Лавина

Лейтенант еще раз подозрительно посмотрел на «защитника», потом снова перевел взгляд на портрет Сталина, потом на лицо Якова и, поколебавшись, начал составлять акт. Раз постовой милиционер задержал на улице этих ребят, считая, что они вели себя непристойно в общественном месте, значит, он должен был довести дело до логического конца, хотя здесь в дежурке, они вели себя вполне нормально, и он не мог бы утверждать, что кто-нибудь был пьян. Яков понял, что ему и его товарищам не удастся так просто выбраться из того положения, в которое они попали. К тому же он очень боялся, что о его "ночных похождениях" узнает отец. Чтобы этого не случилось, он решил пойти на крайнюю меру – позвонить одному из помощников Сталина. Попросив у дежурного разрешения, он набрал нужный номер. Когда на том конце провода сняли трубку, он рассказал о случившемся и передал трубку лейтенанту. Тот поднес ее к уху, а когда понял, кто с ним говорит, вскочил с места и вытянулся в струнку…

А следующий вечер Яков уже встречал в Ленинграде. Несмотря на то, что он просил помощника не говорить отцу о случившемся, тот все-таки сказал и отец распорядился отправить его на какой-нибудь завод и влить в рабочий коллектив, чтобы у него не было времени, "без дела шататься по Москве". И он вынужден был уехать «в ссылку», даже не сумев попрощаться с родными…

– Вы в сорок первом попали в плен? – нарушил Булатов затянувшееся молчание.

– Да. В районе Витебска…

Коротко ответил Яков и замолчал. Трудно было пересказать все то, что произошло в те дни. Он уже не помнил ни то место, где вел бой, ни то каким был день и светило ли солнце. Перед его глазами четко вырисовывались только танки, много танков – больших, крестатых, изрыгающих огонь из жерл своих пушек. Когда танки были еще далеко, он отдавал команды с наблюдательного пункта, но когда они перевалили гряду и ринулись прямо на батарею, он бросился на огневые позиции. Два орудия уже были разбиты. Остальные били по танкам прямой наводкой. Три вражеских танка горело. Вскоре был подбит и четвертый, но другие упорно вдвигались на батарею, пытаясь подавить ее своим огнем. На позициях уже не осталось ни одного живого места. Все было перепахано их снарядами. Всюду дымились воронки, лежали убитые и раненые бойцы.

Через несколько минут было повреждено и третье орудие. У четвертого погиб наводчик. Яков сам встал к последнему орудию. Через панораму увидел танк, который стремительно несся на него. Он выстрелил. Танк, потеряв гусеницу, развернулся боком. Яков влепил в него еще один снаряд. Прицелился в следующий, дернул за шнур, но выстрела не последовало. Он обернулся, и еще не понимая в чем деда, крикнул:

– Заряжающий, снаряд!

Но не было уже ни заряжающих, ни подносчиков. Весь расчет, батарея была выведена из строя. Рядом, за стальным щитом командир первого орудия и протягивал ему бинт.

– Вот возьмите.

Комбат отбросил его руку и зло крикнул:

– Снаряды! Снаряды давай!

– Кончились снаряды. Разрешите, я перевяжу вас. Вы ранены.

Яков схватился левой рукой за правое плечо. Рукав был мокрый от крови. Но он тут же забыл об этом.

– Надо найти снаряды. Посмотри возле разбитых орудий. Может остались.

– Я уже бегал туда. Ни одного снаряда. Валяются одни гильзы.

В это время с другой стороны показались еще два танка.

– Товарищ старший лейтенант, нас обошли. Надо уходить. В рощу! Скорей!

Джугашвили хотел возмутиться. Сказать, что он не отойдет без приказа. Но промолчал. Глупо было говорить о приказе, когда уничтожена вся батарея и не осталось ни одного снаряда. Быстро сняли замок последнего орудия и бросились к опушке рощи.

