы того или нет, именно в них, в этих «наивных» словах кроется жестокая правда нашей жизни.

В то время, когда здесь шел этот разговор за воротами лагеря был выстроен почетный караул. Комендант, одетый в парадную эсэсовскую форму, со стальной каской на голове, заметно нервничал. Он то с беспокойством посматривал на выстроившихся подчиненных, то переводил взгляд на сероватую ленту дороги. По его нервозному поведению и беспокойному взгляду было видно, что он ждал высоких гостей. Наконец, вдали появились какие-то машины. Комендант, словно на шарнирах повернулся лицом к выстроившимся солдатам и резким повелительным голосом подал команду:

– Ахтунг! – и снова крутнулся на каблуках, весь подтянулся, впился глазами в приближающиеся машины и замер в стойке "смирно".

Чем ближе подходили автомобили, тем больше вытягивался вверх комендант, тем строже делалось его лицо, и напряженнее смотрели глаза.

К воротам лагеря на большой скорости, одна за другой, подкатили несколько закамуфлированных под местность автомобилей. Дежурный офицер, который до этого стоял рядом с комендантом лагеря, ринулся к задней дверце первого автомобиля и открыл ее. Из машины вышел Гитлер, в длинном кожаном пальто и фуражке, черный лакированный козырек, которой был надвинут почти на самые глаза. Хорошо была видна только нижняя часть лица с черными английскими усиками на его верхней губе.

Из других машин высыпали сопровождающие его генералы и приблизились к Гитлеру. Из самой последней машины вышел высокий, сутулый человек, в больших роговых очках. Он был в коричневой шинели, с красными генеральскими отворотами, но без погон и других знаков различия. Вряд ли какая-нибудь армия в мире носила такую странную форму. Сделав несколько шагов вперед, он остановился на довольно почтительном расстоянии от группы немецких генералов. Потому, как он держался и как нерешительно вел себя, его можно было принять за большую нашкодившую собаку, которую ждет наказание. Этой шкодливой «собакой» был Андрей Андреевич Власов. Обычно ему не позволяли приближаться к свите Гитлера. Но сегодня был особый случай. Он с утра находился в соседнем лагере, где работали его агитаторы. Час назад его вызвали к дежурному и предупредили, что в этот лагерь направляется Адольф Гитлер. Очень возможно, что он, Власов, понадобится ему. Получив это распоряжение, Власов в назначенное время выехал на указанный ему перекресток дорог, пропустил мимо себя кавалькаду машин гитлеровской верхушки и только после этого несмело тронулся вслед за мотоциклистами, которые прикрывали колонну автомобилей сзади.

Не успел Гитлер сделать нескольких шагов от машины, как к нему, печатая шаг, подошел комендант и доложил, что во вверенном ему лагере столько-то тысяч военнопленных. Из них: русских…, англичан…, французов…, поляков…

Выслушав рапорт, фюрер вяло пожал коменданту руку, потом коротко бросил:

– Я хочу посмотреть на них, – и не ожидая ответа, двинулся к проходной.

Пока за воротами происходила эта встреча, в лагере шло построение пленных.

Войдя в зону, Гитлер прежде всего обратил внимание на виселицу. С перекладины свисали три человека, которые были казнены прошлой ночью, за попытку к бегству. Это понравилось Гитлеру. Виселица напоминала заключенным, что каждого из них ждет такая же кара, если он осмелится нарушить, установленный здесь порядок. «Железная дисциплина и кара, жестокая кара». Только этим можно вывести Германию из того положения, в котором она оказалась к началу октября сорок второго года, – мысленно произнес Гитлер и двинулся по живому коридору, образованному из пленных, выстроившихся в две длинные колонны и повернутые лицом к нему.

В последнее время Гитлер был очень озабочен. Во время летнего наступления на советско-германском фронте немецкие войска значительно продвинулись на север, восток и юг. Но чем дальше, тем сильнее сопротивлялись русские и в конце концов его армии были остановлены на всех направлениях.

Вот почему он так нервничал. Когда недавно начальник Генерального штаба сухопутных сил Гальдер при докладе обстановки заявил, что под Сталинградом тысячами гибнут бравые мушкетеры и лейтенанты, тысячами и что эти жертвы бесполезны в безнадежной обстановке, Гитлер снял его с должности и вместо него назначил генерала Цейтцлера. Он отказывался верить, что не сможет одержать победу в этой войне. Чтобы немного успокоиться и привести расшатанные нервы в порядок, он на неделю оставил свою Ставку, приехал в Берлин и в тот же день выступил перед столичной знатью. Под восторженные крики берлинцев Гитлер поднялся на трибуну «Спортпаласа» и усталыми глазами посмотрел на переполненный и бурно реагирующий на его появление, зал. Он поднял руку, и шум постепенно стал затухать. Гитлер заметил, что настроение людей начало меняться. Если несколько минут назад на него смотрели восторженно, бурно приветствовали, то теперь в напряженных и выжидающих взглядах людей можно было прочитать вопрос. Каждый из них хотел услышать самое важное: скоро ли будет одержана победа над русскими и когда кончится война?

Но Гитлер молчал. Со стороны могло показаться, что он забыл, что находится на трибуне, и что на него смотрят тысячи людей, ждут его выступления. Наконец, он собрался с мыслями и начал говорить:

– Летняя и осенняя кампании этого года в основном завершены. Нами достигнуты крупные результаты. Противник отброшен на Кавказ и Волгу, а центральная часть России отрезана от районов Кавказа и Дальнего Востока, имеющих жизненно важное значение для дальнейшего ведения войны…

Чем больше говорил Гитлер, тем больше возбуждался. В его глазах уже не чувствовалось усталости, они наполнялись блеском, взгляд становился уверенным и даже дерзким.

– Никто не может вырвать у нас победу! – продолжал фюрер. – То, что нас кто-нибудь победит – невозможно, исключено! Мы завершим эту войну величайшей победой!

Зал взорвался тысячеголосым ревом фанатиков.

– Сталинград, этот важнейший стратегический пункт, носящий имя Сталина, вот-вот падет!.. – выкрикнул он и только после этого, с запозданием вспомнил о том, что Геббельс еще 23 августа объявил по радио, что "Сталинград пал".

– Хайль Гитлер! Зиг хайль!! Зиг хайль!!! – ревела толпа.

– …и вы можете быть уверены, что ни один человек не в состоянии столкнуть нас с этого места! Когда мы займем этот город, нашему опаснейшему врагу будет нанесен такой удар, от которого он больше никогда не оправится. Сталинград необходимо выломать, чтобы лишить коммунизм его святыни!..

В тот же вечер он созвал к себе руководителей военной промышленности. Потребовал от них увеличить выпуск новых танков, самолетов и орудий. А на следующее утро выехал на военные заводы. То, что он увидел на танковых и авиационных заводах, подняло его настроение. Здесь один за другим безостановочно выкатывались из сборочных цехов новейшие танки и самолеты. Танковым и авиационным объединениям он придавал огромное значение. Опираясь на их ударную мощь, он надеялся сломить сопротивление советских войск и одержать, наконец, долгожданную победу на Востоке.

Дело пошло бы успешнее, если бы он воевал на одном фронте. Но беда была в том, что ему приходилось раздваивать свои силы – сражаться на Востоке и Западе, а резервов было недостаточно.

Чтобы как-то облегчить положение, фронтовое командование предлагало ему шире использовать военнопленных. Гитлер знал, что кое-где с разрешения армейского руководства из военнопленных были созданы несколько частей, которые в составе немецких соединении сражались на Восточном фронте. Но они были так малочисленны и так неохотно дрались со своими соотечественниками, что почти не имели никакого практического значения. Другое дело, если бы был авторитетный руководитель. Тогда может быть за ним пошло бы больше русских пленных. Но такого человека, к сожалению, не было. Власов не в счет. За ним идут только те, которым нельзя возвращаться на Родину, то есть одни трусы и предатели своего народа.

Два с половиной месяца назад Власов писал ему:

"Большинство советского населения и армии приветствовали бы свержение коммунистического режима, если бы Германия признала новую Россию равноправной". Это письмо возмутило его. Он не поверил ни одному слову этого человека. Если бы дело обстояло в России так, как писал Власов, то советские люди не сопротивлялись бы так яростно, не отстаивали бы каждый клочок своей земли с таким отчаянием. И потом… о каком равноправии идет речь? Русские нужны Германии только, как рабочая сила. И не более того. Отвергнув это предложение, Гитлер приказал Власова использовать только для пропаганды националистических идей, силы и мощи немецко-фашистского государства.

Да, но резервы… Вот его ахиллесова пята. Где добыть резервы? Фронтовое командование все настойчивее требовало, чтобы из военнопленных больше было сформировано частей, которые можно было бы использовать на второстепенных направлениях, а также рабочих батальонов для восстановления разрушенных партизанами мостов и дорог.

Вот почему Гитлер, проходя вдоль шеренги, с таким вниманием вглядывался в лица пленных. И чем больше он всматривался в эти лица, тем больше приходил к мысли, что вряд ли эти люди будут воевать против своих соотечественников. Дело другое – рабочие батальоны. Для этого, пожалуй, они подойдут. Не все, конечно. Но какую-то часть из них можно использовать на оборонительных и дорожных работах.