Лавина

Поздно вечером 5 сентября Сталин снова позвонил Жукову. Когда тот подошел к аппарату, он спросил:

– Как идут дела?

Георгии Константинович доложил, что весь день под Сталинградом шло очень тяжелое сражение. К северу от города противник вынужден был ввести в бой новые войска, переброшенные из района Гумрака.

– Это уже хорошо, – сказал Сталин, – Это отвлекает силы противника от Сталинграда.

– Наши части… – продолжал Жуков, – имеют незначительное продвижение, а в ряде случаев остались на исходных рубежах.

– А в чем дело?

– Из-за недостатка времени наши войска не успели хорошо подготовить наступление, провести артиллерийскую разведку, выявить систему огня противника и подавить его артиллерию. Когда же мы перешли в наступление, противник своим огнем и контратаками остановил нас. Кроме того, авиация противника господствовала в воздухе и бомбила наши части.

– Продолжайте атаки, – приказал Сталин. – Ваша главная задача – оттянуть от Сталинграда как южно больше частей противника.

Через неделю в кабинете Сталина состоялось совещание. Сюда были вызваны начальник Генштаба Василевский и заместитель Верховного Главнокомандующего Жуков.

Генерал Василевский доложил о подходе в район Сталинграда новых частей противника со стороны Котельникова, о ходе сражения в районе Новороссийска и о боях на гроздненском направлении.

– Как я уже докладывал, противник форсировал реку Терек, захватил небольшой плацдарм на его левом берегу и продвинулся на 10 километров южнее Моздока, но был остановлен.

– А как идут работы по усилению обороны Военно-Грузинской, Военно-Осетинской и Военно-Сухумской дорог?

Василевский доложил, что на этих направлениях сейчас работает в шесть раз больше инженерных и саперных батальонов, а также местное население.

– Враг имеет специально подготовленные горные части. Он будет использовать для проникновения в Закавказье каждую дорогу и тропу через Кавказский хребет. Глубоко ошибаются те командиры, которые думают, что Кавказский хребет сам по себе является непроходимой преградой для противника. А между тем непроходимым только тот рубеж, который умело подготовлен для обороны и упорно защищается войсками. Надо принять все меры, чтобы не допустить прорыва танковых и механизированных войск противника к Гроздненскому и Бакинскому нефтяным районам.

Когда было закончено обсуждение положения на Кавказском направлении, слово было предоставлено Жукову.

– Товарищ Сталин, я уже докладывал зам по «ВЧ» два дня назад, что теми силами, которыми располагает Сталинградский фронт, прорвать коридор и соединиться с войсками юго-восточного фронта в городе, нам не удастся. Оборона немецких войск значительно укрепилась за счет новых частей. Дальнейшие атаки теми же силами и той же группировке будут бесцельны, и войска неизбежно понесут большие потери. Нужны дополнительные войска и время на перегруппировку для того, чтобы собрать мощный кулак и обрушить его на врага.

Сталин спросил:

– Что нужно Сталинградскому фронту, чтобы ликвидировать коридор противника и соединиться с юго-восточным фронтом?

– Минимум еще одну полнокровную общевойсковую армию, танковый корпус, три танковые бригады и не менее 400 гаубиц. Кроме того, во время операции необходимо дополнительно сосредоточить здесь не менее одной воздушной армии.

Сталин прошелся к окну, вернулся назад и, подняв глаза на Василевского, спросил:

– Что думает об этом Генштаб?

Василевский поддержал предложение Жукова. Сталин достал свою карту с расположением резервов Ставки и пристально стал рассматривать ее, прикидывая в уме, какие соединения и откуда можно перебросить под Сталинград.

Жуков и Василевский, чтобы не мешать Верховному, отошли подальше от его стола и стали продолжать разговор о той обстановке, которая создалась в районе Сталинграда. Кто-то из них сказал, что для ликвидации немецкого прорыва севернее города, видимо, следует искать какое-то иное решение.

Вдруг Сталин поднял голову от карты и спросил:

– «Иное» решение? Какое?

Жуков с удивлением посмотрел на Василевского. Он никогда не думал, что у Сталина такой острый слух.

– Вот что, – продолжал Сталин. – Поезжайте в Генштаб и подумайте хорошенько, что надо предпринять, чтобы изменить положение в районе Сталинграда и Кавказа. Завтра в девять часов снова соберемся здесь.