– …Танки не стали преследовать нас. Свернули в сторону и ушли куда-то, – рассказывал Яков Иосифович. – Мы шли по роще и прислушивались, пытаясь услышать выстрелы других наших батарей. Но кругом было так тихо, будто весь фронт вымер. Мы не падали духом, не верили, что от нашего полка не осталось ни одной батареи, что погибла вся дивизия. Надеялись на то, что другие части продолжают драться. Добрались до штаба полка. Здесь мы хотели найти кого-нибудь из наших. Но увидели только разбитые орудия и обвалившиеся блиндажи. Решили пробиться к командному пункту дивизии. Не смогли. В одном селе нам сказали, что дивизия отошла. Мы оказались в немецком тылу. Бросились в одну сторону, в другую – бесполезно. Пробиться было невозможно. Сержант был ранен в спину осколком мины. Я нес его на себе. Он умолял бросить его, но как бросишь товарища?.. Продолжал двигаться вперед. Кустарник, хоть и не очень крупный, а все же скрывал нас от постороннего глаза. Но не надолго. Когда я пересекал одну из полян, на меня со всех сторон набросились гитлеровцы. Я выхватил пистолет, прицелился в офицера, который бежал нажал на спуск, но… выстрела не последовало. Я забыл, что в моем «ТТ» уже не было патронов.

– А потом? – спросил Дмитрий.

– Потом… на моих глазах убили товарища, которого я пытался вынести к своим. Его застрелили, а меня привели в какой-то наскоро организованный полевой лагерь. В нем не было ни одного строения.

Только голое поле, окруженное колючим забором. И охрана. Чего-чего, а охраны было достаточно. Пленные лежали и сидели на солнцепеке. Лагерь был организован, как мне сказали, неделю назад, и за это время людям не давали ни воды, ни хлеба, многие умирали. Их выносили за колючую проволоку, сбрасывали в ров и засыпали землей. Два дня, вместе со всеми, я жил в этом лагере.

Рядом со мною, прямо на земле, лежал очень худой, заросший рыжей щетиной, человек в изорванной красноармейской форме. Он, видимо, находился в этом аду с самого начала и истощал так, что был на привидение. Я заметил, что этот человек как-то странно смотрел на меня. Потом он исчез куда-то. Через полчаса после его исчезновения, за мной пришли. Назвали мое полное имя, отчество, фамилию и увели к коменданту. Когда мы выходили из лагеря, то я увидел, как из большого автобуса, в котором временно размещался штаб коменданта лагеря, вышел тот самый пленный, который эти два дня, так внимательно присматривался ко мне. В его руках был кусок черного хлеба, который он с нечеловеческой жадностью поедал. Проходя мимо меня, он уже не смотрел в мою сторону. Я понял, что именно он и выдал меня.

Из этого лагеря меня срочно доставили на ближайший аэродром, а оттуда на самолете в штаб 4-й полевой армии.

– Допрашивали?

– Да. Первый вопрос, который был мне задан это: не добровольно ли я сдался в плен? Их очень устроило бы, если бы я ответил положительно. Как же. Сын Сталина и вдруг добровольно сдался в плен. Это дало бы им возможность кричать на всех перекрестках. Раз даже такой человек сдался, значит, плохи дела у русских, он не верит в победу своей страны. Вслед за этим они спросили, как я отношусь к плену? Я ответил, что плен считаю позором и жалею, что не смог застрелиться…

Яков умолк. Булатов думал, что он уснул, больше не тревожил его вопросами. Но тот не спал. В его памяти снова и снова возрождалось выхоленное лицо немецкого майора. Он смотрел таким холодным взглядом, будто в его глазах плавали льдинки. Этот человек задавал так много вопросов, что Яков еле успевал отвечать.

– Неужели вы и в самом деле думаете, что Советская власть устраивает рабочих и крестьян России, чем та власть, которая была в старые времена?

– Если наши люди с оружием в руках отстаивают эту власть, значит, она их устраивает, – возразил Яков. – Но об этом лучше спросить их самих.

– Известно ли вам, что комиссары призывают советских граждан при отступлении уничтожать все запасы и обрекают тем самым русских людей на лишения и беды?

– Известно. В Отечественную войну 1812 хода наш народ действовал так же. Враг есть враг… а в борьбе с врагом все средства хороши.

Яков чувствовал, что он отвечал дерзко и вел себя не так, как в должен вести пленный, но ничего не мог поделать с собой. Да и не старался. Ничего хорошего он не ждал от фашистов. Он был уверен, что в конце концов они уничтожат его. Но если бы даже он был убежден в обратном, все равно не стал бы пресмыкаться перед ними.

