Лавина

Шаг за шагом Гитлер приближался к тому месту, где стояли Яков и Дмитрий. Когда он поравнялся с ними, Гимлер, указывая на Джугашвили, по-немецки сказал Гитлеру, что перед ним – сын Сталина. Раньше Гитлер не встречался с этим человеком. Знал, что этот парень в плену, но видеть не видел. Не до него было. И вот, наконец, он встретился с сыном своего злейшего врага.

Гитлер остановился и долгим, немигающим взглядом уставился на Якова. Он неплохо знал историю этого парня. Ему о нем докладывали фельдмаршалы Клюге, Бок, потом Гимлер и Гебельс, когда они пытались переманить его на свою сторону. Но, к сожалению, все их усилия пропали даром. Этот человек не поддался ни на какие уговоры и не испугался угроз.

И Яков не отводил своего взгляда от пристального взора Гитлера. А тот… чем внимательнее всматривался в эти большие упрямые глаза, тем больше убеждался в том, что этого человека ни что не может сломить. Ему мерещилось, что перед ним стоит не сын Советского Верховного Главнокомандующего, а сам Сталин, и так же, как этот парень, смотрит на него с ненавистью и даже с каким-то сарказмом: "ну, что взял Сталинград?" – казалось, спрашивал его Сталин этим взглядом. И Гитлер первым отвел глаза и зашагал дальше. Шагал и чувствовал на своей спине, затылке ненавидящий взгляд этого парня. Он словно огнем жег его затылок. Хотелось обернуться, как-то закрыться от этого взгляда. Но… не мог…Это было не в его силах. Свита двигалась за ним. Последним шел Власов.

– Видите, до чего вы довели себя? – остановившись перед Яковом, спросил Власов. – Они же ни один раз предлагали вам не упрямиться и начать другую жизнь, а вы… Не послушались. Чего вы добились своим упрямством?

Яков с ненавистью посмотрел на Власова и словно острым клинком наотмашь рубанул:

– Я не стал предателем.

Власов хотел как-то ответить, чтобы смягчить удар, но не найдя подходящих слов, двинулся вслед за своими хозяевами. Пройдя несколько шагов, он вдруг обернулся и, заметив Булатова, подошел к нему:

– Здравствуйте, полковник Булатов. Узнаете меня?

– Нет, не узнаю, – сухо ответил Дмитрий, хотя прекрасно знал его.

– А я вас сразу узнал. По шраму на вашем лице. Булатов пожал плечами так, будто хотел сказать: мало ли людей со шрамами на лицах.

– Я видел вас у себя в дивизии, когда вы с группой командиров штаба округа приезжали инспектировать мои части. В январе сорок первого.

– Не помню, – также сухо произнес Булатов.

– Ну, ничего… вспомните. После построения вас вызовут ко мне. Там и поговорим, – сказал Власов и быстро зашагал вслед за немецкими генералами.

– Гимлер, я не доволен вами, – набросился Гитлер на шефа Гестапо, когда они после смотра вошли в кабинет коменданта лагеря. – У нас острая нужда во вспомогательных частях и в рабочей силе, а вы держите в концлагерях десятки тысяч таких же дармоедов, как эти, – и он показал рукой в окно на пленных, которые расходились с площади по своим баракам. – Почему до сих пор вы не нашли им дело?

Шеф Гестапо уже жалел, что сам предложил Гитлеру заехать в лагерь и посмотреть на пленных.

– Мой фюрер, вам известно, что на всех ваших заводах, рудниках, шахтах, в сельском хозяйстве и даже на оборонительных работах мы используем пленных. Я вам уже докладывал сколько в каждой отрасли работает военнопленных различных национальностей, особенно русских…

– Да, докладывали. Но этого недостаточно, – сказал Гитлер и обернулся к начальнику лагеря: – Чем заняты у вас пленные?

– Часть из них работает на подземном заводе и лесозаготовках…

– А остальные?

– В каменоломнях, мой фюрер.

– Куда отправляете заготовленный камень?