VII

Гитлер стоял у стола и с грустью смотрел на оперативную карту Сталинградского направления. И чем больше он всматривался в нее, тем больше хмурились его брови, и мрачнело лицо. Город, который носил имя советского Верховного Главнокомандующего, с трех сторон был охвачен несколькими красными линиями. Гитлер знал, что это были оборонительные сооружения вокруг Сталинграда, который растянулся вдоль правого берега Волги на многие километры. Эти ощетинившиеся красные полудужья в нескольких местах были пронизаны синими стрелами немецких войск. Две больших стрелы с севера и юга своими остриями достигли берега Волги. Навстречу синим стрелам было нацелено множество красных стрел.

Уже три с лишним месяца немецкие войска непрерывно штурмовали этот приволжский город, пытались сломить сопротивление его защитников, а они, несмотря на губительный огонь германской артиллерии и бомбардировку с воздуха, непоколебимо стояли на своих рубежах и приковывали к себе огромные силы немцев. Приходилось оттягивать с других направлений и бросать на город все новые и новые силы. 4-я танковая армия с лета наступала на Кавказ, а теперь он вынужден был повернуть её на Сталинград. Это привело к тому, что уже в начале сентября германское наступление на кавказском направлении заглохло. Нефтяные вышки Грозного, о которых он не переставал мечтать, так и остались не захваченными.

Теперь все усилия, волей-неволей, приходилось направлять только на Сталинград. Остановив наступление на Кавказском направлении, он решил нанести удар страшной силы по этому городу и добиться, наконец, решающего успеха. После самой тщательной подготовки в третьей декаде августа 6-я армия возобновила наступление. Корпуса генерал-полковника Паулюса форсировали Дон и захватили на восточном берегу широкий плацдарм, а затем прорвались к Волге севернее Сталинграда. А в начале сентября 4-я танковая армия, после тяжелых боев, вышла к юго-западным окраинам города. 6-я армия с севера, а 4-я танковая с юго-запада все теснее и теснее сжимали кольцо окружения вокруг защитников Сталинграда.

Гитлеру казалось, что теперь-то Волжская «крепость» рухнет. Но сталинградцы, вопреки всем законам войны, не сдавались. Это приводило в бешенство Гитлера и его ближайших помощников.

В самый разгар этих боев, командующий 6-й армией Паулюс, с присущей ему лаконичностью сообщил: "Хотя большая часть города в немецких руках, тем не менее, если не дадут дополнительные силы, наступление обмелеет".

Гитлер был поражен. Сколько сил и средств было брошено на этот богом проклятый город, а он, несмотря ни на что, стоит. «Это коммунисты. Это они не позволяют советским войскам оставить город и отойти за Волгу», – решил Гитлер и отдал приказ: «По мере проникновения немецких войск в Сталинград необходимо уничтожать всех русских мужчин, ибо в Сталинграде его миллионное, сплошь коммунистическое, население представляет особую опасность».

Каждый день приносил вести одну хуже другой. Чтобы хоть как-то поднять дух немцев в тылу и на фронте, 3 сентября в Рейхе торжественно отпраздновали третью годовщину начала Второй Мировой войны. Все берлинские газеты напечатали карту, где Европа была окрашена в коричневый цвет. Это, по мнению гитлеровской верхушки, должно было означать: Европа стала немецкой. Стрелы фашистского наступления, словно щупальца гигантского спрута протянулись до Ленинграда, Москвы, Волги и Кавказа, Англии, Америки и Балкан.

Но, несмотря на это, тревога не покидала Ставку Гитлера. Каждый день приходило одно донесение за другим, в которых сообщалось о том, что в Сталинграде идут кровопролитные бои, что русские то и дело переходят в контратаки на немецкие войска и отбивают одну позицию за другой.

В этих тяжелых условиях Гитлер и его помощники решили отсюда, из Ставки, сами руководить уличной борьбой в Сталинграде. 2 сентября они пришли к выводу, что удары на сталинградскую «крепость» надо наносить последовательно: «На первом этапе овладеть северной частью Сталинграда, на втором этапе очистить западный берег Волги южнее Сталинграда и на третьем этапе следует вести наступление к северу, непосредственно вдоль Волги».