Вдруг открылась дверь, и в комнату вошел фельдмаршал с большой лобастой головой и довольно значительными залысинами. Офицеры вскочили со своих мест и вытянулись перед ним. Кто-то сзади толкнул Якова в спину, заставляя его подняться. Он встал.

– Господин генерал-фельдмаршал… – щелкнув каблуками, начал докладывать майор на своем языке. Яков понял, что перед ним командующий 4-й полевой армией фон Клюге. Он уже не раз слышал это имя. Именно его войска, как говорили в лагере немецкие агитаторы, должны были первыми ворваться в Советскую столицу.

Слушая майора, фельдмаршал не сводил глаз с Якова. Судя по пристальному взгляду, он для того и пришел сюда, чтобы собственными глазами посмотреть на сына Сталина.

Когда майор закончил, наконец, свой доклад, фельдмаршал подошел к стене и отдернул темную штору, которая скрывала за собой большую карту Европейской части Советского Союза.

Уже по одному тому, что фон Клюге, не задав ни одного дополнительного вопроса, сразу обратился к карте и как бы продолжал тот разговор, который начал майор, можно было понять, что он где-то там, за стеной, может быть сидя в своем кабинете, с помощью скрытой трансляционной сети внимательно следил за ходом допроса.

Чем больше Яков вглядывался в карту, тем сильнее сжималось его сердце. Судя по той обстановке, которая была нанесена на эту карту, немецко-фашистские войска продвинулись довольно далеко вглубь Советской территории. Несмотря на то, что не прошло и месяца с начала войны, а они стояли уже на подступах к Ленинграду, Смоленску и Киеву.

– Взгляните сюда, – указывая на карту, решительным тоном предложил через переводчика Клюге. – Неужели вы надеетесь, что при таких неблагоприятных для вас обстоятельствах, ваши войска могут добиться поворота в этой войне?

Яков никак не мог понять, зачем Клюге спрашивал его об этом. Если фашисты настолько сильны, что легко могут справиться с Советскими Вооруженными Силами и одержать желанную для них победу, то к чему эти разговоры? Другое дело, если бы перед ними сидел какой-нибудь советский маршал, от которого что-то зависит. А он… Зачем расточать порох перед старшим лейтенантом, да еще и пленным? Не думают же они, что через него могут оказать хоть какое-то давление на Сталина?

– Отвечайте, когда вас спрашивает генерал-фельдмаршал, – торопил переводчик.

– У нас говорят: «Поживем – увидим», – ответил Яков.

– Увидите, – выслушав перевод его слов, сердито произнес Клюге. – От Смоленска до Москвы всего каких-то 300 километров. Мои танковые корпуса преодолеют это расстояние максимально за десять дней, войдут в Москву и обратят в бегство советское правительство главе с вашим отцом.

Картина, которую нарисовал фельдмаршал Клюге, была страшной картиной. Действительно, обстановка на фронтах складывалась не в пользу Красной Армии. Фашисты с каждым днем, каждым часом все ближе и ближе к Москве. Некоторые пленные считали, что русским уже не выбраться из этого катастрофического положения, что гитлеровцы подавят Красную Армию. Массой своих танков, бронетранспортеров и самолетов, что их уже не остановит никакая сила. А он, не смотря ни на что, верил, что немцы в конце концов будут остановлены и повернуты вспять. Что уже сейчас где-нибудь в тылу, на Кавказе, в Сибири, Дальнем Востоке, готовится сила, которая сокрушит врага. И чем больше он думал об этом, тем больше крепла в нем уверенность. Он не заметил, как на его лице появилась невольная улыбка.

– Во-первых, Москву надо еще взять, а во-вторых… Не следует забывать о судьбе Наполеона. А ведь он был великим полководцем…

Яков заметил, как посуровело лицо фельдмаршала и как холодно, даже с ненавистью, он посмотрел на него. Видимо упоминание о судьбе Наполеона, словно плетью хлестнуло по самолюбию Клюге.

На этом допрос был закончен. Не прошло после этого и часа, как он также, на самолете, был переправлен в вышестоящий штаб. На этот раз – в штаб группы армии «Центр», которым командовал фельдмаршал фон Бок.

Здесь было все иначе. В большой комнате, куда он вошел в сопровождении двух солдат, его встретил немецкий офицер и заговорил на чистом русском языке.