– Раньше отправляли на строительство дотов, а теперь…

– Что теперь?

– Заставляем пленных добывать камень и переносить его с одного места на другое, а потом – обратно.

– Для чего?

– Чтобы занять людей делом. Когда они заняты с утра до вечера и сильно устают, то им не до побегов.

– Может быть вы и правы. Но работа в холостую – это большая роскошь для нас. Особенно теперь. Сейчас наступило такое время, когда каждый немец, стар и млад, должен взяться за оружие. Тотальная мобилизация сил, тотальная война. Вот как стоит сейчас вопрос. В это трудное для Германии время неукоснительно должен выполняться только один лозунг: "Всех немцев – на фронт, всех пленных – в промышленность и на оборонительные работы". Всюду, где можно немца заменить пленным, надо заменять. Специалистов – в промышленность и на восстановление мостов и дорог. Очень возможно, что в скором времени нам придется строить "Восточный вал", чтобы обезопасить себя от случайностей. Если дело дойдет до этого, то нам придется воздвигнуть неприступную крепость и пересечь ею всю Европейскую часть России – от Финского залива и до Черного моря. И эту работу должны выполнить местное население и пленные. Разговоры о том, что для этого потребуется слишком много охраны – не состоятельны. Для охраны можно использовать полицаев.

– Осмелюсь заметить, мой фюрер… – осторожно подал голос начальник лагеря. – От истощения каждые сутки в лагере умирает от восьмидесяти до ста пленных. Поэтому на оборонительных работах можно использовать далеко не всех.

– Смерть пленных не должна тревожить нас. Человек не вечен. Если он слаб – должен умереть. А тех, кто покрепче, мы пошлем на оборонительные работы, – как бы ставя точку этому вопросу, ответил Гитлер.

– Но в тех лагерях, которые находятся в России, не наберется достаточного количества здоровых хевтлингов для посылки на строительство "Восточного вала" и дорог, – заметил Гиммлер.

– Пошлем из других лагерей. Отдайте распоряжение начальникам всех лагерей, где бы они не находились, отобрать наиболее крепких пленных из числа специалистов и отправлять их в Россию, в распоряжение организации Тодта и командования, которое осуществляет это строительство.

– Я вас понял, мой фюрер, – ответил Гиммлер.

– Теперь об этом человеке… о сыне Сталина, – он до сих пор не мог забыть, как дерзко смотрел на него Яков Джугашвили. – Почему вы держите его в общем лагере? Этого упрямца надо содержать в строгой изоляции, – и жестко добавил: – Слышите? В самой строгой! Ему надо создать такие условия, чтобы он понял, что такое лагерь. Наш, германский лагерь!

В знак полного согласия с ним Гиммлер и начальник лагеря склонили головы.

Гитлер обратился к шефу Гестапо.

– Где эта не коронованная свинья?

Гиммлер обернулся к начальнику лагеря. Он хорошо знал о ком идет речь.

– Позовите Власова.

Через минуту генерал Власов уже стоял на вытяжку перед Гитлером. Видно перед совещанием ему приказали, чтобы он сидел в приемной и ждал вызова. С того момента, как только Власов переступил порог, Гитлер не спускал с него колючего взгляда. Даже он, которой ни один раз за свою жизнь предавал своих друзей и на этом предательстве строил свою карьеру, и то неприязненно и даже с брезгливостью смотрел на Власова. Он с большой настороженностью относился к заговорщикам и предателям. Кто предал своих соотечественников, тот в любую минуту, если ему представится возможность, с такой же легкостью предаст и его.

– Власов, вы помните о чем писали мне из Винницкого лагеря в июле? – в упор глядя на Андрея Андреевича, спросил Гитлер.

– Помню, мой фюрер.

– Повторите.

– Я докладывал вам, что "большинство советского населения приветствовали бы победу Германской армии…"

– И что же? Где то население и та армия, которые приветствовали бы нас? Где, я вас спрашиваю?