Но и «непосредственное» руководство фюрера сражением не принесло немцам успеха…

Отойдя от карты, Гитлер, заложив руки за спину, стал ходить вокруг большого Т-образного стола и думать о сложившемся, под этим проклятым русским городом, положении. С каждой минутой он все больше и больше ускорял шаг. Двигался так стремительно, что его черная челка то и дело сползала на глаза. Правой рукой он отбрасывал её назад, а она тут же снова сползала ему на глаза и мешала сосредоточиться. А сосредоточиться было крайне необходимо. Надо было разобраться, наконец, что происходит, почему судьба стала изменять ему? И когда это случилось впервые? Под Москвой, Ленинградом, на Кавказе?

Нет, думал Гитлер, все это началось с того момента, когда усилиями Первой и Второй танковых и полевых немецких армий, после тяжелых и кровопролитных боев, удалось, наконец, окружить главные силы советского юго-западного фронта. В те дни фельд-маршал Браухич и генерал-полковник Гальдер заявили, что основные силы Красной Армии уничтожены. Эти слова тут же подхватили газетчики и раструбили на весь мир. Да что там газетчики! В эту версию в те сентябрьские дни сорок первого года поверил и он сам. И вот эта «уничтоженная» Красная Армия остановила германские войска под Ленинградом, сорвала первое и второе генеральные наступления на Москву и вышибла в конце ноября 1941 года танковую армию Клейста из Ростова.

Обозреватели иностранных газет подняли его, фюрера Германии, на смех. "Ассошиэйтед пресс", «Дэйли-ньюс» и другие в один голос стали утверждать, что потеря Ростова и отступление немцев является самым тяжелым поражением, которое он, Гитлер, понес на каком-либо фронте за всю войну. Но больше всех разозлила его турецкая газета «Улус». Она напоминала своим читателям, что два месяца назад германское верховное командование заявило о том, что Красная Армия уничтожена. А после этого ехидно спрашивала: как же эта уничтоженная армия могла освободить Ростов?

Но если бы только этим кончилось дело. В начале декабря Красная Армия перешла в контрнаступление под Москвой и разгромила его войска, наступавшие до этого на советскую столицу. А теперь – новая беда. Его армии остановлены на Кавказе, и уперлись словно в бетонную стену на Волге.

И снова запестрели иностранные газеты кричащими заголовками «Крепость на Волге», «Русские богатыри», «Начало краха вермахта…»

Но если бы недоумевали и смеялись только газеты. Все радиостанции мира сейчас только тем к занимаются, что кричат о победе русских под Москвой, о провале наступления на Ленинград, о том, что наступательные возможности его армий, видимо, иссякли, делают чудовищные прогнозы, начинают сомневаться даже в окончательной победе германского оружия…

Во время этих размышлений Гитлера в комнату вошел генерал-полковник Франц Гальдер. Этот человек возглавлял Генеральный штаб сухопутных войск с августа тридцать восьмого года. Назначен он был на эту высокую должность не случайно. Гитлер знал, что Франц Гальдер вырос в потомственной милитаристской семье, которая на протяжении трехсот лет поставляла солдат для немецких князей, королей и Кайзеров.

После поражения кайзеровской Германии немецкие милитаристы в тайне вынашивали новые планы агрессии, ковали для нее оружие, собирали силы. И Гальдер принимал в этом деятельное участие. С приходом к власти фашистов в военной карьере Гальдера наступил крутой перелом – начальник штаба округа, командир дивизии, обер-квартирмейстер и, наконец, начальник Генерального штаба. Всей своей деятельностью на этом посту он доказал "готовность на все" ради осуществления преступных планов германского фашизма. В течение трех лет он был одним из главных организаторов грабительских походов против народов Европы. Дела его шли гладко, пока вермахт успешно воевал против капиталистических стран. Но как только гитлеровцы повернули оружие против СССР, счастье изменило им, а вместе с тем заколебалась почва под ногами Гальдера. Сорок первый год стал провалом тщательно разработанных планов «блицкрига» да и в сорок втором году что-то не очень получалось у гитлеровских военных стратегов.

Каждый день поступали донесения за донесениями с Восточного фронта и ложились на стол перед Гитлером, Йодлем и Гальдером. И чем больше их поступало, тем мрачнее и мрачнее делалось на душе у них. Каждому становилось ясно, что в Сталинграде идут кровопролитные и безуспешные бои.