– Мы рады приветствовать в своем походном доме такого высокого гостя, как вы, господин Сталин, – стараясь подражать радушному хозяину, любезно произнес Штрик-Штрикфельд.

На лице Якова появилась ироническая улыбка.

– Вы путаете, капитан. Насколько мне известно Советский Верховный Главнокомандующий в настоящее время находится в Московском Кремле и руководит военными действиями против ваших армий. И вы это хорошо знаете. Перед вами не Сталин, а Яков Джугашвили. Ваш пленник, а не гость.

Ну, стоит ли уточнять. Раз вы оказались здесь, в расположении наших войск, я хочу принять вас, как солдат солдата, – в том же вежливом тоне сказал капитан и пригласил к накрытому для обеда столу. – Садитесь, пожалуйста, и подкрепитесь тем, как у вас говорят, чем бог послал.

Яков бросил взгляд на хорошо сервированный стол, на закуски, графин с водкой и у него засосало под ложечкой. Он был так голоден, что мог бы один выпить и съесть все, что было на столе.

– Прошу… – беря за локоть и подталкивая его к столу, еще раз пригласил капитан.

– Спасибо. Я сыт, – отказался Джугашвили.

– Вы меня обижаете, старший лейтенант. Я же знаю, что вы голодны, мне сообщили, что вы отказались от обеда в штабе нашей четвертой армии.

– Я сыт, – еще раз твердо сказал Яков. – Надеюсь, меня привели сюда не за тем, чтобы угощать водкой?

– Ершистый вы человек, – с затаенным сожалением произнес капитан и показал на стул, который стоял у письменного стола. – Ну, что ж… садитесь сюда.

Яков сел и стал ждать вопросов. Этот капитан разозлил его, не на шутку. Ему не понравилось, что тот стал величать его «высоким гостем», предлагать водку. «Неужели он думает, что меня можно поймать на эти приманки?»

– И все же вы зря отказались от угощения, – усаживаясь по другую сторону небольшого письменного стола, с сожалением произнес капитан. – Ладно, в конце концов, это дело поправимое. Обед не уйдет от нас. Давайте поговорим немного. Я очень хотел бы, чтобы мы с самого начала с доверием отнеслись бы друг к другу, и чтобы разговор получился теплый, душевный.

Яков хотел сказать, что он по душам может говорить только с другом, а не с врагом, но сдержался.

Капитан начал разговор с незначительных вопросов. Спросил какое у него образование, где жил в последнее время, есть ли жена, дети?

Яков ответил.

Заслушав его, капитан довольно лестно отозвался о народах Закавказья, особенно об их воинах, которые ни раз прославили себя в боях, в том числе и в войнах с русскими. Потом высоко отозвался о грузинской культуре. Назвал имена нескольких уважаемых писателей, композиторов и художников. Не забыл упомянуть и об известной поэме Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Затем довольно распространенно стал говорить о немецкой культуре.

– Вы довольно образованный человек и не можете не понимать… – как бы размышляя вслух, продолжал капитан Штрик-Штрикфельд (это имя Яков услышал из уст другого офицера, который на минутку зашел в комнату и о чем-то спросил его), – что в духовно-рассовом отношении германская культура превосходит все европейские культуры и в том числе русскую.

Якову Иосифовичу стало ясно, куда клонит этот офицер. Он уже вначале разговора пытался вбить клин между русской и грузинской культурами и отгородить его самого от русских. Действовал по старому рецепту империалистов: "разделяй и властвуй".

– Не могу согласиться с вами, капитан, – возразил Джугашвили. – Россия породила таких великих ладей как Пушкин, Толстой, Глинка, Даргомыжский, Чайковский, Перов, Крамской, Репин, Суриков, Верещагин и многих других. Неужели эти имена вам не известны?

– Известны. Но я говорил не об отдельных, хотя и выдающихся людях, а в целом о превосходстве немецкой культуры над русской.

Яков посмотрел оценивающим взглядом на офицера и скептически произнес:

– Вы знаете, за эти дни, которые я нахожусь в плену, я внимательно присматривался к вам и, представьте, не обнаружил ничего такого, чтобы смотреть на вас снизу вверх.