– Но вы отвергли мое предложение, не желали, чтобы я возглавил русское освободительное движение…

Власов умолк. Он понял, что сказал не то, что должен был сказать. Вопрос, поставленный Гитлером, никак не вязался с его желанием возглавить русское освободительное движение.

– Для освободительного движения прежде всего необходим народ, а чтобы вести его в нужном направлении надо иметь авторитетного вождя. Вы с самого начала должны были знать, что народ не пойдет за вами.

Власов стоял словно оплеванный. На Родине он был равноправным человеком, дослужился до генерал-лейтенанта. Там никто не посмел бы говорить с ним в такой тоне и оскорблять так, как оскорблял сейчас его Гитлер. Но делать было нечего. Надо было покорно стоять и принимать это неслыханное унижение. Да если бы только от Гитлера, а то каждый из приближенных Адольфа считал своим долго поиздеваться над ним. Гиммлер, например, за глаза иначе и не называл его, как "русская свинья". Он знал об этом и молчал.

– Вы грозились из пленных ваших соотечественников создать русскую освободительную армию. Где же она, эта армия?

– Мы делаем все, что в наших силах, мой фюрер. Но прошло еще слишком мало времени. Наши агитаторы работают всюду, где есть русские пленные… вербуют добровольцев…

Гитлер холодно смотрел на Власова. Он не верил ни одному его слову. Если бы дело в России обстояло так, как говорил этот человек, то советские люди не сопротивлялись бы так яростно, не отстаивали бы каждый клочок своей земли с таким отчаянием, не поставили бы германские вооруженные силы в такое критическое положение, в котором они находятся сейчас.

– И много нашлось таких "добровольцев"?

– Пока немного. Я вынужден признать, что мои надежды не оправдались. Пленные неохотно идут к нам.

– Почему?

Власов медлил с ответом. Ему нечего было сказать.

– Почему они не желают вступать в вашу так называемую "Освободительную армию"?

– Не желают воевать против своих. Боятся, что после войны…

– Что-о?! – заорал Гитлер и без всякой связи с реальным положением дел и теми словами, которые он произносил до этого, отрезал: – После воины будет только победа. Наша, немецкая победа. Или мы победим или погибнем, другого исхода де будет. Победим мы. Вы поняли меня, Власов?

– Да, мой фюрер. Я понял вас и сделаю все, чтобы приблизить эту желанную всеми нами победу.

После ухода Власова, Гитлер вдруг сказал:

– И все же… Неужели этот человек так непреклонен? Я говорю о сыне Сталина. Вот кто мог бы возглавить освободительное движение. За ним пошел бы народ. Сын Советского Верховного Главнокомандующего выступил против отца. Вы только вдумайтесь! Может быть это звучит не убедительно, но представьте себе, что нам удалось уговорить его. Не может быть, чтобы он устоял против соблазнов. Человек слаб, и если за него взяться, как следует, он сдастся. Разве в истории не было таких примеров? Были. Сын Петра Первого, Алексей, выступил же против отца. Известны и другие примеры. Это не единичный случай. Причем раньше семья была крепче. Эта крепость семьи цементировалась на вере в бога, а сейчас русские не верят в бога. Тем более в семье Сталина. И отец, и сын – коммунисты. Так что… Надо попробовать еще раз… Предложите ему Верховную власть в России, не скупитесь на посулы. Важно, чтобы он согласился и пошел против отца. Это вызовет огромный политический эффект в мире. А после победы мы его отбросим в сторону, как выжатый лимон.

X

Булатов еще во сне почувствовал, что кто-то подошел к нарам. Он открыл глаза и заспанными глазами посмотрел на подошедшего человека. Это был Яков.

– Приснилось что-нибудь страшное? – с улыбкой спросил Джугашвили.

– Почему вы спросили об этом? – удивился Булатов.

– Вы кричали во сне и грозили кому-то, – присаживаясь на край нар, сказал Яков.

После всего увиденного во сне, Булатов не сразу пришел в себя. Хотя он говорил с Яковом, его мысли его были прикованы к той ночи, когда его дивизия прорывалась по льду реки, как он остался один и как попал в плен.