– Мой фюрер, я готов доложить обстановку на Восточном фронте…

Гитлер, наконец, остановился, поднял голову и неприязненно посмотрел на начальника Генерального штаба. С того момента, как с Восточного фронта стали поступать сведения одно тревожнее другого, его отношения к Гальдеру стали меняться не в лучшую сторону.

– Что вы готовы доложить, Гальдер? Меня сейчас интересует в первую очередь Сталинград. Рухнула, наконец, эта проклятая Волжская «крепость» или?..

Гальдер медлил с ответом.

– Что? Почему вы молчите, Гальдер? – встревоженно опросил Гитлер. – Почему не отвечаете?!

– "Крепость" стоит, мой фюрер, – невесело ответил Гальдер.

– Как стоит? Мы же уже сообщили по радио, что Сталинград пал?

– Простите мою вольность, мой фюрер, но русские не хотят считаться с сообщениями господина Геббельса. Они не уходят из Сталинграда.

– А мне и не нужно, чтобы они уходили. Мне нужно, чтобы они остались в городе мертвыми.

– Мертвых много, мой фюрер. И у нас, и у русских. Вместо одного погибшего русского встает двое живых, и дерутся с нами до последнего. Русские отбили атаки 16-го танкового корпуса генерала Хубе и сами ворвались в немецкие позиции. Наши войска ежедневно и ежечасно штурмуют позиции русских, а они тут же переходят в контратаки, вклиниваются в расположение наших войск и не дают возможности взять «крепость» и оттеснить их за Волгу…

Это был жестокий удар по надеждам Гитлера. Он с часу на час ждал доклада о взятии Сталинграда, а ему говорят, что русские ежедневно переходят в контратаки и вклиниваются в расположение его войск.

Гальдер продолжал докладывать, а Гитлер, опустив голову, снова стал ходить вокруг стола. Было неизвестно, вслушивается он теперь в слова начальника Генштаба, понимает ли смысл сказанного или думает о чем-то другом.

– Обстановка на Кавказе и под Ржевом тоже, к сожалению, не радует нас…

И на этот раз Гитлер не отозвался. Он все также шагал вокруг стола и думал над тем положением, в котором оказались немецкие войска на советско-германском фронте. Он мысленно возвращался к истокам этой кампании, к тем дням и месяцам, когда только еще делались намеки о походе на Восток, когда разрабатывались различные варианты плана этой кампании. Гитлер был похож сейчас на того обескураженного конструктора, который вместе с другими создал машину, надеялся на то, что она легко пройдет по всем дорогам мира, пересечет самые высокие горы, проплывет через бурные моря, преодолеет любые препятствия, а та взяла да и остановилась на полпути, и вот теперь он пытался найти ту роковую ошибку, которая была допущена в самом начале.

«Так где же кроется эта ошибка, кто повинен во всех наших неудачах?..» – еще и еще раз спрашивал себя Адольф Гитлер…

Закончив свой доклад, Гальдер отступил к стене и стал следить за движением Гитлера, за тем, как все больше и больше мрачнело его лицо, как сползал на его глаза черный чуб и как он сердито отбрасывал его на верх.

Глядя на разгневанного Гитлера, Гальдер невольно подумал? "А правильно ли поступили руководители Рейхсвера, что вытащили из самых низов этого человека и сделали главой государства?" Гальдер хорошо знал биографию Гитлера. Родился он в 1889 году в Австрийском городе Браунау, в семье таможенного чиновника. Вначале пытался стать художником, но был выгнан из школы, как человек бесталанный. Пошел добровольцем в армию. В боях заслужил Железный крест и звание ефрейтора. Ярый антисемит, участник разгрома Баварской Советской республики. Он еле-еле спасся от справедливой кары в дни революции. 2 мая 1919 года он уже стоял у стенки, под дулами винтовок восставшего народа. Но… чья-то рука отвела от него смерть, пощадили двадцатилетнего парня. Хотя он в последствии не щадил своих врагов. Вместе с другими контрреволюционерами разыскивал участников революции и немедленно расстреливал их. На этом «благородном» поприще его заметили и сделали агентом разведки. И он с честью оправдал доверие своих хозяев. Бродил по кабакам и пивным, слушал разговоры и сообщал своим хозяевам, что делалось внутри различных мюнхенских партий. Как-то он попал на собрание малоизвестной и малочисленной "немецкой рабочей партии", идеи этой маленькой группы понравились Гитлеру: безусловное подчинение вождю, уважение к верховному командованию. Это заинтересовало Гитлера и его хозяев из Рейхсвера. Он становится членом "немецкой рабочей партии", а потом её главой. Когда партия окрепла, генерал Эпп дал Гитлеру деньги на покупку газеты «Фелькитер беобахтер», которая в последствии стада рупором национал-социалистической партии Германии.

