Лавина

Мальчик был потрясен этой жестокостью. В его голове не укладывалось, как можно казнить ни в чем неповинных людей. Особенно возмутил его священник, который с безразличным, даже скучающим видом, подносил к лицам осужденных на смерть, распятие Христа. Такие, как он, в духовном училище все время вдалбливали в головы своих питомцев заповедь "не убий", а здесь сами хладнокровно, с именем всевышнего на устах, отправляли ни в чем не повинных людей на тот свет.

Это была первая горькая капля, которая упала на его неопытную, детскую душу и оставила в ней глубокий след.

– Неужели так будет всегда? – в задумчивости произнес Иосиф, когда они уже подходили к своему дому.

– Э-эх, сынок… Так было с покон веков, и так будет, – отозвался старый Виссарион. – Еще не родился тот человек, который поднял бы народ и повел его против палачей. Уж какими смельчаками были Степан Разин и Емельян Пугачев, да и те ничего не смогли сделать с царем.

– А Георгий Саакадзе? – возразил Иосиф.

Он много читал об этом полководце и политическом деятеле, который боролся с крупными феодалами за объединение Грузии, а затем против иранских завоевателей и освободил значительную часть Восточной Грузии. Мальчик восхищался им и хотел быть похожим на него. Быть верным интересам и чаяниям народа, драться до конца и победить в этой борьбе или… умереть.

– Он бы смог. Он порубал бы в капусту всю эту нечисть!

Отец смотрел на сына с удивлением. И было чему удивляться. Мальчик был так возбужден, и таким огнем горели его глаза, что казалось, вот сейчас он сам вскочит на быстрого коня, возьмет в руки острую саблю, кликнет клич, который разнесется по всей необъятной земле, соберет народ и вместе с ним бросится на своих недругов.

– О чем ты толкуешь, бичо? – спросил Виссарион. – Конечно, Саакадзе был большой человек, но… чтобы свалить царя и установить на земле справедливость, не такой человек нужен. Степан Разин и Емельян Пугачев замахнулись пошире, чем Георгий. Пугачев объявил себя даже императором Петром III, поднял крестьян всего Урала, Поволжья и пошел войной против самого русского царя, а что вышло?.. Нет, сынок, мало поднять народ. Надо еще, чтобы народу была указана правильная дорога…

Этот разговор произошел полвека назад, в далеком 1892 году. В тот февральский день старый Виссарион Джугашвили даже не подозревал, что в народе не погас дух свободы, что он с каждым годом разгорается все сильнее и сильнее, что есть уже и вождь, который сумеет "указать народу правильную дорогу". Этим вождем становился Владимир Ульянов. О нем еще не все знали, но придет время, когда его имя станет известно всему миру. И Иосиф Джугашвили, вместе с другими революционерами вскоре встанет под знамена этого вождя, пойдет его дорогой и до самой смерти будет верен его идеям…

Сон снова, словно невидимый медведь навалился на Сталина и он начал проваливаться в какую-то бездонную пропасть. От бесконечного падения у него замирало сердце. И опять перед ним стали мелькать отрывочные картины, какие-то куски его большой жизни!

Вот перед ним искаженное гневом, усатое лицо директора Тифлисской духовной семинарии, куда он поступил после Горийского училища и руководил подпольными марксистскими кружками. "В-о-он! Во-он из моей семинарии, – кричит он. – Тебе Джугашвили место не здесь, а в тюрьме! На виселице!!"

И вдруг сквозь это разгневанное лицо, словно через цветную пленку, проступила широкая улица. По ней полноводной, бурливой рекой движутся батумские рабочие, вышедшие на политическую демонстрацию. Впереди всех, с решительным видом шагал невысокий, худощавый молодой человек, с пышной черной шевелюрой и красно-белым клетчатым шарфом на шее… В этом человеке Сталин узнает себя. Таким он был в молодости.

Это видение постепенно пропадает, вместо него на Сталина наплывает краснорожая морда толстого жандарма. Он вместе с другими врывается в его комнату, делает обыск, поднимает все кверху дном и приказывает: "Арестовать!.."

И вот он уже в ссылке. Куда ни глянешь, кругом снега и снега. Воет ветер, метет безжалостная, суровая пурга, от которой нет никакого спасения. Сквозь эту снежную, непроницаемую бурю пробивается человек. Он промерз до костей и так выбился из сил, что, кажется, сейчас упадет и больше не поднимется. Но он все же призывает на помощь всю свою волю, напрягает последние, самые последние силы и делает шаг. Потом второй… третий… Ему бы лечь, как в таких случаях делают в этих краях, зарыться в снег и тем спастись от этой ужасающей бури, а он, наперекор стихии упорно продолжает свой путь. Наконец, человек добрался до жилья. Когда он переступил через порог, хозяева со страхом отшатнулись от него. Он обледенел так, что его приняли за приведение. А когда разобрались, невольно воскликнули: «Коба, друг, как же ты пробился сквозь такую лютую бурю, как нашел нас?..» И вдруг, какая-то неведомая сила выхватила его из этого теплого помещения, к которому он еле пробился сквозь лютую бурю, оторвало его от друзей и швырнуло в бушующее море. Он поплыл к берегу. Плыл очень долго. И вот когда, наконец, увидел берег, когда до него оставалось немного, из воды показалось какое-то огромное чудище, с лицом Гитлера. Оно впилось в него холодным ненавидящим взглядом и подплывало все ближе и ближе. Потом начало опутывать его длинными, змеевидными щупальцами и все сильнее сдавливало его тело в своих омерзительных объятиях. Сталин напрягал последние силы, отрывал от себя эти щупальцы, но никак не мог освободиться от них…

Верховный, наконец, проснулся, вытер холодный пот со лба и с возмущением произнес:

– Фу ты, черт… и приснится же такое…

Он опять долго лежал с открытыми глазами. После такого беспокойного сна, вставать не хотелось, но пересилил себя, поднялся. Спустив ноги на ковер, он машинально бросил взгляд на тумбочку, где рядом с настольной лампой, в рамке из карельской березы стояло фото матери, Екатерины Георгиевны. Рядом с ней – его старший, сын, Яков, очень похожий на него, когда он был таким же молодым. Сталин невольно задержал взгляд на худощавом, смуглом лице сына. Чем больше он вглядывался в родные черты, тем сильнее сжималось его сердце. Он чувствовал себя виноватым перед этим большеглазым юношей и его матерью – Екатериной Свалидзе, своей первой женой. Ему было хорошо с этой женщиной. Она любила его и была ему преданной женой, но сам он не смог ответить ей той же привязанностью и любовью, какую питала она к нему. Он не принес ей счастья. Супружество их длилось недолго и в самое неспокойное и бурное время – в разгар революционной борьбы в России, в которой он, Иосиф Сталин, принимал самое активное участие. Он почти не видел ее. Революционная работа бросала его в разные концы страны. Дома он появлялся очень редко и ненадолго, как дальний родственник, который порой заезжает в гости. Да и не мог он долго задерживаться на одном месте. Царская охранка зорко следила за его деятельностью. С 1902 по 1913 год его арестовывали 7 раз, 6 раз ссылали в ссылку, 5 раз он бежал и снова включался в активную революционную борьбу. Последний раз он видал жену в конце первого десятилетия XX века, после побега из Сольвычегодской ссылки. Видел уже мертвую. Он появился дома в тот момент, когда она лежала в гробу вся засыпанная цвета. Иосиф стоял у ее изголовья и думал о том, как рано ушла из жизни эта добрая, тихая женщина и осуждал себя за то, что мало уделял ей внимания, что не уберег её.

Якову было всего два года, когда умерла его мать. Он воспитывался у своей тети, которая жила в Тбилиси. Потом Сталин забрал его к себе в Москву. Здесь Яков учился в институте, несколько лет работал по специальности. Потом, по совету отца, в 1938 году поступил в артиллерийскую академию и закончил её в сорок первом году.

Война застала его на Западной границе. Вначале Яков писал регулярно, потом письма иссякли. Сталин не знал, что и думать. Конечно, летом сорок первого года обстановка на фронтах была такая, что было не до писем. И все-таки его не покидала тревога за судьбу сына. Наконец, в августе ему стало известно, что Яков попал в плен.

Это несчастье дополнительной болью отозвалось в его уже и основательно натруженном сердце. Вместе с тем его личное горе было настолько мизерным по сравнению с тем огромным бедствием, которое обрушилось на советский народ, что оно не могло придавить его к земле, выбить из колеи. И все-таки он нет-нет да и вспоминал о сыне, думал о его нелегкой судьбе. В такие минуты он долго всматривался в фотокарточку Якова, в черты его лица, встречался с его задумчивым, немного грустным взглядом, ему казалось, что сын смотрит на него с укором, обвиняет его в чем-то. Вот и теперь он никак не мог отвести глаз от лица старшего сына…

III

Булатов проснулся от тяжелого топота чьих-то ног. Подняв голову от соломенной подушки и напрягая слух, постарался определить, откуда доносится этот топот. Было такое впечатление, что за стеной барака, гнались за кем-то. Потом шум стал отдаляться, уходить в сторону, но не надолго. Вскоре он донесся с новой силой. Теперь уже из тамбура. Через минуту широко, со скрипом, распахнулась дверь, и в нее с руганью втолкнули какого-то человека.

Толчок был таким сильным, что незнакомец, пролетев несколько метров вперед, растянулся на цементном полу, между трехъярусных пар.

– Русише швайше! – потирая рукой ссадину на правой скуле, с негодованием произнес огромный эсэсовец, с большой, массивной челюстью.

Услышав ругань, незнакомец, опираясь на руки, с большим трудом приподнял окровавленную голову и, скрипя зубами, с ненавистью посмотрел на него:

– Мерзавец!.. – с еле заметным грузинским акцентом выдавил себя незнакомец.

– Очень жалко, что по дороге я не сумел задушить подлеца…

– Что ты сказал?! – направив на него парабеллум, заорал охранник и стал медленно приближаться.

Не успел он сделать и двух шагов, как Булатов, соскочив с нар, встал между ними. Эсэсовец смерил его с ног до головы свирепым взглядом.

– А тебе, что надо? – рявкнул он и хотел отбросить его в сторону, но Булатов не сдвинулся с места.

– Если вы сделаете еще хоть один шаг к этому человеку – живым не вырветесь отсюда, – бледнея тихо, но очень твердо произнес он на чистом немецком языке.

Эсэсовец опешил. Он никак не ожидал, что этот пленный так рьяно заступится за новичка. За всю войну он впервые столкнулся с человеком, который, не имея в руках даже палки, осмелился выступить против вооруженного охранника.

– На-за-ад! – истерически закричал эсэсовец и навел пистолет на Булатова. – Я застрелю тебя, как собаку!!

– Стреляйте, если у вас нет совести. Ну, чего не вы не стреляете?! – крикнул Булатов. – Ведь безоружного человека убить не трудно. Стреляйте.

Охранник, чувствуя, что со всех сторон на него с ненавистью смотрят другие пленные, не знал, как выйти из этого неловкого положения. Но тут ему пришел на помощь его напарник, который по-прежнему стоял на пороге и не принимал участия в столкновении.

– Оставь его, Конрад.

Эсэсовец – охранник Конрад Харфиш спрятал парабеллум в кобуру и, поворачиваясь к порогу, процедил сквозь зубы:

– Ничего, на этом наш разговор не окончился. Придет время – поговорим.

Разгневанный Булатов хотел ответить такой не резкостью, но сдержался. Хватало и того, что случилось. Было ясно, что этот фашист теперь не забудет этого и будет искать удобного случая, чтобы расправиться с ним.

Когда за эсэсовцами закрылась дверь, Булатов подошел к незнакомому человеку, с помощью другого пленного, поднял его и уложил рядом с собой на нижних нарах.

– Спасибо, дорогой, – запекшимися губами произнес черноволосый.

Булатов обернулся к соседу.

– Воды.

Тот бросился к баку, нацедил в котелок воды и возвратился к Булатову.

– Вот, возьми.

Приняв котелок, Дмитрий приподнял незнакомцу голову и стал поить его водой. Потом остатки вылил на свое полотенце и вытер с лица нового товарища кровь.

– Спасибо… – еще раз поблагодарил незнакомец Булатова и уже сам опустил голову на подушку.

– За что он вас? – спросил Семен Сыроваткин новичка.

– Э-эх, дорогой… Разве они бьют нас только тогда, когда есть за что? – неохотно отозвался черноволосый. – Характер мой не понравился ему, вот он и распустил руки.

– Судя по тому, как этот Конрад держался за свою челюсть, Вы тоже не проявляли особую кроткость, – сказал Семен.

– Ай, что ты говоришь! "Держался…" Если бы ни второй охранник, ему не за чего было бы держаться. Я бы ему, собаке, не челюсть, а всю голову оторвал.

– И очень глупо сделали бы… – не спеша произнес майор Толкунов. – Из-за какого-то поганого фашиста отдали бы жизнь. Зачем?

– А что мне оставалось делать? Неужели я должен был стоять и, как баран, спокойно смотреть, как он бьет меня?

– Я знаю только одно: у нас нет оружия, а у них оно есть. Против оружия не попрешь с голыми руками, – стоял на своем Толкунов.

– А-а-а… не то, совсем не то говоришь, майор. Мы не стадо баранов и не можем жить так, как учите вы, – горячо возразил с верхних нар старший лейтенант Ишимбаев. – По вашей теории и полковник Булатов не должен был вступиться за этого человека? Его ведь тоже могли убить. Но, что было бы, если бы он не вступился за этого нового парня?

– А что было бы? – спросил Толкунов. – Пошумел бы этот самый Конрад и еще немного и убрался бы восвояси.

– Нет, Толкунов, – возразил тот же Ишимбаев. – Было бы совсем другое. Булатов перестал бы уважать себя. А сейчас он имеет право не только на свое уважение, но и на наше с вами. Он не побоялся встать между новичком и вооруженным эсэсовцем, а мы побоялись. Я, вы, Сыроваткин. Все мы. Потому и не заслуживаем уважения. Ни своего, ни других.

– Спорить не буду, Ишимбаев, – ответил Толкунов. – Ты, конечно, прав. Но не надо судить о нас так строго. Может, и мы вступились бы за парня, но все случилось так молниеносно, что ни кто из нас не успел…

– "Не успели…" А вот полковник успел. Успел потому, что не думал в чьих руках оружие.

Споры постепенно улеглись. Только кое-где еще люди шепотом продолжали доказывать друг другу что-то. Но вскоре и они умолкли. Барак погрузился в тревожный сон. А Дмитрий никак не мог уснуть. Поворачиваясь с боку на бок, вспоминал то время, когда он был свободным человеком, когда вместе с товарищами по дивизии дрался против фашистов.

Среди ночи черноволосый сосед открыл глаза и как голодный человек, мечтающий о хлебе насущном, со вздохом произнес:

– Э-эх… теперь бы подержать в зубах сигарету. Хотя бы самую крохотную… Так хочется курить, что аж в глазах темно.

Булатов достал из-под подушки полуизмятую пачку и извлек из нее последнюю сигарету. С куревом в лагере было очень плохо, и потому каждая щепотка табака ценилась на вес золота. Эту сигарету Дмитрий хотел выкурить вечером, но удержался от соблазна, оставил на утро. Вложив конец сигареты в губы новичка, он чиркнул зажигалкой. Маленькое, колеблющееся пламя выхватило из полумрака худое, заросшее черной щетиной, лицо. При виде этих больших выразительных глаз, темных бровей, тонкого хрящеватого носа, какой бывает только у кавказцев, рука Булатова невольно дрогнула и отдернулась назад. Дмитрию показалось знакомым это лицо. Вернее не само лицо, а какие-то отдельные, может быть, еле заметные черточки, которые были похожи на черты лица другого человека. Но он попытался отбросить эту мысль.

Приблизив снова зажигалку к лицу новичка, он еще раз всмотрелся в его черты и только тогда дал ему прикурить. Тот несколько раз глубоко затянулся горьковатым дымом, надолго задержал его в легких, выпустил изо рта серые клубы и снова с наслаждением стал всасывать в себя соки эрзац-сигареты. Он курил с такой жадностью, так сочно причмокивал губами, что можно было подумать: в этой сигарете была заключена вся его жизнь.

Когда он накурился и немного пришел в себя, Булатов попробовал заговорить с ним, но, заметив, что тот отвечает неохотно, больше не тревожил его. Решил поговорить на следующий день. Но и тут его постигла неудача. В каменоломне они попали в разные бригады и не было возможности подойти друг к другу. Единственно, что ему удалось узнать так это то, что новичка зовут Яковом…

Перед рассветом Яков открыл глаза и, заложив руки за голову, лежал и думал о чем-то.

– Что, не спится на новом месте? – тихо спросил Булатов. Тот повернул голову, с усмешкой посмотрел на Дмитрия и снова уставился на верхние нары. И выражение его лица, и саркастическая усмешка говорили о том, что напрасно его пытаются успокоить и развеять грустные мысли. Он хорошо знает, куда попал и что ждет его впереди.

– Зря вы так… – рассудительно произнес Дмитрий, – В нашем положении нельзя замыкаться в себе, как улитка. В одиночку не выстоять. Надо, чтобы о тебе знали товарищи, и ты их знал. Тогда легче бороться с этой лагерной сволочью.

– Ай! – с презреньем произнес новичок и от возмущения брезгливо вскинул обе руки так, словно отбрасывал от себя что-то мерзкое. – Зачем такие громкие слова? «Бороться», "выстоять"… Их надо давить. Уничтожать, как ядовитых гадов!