– Приснилось… – наконец, ответил Дмитрий. – Снова видел во сне, как моя дивизия в лютую пургу прорывалась из окружения по льду реки, и как я оказался с группой прикрытия, как попал в плен.

– Да, мне знакомо такое состояние. Мне тоже часто снится последний бой, самый последний.

– Да, каждый из нас, наверное, не скоро забудет свой последний бой… – задумчиво произнес Булатов и, помолчав, спросил: – Тебя куда-нибудь вызывали?

– Да. В канцелярию.

– Кто вызывал?

– Гитлер.

– Сам?

– Удостоился такой «чести». Раньше приглашали к Гиммлеру, Геббельсу и всякой фашистской сволочи, а нынче сам фюрер решил поговорить с хевтлингом Джугашвили.

– Ну и что?

На них уже стали обращать внимание другие пленные, прислушиваться к их разговору.

– Пойдемте на воздух, там удобнее будет…

Вышли из барака, остановились у угла помещения и закурили.

– И о чем же он говорил с вами?

Яков снова улыбнулся. Потом потушил на лице улыбку и устремил взор туда, где была канцелярия лагеря, мысленно перенесся в кабинет коменданта, где несколько минут назад принимал его Гитлер.

Когда Яков вошел в дверь, Гитлер, заложив руки за спину, стоял у окна и смотрел на лагерь. Отсюда хорошо были видны виселица и высокая четырехгранная труба крематория, откуда валом валил густой черный дым и заволакивал небо над этой огромной фабрикой смерти.

Почувствовав, что на него смотрят, Гитлер обернулся от окна, бросил суровый взгляд на Джугашвили и что-то сказал резким, неприятным голосом.

– Садитесь, господин Сталин, – повторил по-русски переводчик. Это был щупленький молодой человек, с большим, как у кабы ртом и прямым носом.

– Моя фамилия – Джугашвили, – продолжая стоять, ответил Яков.

Когда перевели эти слова, Гитлер злыми глазами посмотрел на Якова, но не возразил. Он сел, положил руки на край стола и еще раз, но уже более миролюбиво предложил ему сесть.

– Спасибо, – вежливо ответил Яков и послушно опустился на стул. Ему было даже интересно, о чем еще будут говорить с ним. Кажется, все уже было обговорено и все-таки его не оставляли в покое.

– Сколько вам лет? – через переводчика спросил Гитлер.

– Тридцать четыре.

На яйце Гитлера появилась такая улыбка, которая должна была показать собеседнику, что, к сожалению, он, Гитлер, гораздо старше.

– Я удивляюсь вам. В ваши годы надо быть активным, надо наслаждаться жизнью, а вы… отрезаны от всего мира, от удовольствий, влачите полуголодную жизнь. Зачем это вам?

Яков поднял голову и долгим, удивленным взглядом, посмотрел на Гитлера. Тот, видимо понял, что означал этот выразительный взгляд.

– Я знаю, что вы коммунист и понимаю, что вами движет определенная идея. Я уважаю людей, которые готовы погибнуть за идею. Но какую? Если речь идет о защите своей земли – это одно. А если вы хотите сохранить в России коммунистический режим – это другое. Жизнь показала, что коммунистический режим не имеет под собой твердой почвы. И он не нужен русскому народу. Именно потому многие переходят на нашу сторону. Например, генерал-лейтенант Власов…

– Очень плохой пример, – возразил Яков. – Власов – предатель. Насколько я знаю, предателей презираете и вы, «национал-социалисты». И потом, таких как Власов, единицы. Если бы это было не так, ваши лагеря не были бы переполнены советскими людьми.

Гитлер слушал переводчика, и его брови сдвигались к переносице, все больше и больше выступали скулы на его лице. Видно было, что он вот-вот взорвется своим необузданным гневом, прикажет вывести его из кабинета и повесить. И все-таки Гитлер сдержался. Видно он еще надеялся на лучший исход этой встречи.

– Вы знаете не все. Из русских организовано много боевых частей и соединений. Сейчас, когда мы разговариваем с вами, они бьются с большевиками на Восточном фронте. Но оставим это. Вы хотите отстоять свою землю, свою Родину, Так?

– Да, так.

– И прекрасно. Нам не нужна ваша земля, ваша родина. Когда будет уничтожен большевизм на вашей земле, мы уйдем из России.

Яков Иосифович удивлялся Гитлеру. Или он своего собеседника считал полным идиотом, или не понимал, что логика его рассуждении была до глупости наивной. Всему миру было известно, что Гитлер и его партия уже давно ведут борьбу за расширение своих территорий, за мировое господство. А "коммунистический режим", «большевизм» и "угроза с Востока" – это только слова, только предлог для обоснования своих заветных целей.

– Сейчас в Германии и странах наших союзников широко развернуто русское освободительное движение. К нему примыкают все честные люди, по тем или иным причинам, оказавшиеся за пределами России. Почему бы вам не возглавить это патриотическое движение? Мы дадим вам все что необходимо – продовольствие, орудие, военную технику, свои войска, поможем одержать победу и взять в свои руки верховную власть в России…

– Ну и что вы ответили? – спросил Булатов, когда Яков закончил свой рассказ.

– Молчал. И этим дал понять, что верховная власть – это не так уж плохо. Пусть думают, что наконец-то они меня допекли. Что я заколебался… – ответил Яков и погрузился в свои мысли. Потом заговорил снова. – Я удивляюсь глупости этих людей. Или они напрочь лишены чести, совести и других меряют на свой поганый аршин, или делают это потому, что зашли в тупик и не знают, как выйти из него.

– Да, видно, плохи дела у фашистского фюрера, если он стал хвататься за эту соломинку, – согласился с ним Дмитрий.

Докурив свои самокрутки, они решили пройтись по лагерю. Сегодня, в связи с приездом Гитлера, весь день был свободен и они могли побыть вместе. В начале прогулки они еще продолжали начатый разговор, а когда он иссяк, Яков Иосифович тяжело вздохнул и снова углубился в свои мысли. Булатов пробовал опять втянуть его в разговор, но тот делал вид, что не слышит его. А может и в самом деле не слышал. Кто знает, где были сейчас его мысли. Может быть он в эту минуту играл со своей крохотной, большеглазой Гулей или перед ним возник образ его красавицы-жены, Юлии, которую он очень любил. А может он сейчас думал о том, что ему не суждено дожить до победы, вернуться на родину, увидеть родных и близких. Кто знает.

Занятый своими мыслями, Яков нахмурившись, шагал не разбирая дороги. Потом, не поднимая головы и не глядя на Булатова, произнес:

– Дмитрий Степанович… меня тут долго держать не будут. Думаю, что я по ошибке попал в ваш лагерь. Обычно меня запихивают в такую дару, чтобы я не мог общаться с другими. Уверен, что меня отправят в другой лагерь или переведут в режимную зону. Особенно после сегодняшней встречи с Гитлером. Так вот… Я хочу попросить вас… если вам удастся вырваться из плена и вы доберетесь до Москвы, то обязательно повидайте мою жену… Отца вы, конечно, не сможете увидеть, а жену… Я вам дам ее адрес. Её зовут Юля. Пойдите к ней и расскажите обо мне все, что знаете. Надо, чтобы она твердо знала: я буду держаться до конца. Чтобы со мной не делали. Я не потеряю веру в нашу победу, не стану предателем. Я хочу, чтобы она и отец знали это. Знали и верили мне. Тогда мне будет легче переносить все эти муки, а если придется – и умереть с достоинством. И еще я прошу поцелуйте мою дочурку. За меня поцелуйте. Её зовут Галочка. Правда, в семье мы её звали Гулей. И еще у меня есть сын – от другой женщины. Если сможете, повидайте и его. Я дам вам и его адрес…

– "Если удастся вырваться…" – с горечью повторил Булатов. – В этом все дело. Если удастся вырваться отсюда, то конечно выполню вашу просьбу. Но мало вероятного, чтобы это случилось. Впрочем…

– Какое в нашем положении может быть "впрочем?.."

– Ваша правда. Но сегодня я снова встретил одного человека. Это немецкий рабочий. По всему видно, что он как-то связан с немецким подпольем. Так вот. Этот человек перед войной был в рабочем военизированном отряде, который в Польше, вблизи Западного Бута, рыл окопы или делал вид, что роет. В ночь с 21 на 22 июня сорок первого года он перебежал к нам и сообщил, что утром гитлеровцы нападут на нас. Я присутствовал при этом допросе.

– Да, но как же он снова попал в Германию? Булатов рассказал, как это случилось.

– Так вот. У него есть друзья на железной дороге. Говорит, что они, если представится возможность, могут помочь одному из нас бежать. Я ему сказал о вас и просил сделать все, чтобы вырвать вас из лагеря. Он обещал подготовить почву для вашего побега.

В глазах Якова на какую-то короткую минуту засветилась радость, а потом этот свет погас так быстро, будто на него накинули черное покрывало.

– Нет, Дмитрии Степанович, я не могу принять от вас такую жертву, – решительно произнес Джугашвили.

– Какая жертва? – возразил Булатов. – Если один человек хочет помочь другому. Это называется жертвой?

Яков Иосифович потеплевшими, умными глазами посмотрел на Булатова снизу вверх и улыбнулся.

– Вы хотите не просто помочь, а ценою своей жизни спасти мою.

– Глупости. Может вслед за вами и я сумею вырваться отсюда.

– Из немецких лагерей редко кто вырывается. Гитлеровцы знают свое дело. Вы это дважды испытали на своем опыте. И потом не надо меня жалеть. Я – солдат и по-солдатски вместе со всеми буду нести свой крест.

– Я вас не жалею, я только хочу помочь. И если говорить откровенно, хочу сделать это не столько ради вас, сколько ради вашего отца.

Джугашвили удивленно посмотрел на Булатова. Он не понимал, куда клонит тот.

– Не удивляйтесь. Товарищу Сталину приходится очень трудно.

– Трудно не только ему. Трудно всему нашему народу.

– Конечно. Но товарищ Сталин стоит у руля нашего государств и ему… А тут еще вы в плену. Вы думаете, он не тревожится о вашей судьбе? О том живы вы или?..

– Каждый родитель тревожится о своих детях, – возразил Яков.

– Конечно. Но мы солдаты, а товарищ Сталин – наш Верховный Главнокомандующий. И наша обязанность сделать все, чтобы облегчить его положение. Сделать так, чтобы он больше ни о чем не тревожился, чтобы его мысли были направлены только на одно – разгром врага, изгнание его с нашей земли.

– Не знаю, может быть вы и правы. Но я все равно не приму от вас такой жертва. Не один я в плену и не один мой отец сокрушается обо мне. Десятки тысяч наших товарищей находятся в плену и у каждого из них есть отец и мать. Они тоже изболелись душой, тоже беспокоятся о их судьбе, тоже ждут их из плена…

XI

Среди ночи заключенных неожиданно подняли с нар, снова вывели на общелагерную площадь и опять, как это было утром, во время приезда Гитлера, построили четырехугольником вокруг виселицы. Никто не знал в чем дело. Одни говорили, что перед ними хочет выступить сам Адольф, другие доказывали, что тот уже давно уехал из лагеря и что ему теперь не до выступлений. Третьи утверждали, что утром, во время посещения лагеря высоким начальством, когда вся охрана была привлечена к этому мероприятию, из соседней зоны бежало два заключенных, но неудачно, их поймали невдалеке от железной дороги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Содержание разговора Верховного Главнокомандующего с первым секретарем Сталинградского обкома партии с некоторыми сокращениями дается по воспоминаниям А. С. Чуянова "На стремнине века". Издательство политической литературы. Москва.1976 г.