Вот так началась политическая карьера Гитлера, который 30 января 1933 года сделался главой германского правительства.

Наконец, Гитлер остановился, холодно посмотрел на Гальдера и также холодно произнес:

– Вы не оправдали мое доверие, генерал Гальдер.

Начальник Генерального штаба ждал таких слов от Гитлера. Ему надо было найти козла отпущения, на которого можно было бы свалить вину за неудачи на советско-германском фронте.

– Мой фюрер, разве я не служил вам верой и правдой? – обиженно спросил Гальдер.

– Не об этом речь, Гальдер, – возразил Гитлер. – Вы неудачник. Полный банкрот. Вы же не станете отрицать, что план Барбаросса разрабатывался под вашим непосредственным руководством? На бумаге у вас все было хорошо, а на деле – поражение за поранением. Вы не способны даже на то, чтобы более или менее правильно анализировать обстановку. Вы помните, какой вывод сделали в начале июля 1941 года?

Гальдер счел разумным не отвечать на поставленный вопрос.

– Вы заявили, что "кампания против России выиграна в течение 14 дней". А сегодня? Сегодня 460-й день войны. А где победа? Где, я вас спрашиваю?!

– Мой фюрер, в том, что случилось в России, никто не виноват. Никто из нас не мог знать, что русские обладали такой мощью. Здесь, в России, поднялась против нас не только армия, поднялся весь народ и мы должны признать, что такую мощь нам не одолеть. Там, на фронте, гибнут тысячами бравые мушкетёры и лейтенанты, тысячами – но как бесполезны эти жертвы в безнадежной обстановке…

– Гальдер, прекратите демагогию! Один я могу знать насколько полезны или бесполезны жертвы, которые мы несем в этой войне.

– Мой фюрер, прекратите атаки на Сталинград… сколько бы мы не бросали на эту русскую «крепость» наших сил, она будет по-прежнему стоять.

– При таких ваших настроениях я не могу допустить, чтобы вы и дальше возглавляли Генеральный штаб Сухопутных войск, – резко произнес Гитлер.

– Я вас понял, мой фюрер. Кому прикажете сдать дела?

– Генерал-полковнику Цейтцлеру.

VIII

Сегодня Сталин ночевал на даче. Поднявшись с постели, он прошел в туалетную комнату. Налил в стакан горячей воды, взбил в чашечке мыльную пену и прежде чем поднести кисточку к бороде, посмотрел в зеркало и встретился с усталым, заспанным взглядом человека, которому перевалило уже за шестьдесят. Поднял руку и провел ею по седым волосам, разгладил пышные, но такие же седые усы и остался недоволен собой. Еще недавно в его густой, рыжеватой шевелюре с трудом можно было отыскать седые волосы, да и взгляд был не таким усталым и хмурым, как теперь…

После бритья Сталин вымыл лицо холодной водой, насухо вытерся мохнатым полотенцем, надел куртку с отложным воротником, с которой не расставался вот уже многие годы, накинул на плечи шинель и вышел в сад. Он любил перед «завтраком» походить по песчаным дорожкам и подумать на свежем воздухе. Верховный долго шагал вдоль высоких заборов и думал о том трудном положении, которое сложилось на фронтах.

На одном из поворотов к нему подошел офицер охраны и доложил, что к нему приехал Кипнадзе. Это был свояк Сталина. Тот уже давно просился к нему на прием, но он никак не мог выкроить время для этой встречи. Не до родственников и знакомых было ему теперь. Но когда вчера Поскребышев снова напомнил ему о просьбе Кипнадзе, он решил принять его здесь, на даче.

– Просите, – сказал Сталин и не спеша зашагал к воротам.