– У вас было слишком мало времени, – примирительно ответил капитан. Видно в его планы никак не входило с самого начала ссориться со своим пленником. – Могу вас уверить, что у нас – немцев, не только самая высокая культура, но и самая сильная армия в мире. И эта армия одерживает победу за победой. Она несет свободу и цивилизацию народам России. Мы ведем священную войну.

– Вы все хотите перевернуть с ног на голову. Даже такое святое понятие, как "священная война". Неужели вам не известно, что священную войну ведет тот народ, которым отстаивает свой очаг, свое отечество от нашествия захватчиков?

– Не будем спорить. Я только хотел сказать, что мы ведем справедливую борьбу против большевиков. И в этой борьбе мы не одиноки. Вместе с нами сражаются итальянцы, венгры, румыны, народа Прибалтики и Скандинавии, представители народов Кавказа. Да что Кавказ. Лучшие сыны России перешли на нашу сторону.

Снова на лице Якова появилась скептическая улыбка.

– Небольшую кучку подлецов и трусов, которых вы набрали в ваших концлагерях, вы называете лучшими сынами России? А войну, которую ведете – священной?

– Хорошо, пусть они не лучшие сыны своей родины. Но… они же русские?

– Раз они перешли в стан врага моего народа, они уже не могут быть русскими или грузинами, армянами или азербайджанцами… Они – предатели!

– Ну, зачем же так строго? Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше. Так, кажется, говорят у вас на Родине? Эти люди хотят увидеть Россию иной, чем она есть сейчас. И они добьются своей цели. В Германии сейчас идет подготовка к организации русской освободительной армии, которая вместе с нами примет участие в разгроме большевизма в вашей стране и установлении в ней новой демократической власти.

Капитан желаемое выдавал за действительное. Никакой освободительной армии не существовало. Она была в воображениях таких людей как этот офицер. Они представляли гитлеровскому командованию различные фантастические проекты. Но проекты так и оставались проектами.

Под Оршей из советских военнопленных была создана «Пробная часть» – в советском обмундировании, с советским оружием, но со старыми погонами и национальной кокардой. Они считали, что часть вырастет в дивизию, а потом в Русскую национальную народную армию. Но желающих вступить в эту "народную армию" было крайне недостаточно. Вступали в нее только дезертиры и слабодушные люди. Поэтому "Пробная часть" была переодета в немецкую форму и отдельными ротами и батальонами влита в немецкие части.

У гитлеровцев не было веры к «этим русским», немцы считали, что если они не были верными солдатами в Красной Армии, если они предали ее, то нельзя быть уверенным, что они не предадут и немецкую армию.

После этой неудачной попытки такие, как Штрик-Штрикфельд, предложили создать русскую армию, со статусом близким к статусу царской армии, которая должна была бы носить немецкую форму, с нарукавной нашивкой: андреевское поле, с перекрещенными стволами орудий.

– Почему бы вам не присоединиться к этому патриотическому движению, этому святому делу?

С самого начала «допроса» этот офицер показался Якову странным. Нигде с ним не разговаривали так, как здесь. Вместо допроса этот офицер разглагольствовал черт знает о чем, а в конце докатился до прямой агитации. Зачем это ему? Ведь не может же этот человек серьезно думать, что он, Яков Джугашвили, попадется на его грязную удочку и сделается предателем? И не просто рядовым предателем, а возглавит эту "освободительную армию". Прямо об этом ему не было сказано, но по отдельным довольно прозрачным намекам Яков догадался, что именно этого ждут от него. Бред какой-то.

Яков не подозревал, что Вильфред Штрик-Штрикфельд родился в немецкой семье, которая с давних времен жила в Прибалтике. До революции служил в русской армии, потом эмигрировал в Германию и стал профессиональным разведчиком, занимался шпионажем против советской страны. Не знал он и о том, что капитан Вильфред Штрик-Штрикфельд в самом начале войны получил от своего непосредственного начальника – руководившего в германском Генштабе разведотделом "Иностранные армии Востока" – секретный приказ: «любыми способами выявить среди пленных советских военачальников склонного к измене человека и от его имени развернуть пропаганду в концлагерях военнопленных за переход на сторону оккупантов».

Джугашвили не относился, конечно, к числу военачальников, но он являлся сыном Сталина. И этого, для немецкого разведчика, больше чем достаточно. Если бы удалось этого упрямого грузина перетянуть на свою сторону, то с организацией русской освободительной армии дело пошло бы гораздо быстрее. Он стал бы знаменем, к которому потянулись бы тысячи русских. Боже мой, какая это была победа. Об этом узнал бы сам фюрер, и на Вильфреда благотворным дождем посыпались бы новые звания и награды. Заметив, что его собеседник как-то странно посматривает на него, капитан спросил:

– Почему вы молчите?

– Я внимательно слушаю вас.

– И что вы скажете?

– Скажу, что вы напрасно тратите порох, капитан. Неужели вы серьезно могли предположить, что я перейду на сторону своих злейших врагов и стану сражаться против моего народа? Вы говорили о том, что несете нам свободу и цивилизацию. Но разве эти слова совместимы со словом «бандит»? Вы напали да мою Родину, как самые настоящие бандиты, а разглагольствуете о свободе и цивилизации. Не будет у нас с вами такого разговора. Мы будем биться с вами не на живот, а на смерть. До тех пор будем биться, пока на нашей земле не останется ни одного фашиста. И мы своего добьемся. Наш народ, которому вы несете "свободу и цивилизацию", уничтожит вас…

– Ну, а что было дальше? – спросил Булатов.

– Все то же… – неохотно отозвался Яков. – Меняли только методы. После допроса в штабе группы армий «Центр», привезли меня в Берлин, в ведомство самого Гитлера. Когда и там не смогли уговорить, передали Геббельсу. Из казематов гестапо я попал в роскошный отель «Адлон». Шикарный номер из нескольких комнат, ванна, душ, собственный бар с лучшими винами. В моем распоряжении – молодая официантка, которая могла принести из ресторана все, что захотелось бы мне. Здесь не допрашивали. Каждое утро приходили «гости» и за рюмкой хорошего вина вели беседы. Начинали издалека – говорили о живописи, музыке, о прекрасных напевных песнях Грузии, но в конце концов их разговор сводился к тому, что я должен выступить чуть ли не в роли Христа-спасителя. Один агитатор мне сказал: «Вы жестокий человек». «В чем моя жестокость?» – спрашиваю его. «Вы знаете, что в концлагерях Германии тысячи русских пленных, многие из них умирают от недоедания и тяжелой работы. Вы видите все это и ничего не хотите сделать для облегчения их участи». «А что я для них могу сделать?» «Все. Вы можете, с нашей помощью, конечно, освободить их из лагерей. Организовать из них русские добровольческие части и вместе с нами повести их в бой против большевиков, освободить от них свою родину и создать новое демократическое государство». «С центром в Берлине?» – спросил я его. «Возможно. Без нашей помощи у вас ничего не получится». Это была последняя беседа в отеле. Через несколько дней я оказался уже под Гамбургом, в международном штрафном лагере «Любек», а затем очутился здесь.

– Какие мерзавцы… – с возмущением произнес Булатов.

– Саше страшное во всей этой истории то, что они хотят убить во мне человека, сделать из меня предателя…

V

Десятый барак был погружен в тяжелый, непробудный сон, словно в вязкую тину, из которой невозможно выбраться. Было так душно, что трудно было дышать. Казалось, в такой затхлой атмосфере человек не мог уснуть. И все же люди спали. Только слышались в разных концах помещения стоны ослабевших да бессвязное бормотание обессилевших людей, впавших в полуобморочное состояние.

Думалось, что никакая сила не способна была пробудить этих людей, поднять их на ноги. Но вот из репродуктора вырвались резкие, хрипловатые звуки прусского военного марша. Они словно бичом хлестнули по ушам сонных и не выспавшихся пленных. В бараке в одно мгновение все пришло в движение. Люди, хоть и с трудом, но просыпались, с ловкостью обезьян сползали с верхних нар и опережая друг друга, стуча деревянными колодками по полу, бежали в туалетную комнату, в страшной давке пробивались к умывальникам, плескали в лицо холодной водой, вытирались грязными полотенцами, потом наскоро заправляли свои матрацы на нарах и – мчались на улицу, становились в строй, на утреннюю проверку.

– Темпо! Темпо-о-о!! – торопил людей мордатый староста барака.

Это был сравнительно невысокий, кряжистый человек, с сильными волосатыми руками и диковатым взглядом. Всем своим видом он напоминал закоренелого уголовника.