– Верно, но делать это надо организованно, с умом… – возразил Дмитрий Степанович, – Вы все-таки представьтесь, скажите кто вы?

– Слушай, дорогой, зачем эти вопросы? – загорячился Яков. – Какая разница, кто я, кто ты? Военнопленный номер…

– Номер он и есть номер. А мы люди и должны знать друг о друге все. Тогда и дружба наша станет крепче и легче будет выстоять.

Яков еще некоторое время молчал, а затем, чтобы как-то разрядить неловкость, которая повисла между ними, произнес:

– Извини, дорогой. Я и раньше нелегко сходился с людьми, а теперь тем более. Наверно я слишком подозрителен.

– Почему «слишком». Просто обстановка не обычная для нас, вот мы порой не знаем, как вести себя, – возмутился Булатов и первым стал рассказывать о себе. Назвал свою фамилию, имя, отчество, поведал и о том, как попал в плен.

– Ну и что? – скептически спросил Яков, когда Булатов закончил свое повествование. – Все это время вы «действовали с умом?» Вели себя покорно?.. Даже не делали попытку избавиться от этой сволочи, не пытались бежать от них?

Это был удар ниже пояса. Может этот черноволосый парень не хотел его обидеть, может произнес эти слова со злости, но они отдались острой болью в ноющем сердце Булатова. С первого дня, как попал в плен, все его помыслы были направлены только на то, чтобы вырваться на свободу, добраться до Родины, снова взяться за орудие и уничтожать фашистов, гнать их со своей земли или похоронить их в ней – всех, до последнего солдата. Он дважды пытался бежать. Сначала из фронтового приемно-пересыльного лагеря, затем из Львовского офицерского. И оба раза его постигала неудача. После последней попытки, его сильно избили и отправили в глубь Германии, в лагерь, в котором он теперь и находился.

– Не делали?.. Нет, брат, делали. Но не так все прост, как кажется, – ответил Булатов. – Поживете здесь, сами увидите.

Яков уже и сам понял, что зря обидел человека. Он здесь был новичком и не знал обстановки, людей, а брался судить о них.

– Прости, дорогой, если я что-то не так сказал, – обращаясь к Булатову, тихо произнес он. – Просто нервы сдали.

– Ничего, бывает…

– А семья? – снова спросил Яков. – Где она у вас?

– Семья… – с болью выдохнул Дмитрий и тут же перед его глазами, словно наяву, появилось насмерть перепуганное, заплаканное лицо Андрейки, который в августе сорок первого года на бревне, каким-то чудом, переплыл Днепр и добрался до командного пункта его дивизии. Он и сообщил ему о той трагедии, которая разыгралась в его родной деревне.

Мальчик очень волновался и потому говорил несвязно. Но, несмотря на это, Булатов даже теперь, спустя столько времени, мог восстановить в памяти все то, что произошло в Сосенках в тот злощастный августовский день. Деревня окружена, женщины, дети, старики мечутся в поисках убежища. Вражеские солдаты вламываются в дома, сараи, погреба, выволакивают их на улицу, сгоняют на баржу, сбрасывают их в глубокий трюм. Потом выводят судно на середину реки и взрывают его. Поврежденная взрывом, пылающая огнем баржа вместе с своими пленниками медленно уходит под воду…

Эта страшная картина на всю жизнь запечатлелась в сознании Булатова, оставила в его сердце незаживающую рану. И эта рана нет, нет, да и давала о себе знать. Особенно трудно пришлось ему в первые дни. Чтобы он ни делал, куда бы ни шел, всюду перед глазами появлялся Павлик. Ни есть, ни спать он уже не мог. А если и удавалось забыться на короткое время, то и тогда не покидал его образ сына. То он сидел за столом и из разноцветного пластилина лепил солдатиков, то взбирался на его колени, слушал сказку и заразительно смеялся, а то вместе с другими мальчишками, оседлав хворостину и обнажив «саблю», мчался на его машину, окружал ее, брал в «плен», а потом, когда он, Булатов, выходил из машины и шутя поднимал руки вверх, а сын, узнав его, с криком: «Папка! Это мой папка!» бросался к нему, крепко обнимал за шею уже не хотел отпускать от себя…

– Семья погибла…

– Мир сошел с угла, честное слово! – возмущенно произнес Яков. – Только и слышишь: погибли, попали в плен, угнаны в Германию… Ужасно все это… – И помолчав немного, добавил. – Вы не думайте, что я скрываю свое имя. В начале хотел скрыть. Это, правда, не сейчас, а в самом начале, перед первым допросом. Но не повезло мне. Нашелся человек, который узнал меня и выдал мое имя…

– Наш человек и выдал? – спросил Булатов, хотя чувствовал, вопрос прозвучал довольно наивно. Он не мог не знать, что среди такой массы пленных могли оказаться слабые люди и просто предатели.

– Это был уже не человек… – произнес Яков и… замолчал.

– Знаете, с того часа, как вы появились здесь, меня гложет неотвязная мысль… мысль о том, что я вас знаю. Вернее не вас, а вашего отца. Вы очень похожи на товарища Сталина.

– Да. Я его старший сын, – ответил Яков.

Булатов догадывался, что перед ним сын Сталина. Эта догадка укреплялась в нем еще и тем, что он и до этой встречи не раз слышал, что сын Сталина попал в плен, даже видел листовку с портретом Якова, но не верил. Думал, что немцы провоцируют советских солдат, хотят, чтобы они добровольно сдавались им. А оказалось, что сын Верховного Главнокомандующего Советскими Вооруженными Силами действительно в плену. И все-таки Дмитрий был удивлен. Если бы Яков не лежал сейчас рядом с ним, он ни за что не поверил бы в это. Неужели для сына Сталина не нашлось места в каком-нибудь запасном полку, в академии, училище или, на худой конец, в тылу фронта? Неужели нельзя было избежать такой участи для сына такого человека, как Сталин?

Чем больше в голове Булатова возникало таких вопросов, тем больше он сомневался в том, что Сталин мог согласиться на то, чтобы для его сына были созданы какие-то особые условия. Да и сам Яков вряд ли согласился бы прятаться по тылам и искать где легче, где безопаснее.

IV

Все время пока в голове Булатова проносились эти мысли, Яков молча смотрел на необструганные, сучковатые доски верхних нар, а видел родную Грузию. Ее цветущие долины, горы и море, ласковое Черное море. Он видел её всю сразу, словно смотрел на землю с борта самолета. Потом воображаемый самолет стал подниматься все выше, и перед его глазами открылась не только Грузия, а вся огромная страна – от Тихого океана до Балтийского моря.

Он так размечтался, что, словно наяву, разгуливал по улицам Тбилиси, Ленинграда и Москвы. Вот они вместе с товарищами, после окончания третьего курса института, веселой гурьбой высыпали из подъезда учебного здания и пешком добрались до улицы Горького. Кто-то предложил зайти в ресторан. Сообща наскребли немного денег и завернули в «Арагви». С трудом нашли свободный столик в углу, сели. Но когда посмотрели в меню, тут же поднялись и покинули ресторан. Здесь цены были такие, что они не разгулялись бы на остатки своих стипендий.

Однако эта неудача не испортила их веселого настроения. Взявшись за руки, они, словно выпускники средней школы, гуляли по улицам столицы до поздней ночи. Потом кто-то из ребят запел. Песню подхватили и остальные. Пели дружно, слаженно. Некоторые останавливались и с одобрением смотрели на них, даже подхватывали. Все было бы хорошо, если бы на одном из перекрестков перед ними не появился милиционер. «Вы что, товарищи? Ночь ведь!» «Правильно, дорогой! – согласился Яков. – Но что поделаешь, если душа поет!» «Поменьше надо пить, «дорогой», – уколол сто старшина. – Тогда по ночам душа будет отдыхать, а не песни петь». Такое заявление обидело ребят. Кто-то заспорил со старшиной. А тот, не долго думая, привел их в ближайшее отделение милиции. Дежурный стал устанавливать личности задержанных. У каждого брал студенческий билет, сличал фото с оригиналом и записывал фамилии задержанных. Когда очередь дошла до Якова, лейтенант посмотрел на фото, потом на Якова и вдруг перевел взгляд на большой портрет, которой висел на противоположной стене, прямо перед дежурным и неуверенно спросил: "Джугашвили? Какой Джугашвили?" Яков больше всего боялся этого вопроса. Он был очень застенчивым человеком и чувствовал себя крайне неудобно, когда его имя связывали с именем отца. Зная об этом, один из товарищей пришел ему на помощь: «Напрасно сомневаешься, лейтенант. Это не тот Джугашвили, о котором вы подумали. В Грузии столько людей носит такую фамилию, что сам черт не может разобрать, кто есть кто.