Из проходной вышел невысокий пожилой человек и не очень решительно двинулся навстречу Сталину. Иосиф Виссарионович знал его очень давно. До войны встречались довольно часто. Одно время у него, вернее у его жены, жил старший сын Сталина – Яков. Тогда существовала бригадная система обучения, студенты часто собирались у кого-нибудь из товарищей и готовились к занятиям. Яков ходил к друзьям, а к себе, в кремлевскую квартиру не мог пригласить их. Это создавало большие неудобства и угнетало Якова. Выход из положения нашла жена Николая Викторовича: "Пускай Яша переезжает к нам. У нас ему будет лучше. И он будет ходить к ребятам, и они к нему". Так и поступили. Яков, пока учился, жил в семье Кипнадзе, а по выходным дням приезжал домой, к отцу.

Сталин смотрел на Кипнадзе, а тот на Сталина. Он узнавал его и в тоже время не узнавал. Одет он был, как прежде, в ту же полувоенную форму, похожую на одежду рядового солдата. На нем была все та же наглухо застегнутая куртка и шаровары, заправленные в голенища мягких сапог, а на плечи накинута старая видавшая виды, длинная, серая шинель.

– Давно я тебя не видел, Николай Викторович. Живем в одном городе, а встречаемся так редко, словно между нами непроходимые годы, – протягивая гостю руку, заулыбался Сталин. – Как твое здоровье, как чувствует себя жена?

– Что нам сделается? Живем, трудимся. Ты лучше о себе расскажи. На твоих плечах потяжелее лежит груз.

– У всех сейчас плечи ломятся от тяжести войны, – ответил Иосиф Виссарионович и, взяв гостя под руку, повел его в беседку. Сентябрь сорок второго года стоял теплый, и потому он решил здесь, в беседке принять гостя. – Садись, рассказывай.

Сели за дощатый стол, где Сталин по утрам просматривал газеты, а порою и завтракал. Кипнадзе смотрел на осунувшееся, усталое лицо Сталина, на его виски, которые за время войны поседели еще больше, и думал о том, как тяжело приходится сейчас ему и его соратникам. Правда, Николай Викторович вряд ли смог бы припомнить такое время, когда тому было легче. Биография этого неуемного человека чуть ни с малых лет была связана с революционным движением, с непримиримой борьбой, опасностями, тюрьмами и ссылками. Николай Викторович знал Иосифа Джугашвили с юношеских лет, часто спорил с ним по многим вопросам, и потому ему было хорошо известно о том, что тот рано начал всматриваться в окружающий его мир и вскоре понял, что в нем не все устроено так, как хотелось бы. В начале ему казалось, что нет силы, которая могла бы изменить существующее положение. Но оказалось, что есть все-таки такая сила, такие люди, которые ставили перед собой именно такую задачу – перестроить мир, сделать его более справедливым. Этими смельчаками были русские марксисты. И он, пятнадцатилетний мальчик пошел к этим смельчакам, стал в ряда бойцов за новую жизнь. Ни что не сломило его – ни многочисленные аресты, ни тюрьмы, ни ссылки. Он всю жизнь, весь до краев, до последней клеточки, был переполнен борьбой – со всякими оппортунистами и контрреволюцией.

Кипнадзе знал, что Сталин считал себя учеником Ленина. Он, также, как Владимир Ильич, много читал, имел энциклопедические познания. В важнейших вопросах старался докопаться до самого существа, до корня, до их истоков. Людей поверхностных, недостаточно хорошо знающих свое дело, терпеть не мог. Кипнадзе не отрывал глаз от лица Сталина. Он никогда не мог точно сказать какое у Сталина лицо. Иногда ему казалось, что в лице Иосифа Виссарионовича есть что-то львиное, такое, что заставляло его собеседника быть настороже, держаться от него подальше. Порой же в его полуазиатских прищуренных глазах, взгляде, в чертах лица появлялось еле заметное крестьянское лукавство и еще что-то такое, отчего думалось, что он вот-вот рассмеется. Смеялся он нередко и от чистого сердца. Но это, как теперь думал Николай Викторович, было раньше. Сейчас лицо Сталина стало более суровым, в глазах появилась озабоченность и даже грусть.

В беседку принесли завтрак и сухого вина. Когда выпили по бокалу «Цинандали» и закусили, Кипнадзе спросил: