Лавина

Это пошли на прорыв головные батальоны. В ту же минуту слева и справа, словно испуганные кем-то голуби, высоко в ночное небо, взметнулись сотни ракет, осветили русло и берега реки холодным, бледно-кровавым светом. Вслед за этим сзади по всему внешнему обводу «кольца» хрипло и беспорядочно залаяли крупнокалиберные немецкие пулеметы.

Бойцы ускорили шаг. Не отставал от них и Булатов. До места прорыва оставалось уже каких-нибудь триста-четыреста метров, и тут с левого берега по колонне полоснул луч прожектора и из непроницаемого снежного вихря, словно из бурлящего океана, выхватил колонну советских бойцов. Вслед за этим в глубине немецкой обороны раздались орудийные выстрелы. С противным, все нарастающим визгом над головой проносились снаряды. Некоторые из них со страшным грохотом обрушивались на лед, разбрызгивали по сторонам осколки металла, куски льда и поднимали вверх целые водяные смерчи, которые тут же всей своей холодной, ледяной массой, с шумом обрушивались на людей.

Комдив в эти короткие минуты видел встревоженные лица бойцов, проходивших мимо него. Всё ниже пригибаясь к снежному покрову и ускоряя шаг, они то и дело оборачивались испуганными глазами смотрели в его сторону. В этих взглядах Дмитрий угадывал один и тот же вопрос: «Что делать, комдив? Как быть?.. Перебьют ведь. Всех до одного перебьют!!»

Вскоре Булатову донесли, что на флангах появилась немецкая пехота. Было ясно, что наседая с двух сторон, гитлеровцы пытались расколоть колонну на мелкие группы и уничтожить ее по частям.

– Ускорить движение! Огонь по противнику вести с ходу!! – распорядился Булатов.

Колонна двигалась словно в огненном мешке, с трех сторон наседали немцы на ощетинившиеся огнем подразделения советских войск. «Ничего, отобьемся… Теперь отобьемся!..» – думал Дмитрий. В это время невдалеке разорвался тяжелый снаряд. В то же мгновение на Булатова обрушился целый столб ледяной воды и сбросил его в полынью.

– Камарада полковник! Камарада!.. – не своим голосом закричал насмерть перепуганный Альфонсо.

– Здесь я… Что ты кричишь, как зарезанный?.. – ответил Булатов. Альфонсо подал ему руку, помог выбраться на лед.

Булатов попробовал переступить с ноги на ногу, но не смог. Страшно ломило в коленном суставе, видно при падении он сильно ушиб правую ногу.

– Фу ты, черт! И надо же такому случиться.

Булатов с помощью ординара медленно двигался вперед по глубокому снегу и чем дальше, тем больше чувствовал, как все его тело сковывалось льдом. Полы шинели, болтаясь в ногах, шуршали как листы железа.

А огонь все усиливался. Уже невозможно было определить, что делалось на флангах, спереди и сзади. Всюду шел бой.

– Надо торопиться, комарада полковник, а то отстанем, – с тревогой посматривая вперед, сказал Альфонсо.

– Ничего. Позади нас действует группа прикрытия.

– Группа? – удивленно спросил Альфонсо. – Какой группа? Вы посмотрите назад.

Оказывается, пока они с ординарцем возились возле этой злосчастной полыньи и медленно брели вперед, немцы почти вплотную подошли к ним сзади. «Но где же пулеметчики? Где вся группа прикрытия?..» – подумал Булатов и только тут увидел Старшинова. Он под прикрытием пулемета Проскурина отбежал метров на десять назад и, упав на снег, открыл огонь. После этого стал оттягиваться Проскурин со своим напарником. «Молодцы, ребята! Грамотно воюют», – невольно залюбовался ими Булатов. И тут он заметил, что Старшинов во время новой перебежки зашатался, выпустил из рук пулемет и лицом вниз упал на снег. «Где же его напарник?» – мысленно задал себе вопрос комдив. – «Надо остановить немцев. Обязательно остановить, а то они настигнут наших и может…»

– Альфонсо, к пулемету! – крикнул он ординарцу и сам, преодолевая боль в ноге, хромая, бросился туда, где лежал Старшинов. Подобрав пулемет, он короткими очередями стал стрелять по немцам.

За эти несколько минут, пока он вел огонь, Альфонсо снял со Старшинова вещевой мешок с запасными дисками и поднес его к пулемету. Теперь можно было стрелять, не опасаясь, что кончатся патроны.

Ведя огонь по немцам, Булатов то и дело оглядывался назад, и насколько это было возможно вслушивался в звуки удаляющегося боя. «Ну, значит, все. Проскочили наши», – с удовлетворением думал он о том, что его частям все же удалось вырваться из кольца окружения. «Теперь все будет в порядке».

– Карамада полковник, надо уходить! – прямо в ухо комдиву кричал Альфонсо.

– Нельзя! Если уйдем, гитлеровцы настигнут колонну и тогда все может сорваться!

В это время сквозь снежную пургу, словно привидение, вынырнул Проскурин. Ведя огонь по наседающим гитлеровцам, он на секунду обернулся и крикнул, стараясь пересилить завывание ветра:

– Альфонсо! Уводи комдива! Скорей!.. Нас обходят.

– Камарада полковник!..

– Гранаты есть у нас? – не отрываясь от пулемета, спросил Булатов.

– Есть.

– Бросай! Следи, чтобы нас не обошли сзади!!! – приказал комдив, продолжая стрелять.

Альфонсо выхватил из вещевого мешка гранаты и стал метать в гитлеровцев, пытавшихся зайти им в тыл. В это время слева, из снежного месива появились несколько гитлеровцев и сходу бросились на ординарца.

– Товарищ полковник!.. Това… – только и успел произнести Альфонсо. От сильного удара его голова закружилась, и он медленно стал оседать на снег.

Булатов обернулся и, увидев гитлеровцев, с пулеметом в руках вскочил на ноги. Полоснул по ним длинной, огненной очередью. Раз!.. Другой!.. И тут почувствовал, как сзади сразу несколько человек навалилось на него, пытаясь отобрать пулемет и сбить его с ног. Комдив резко развернул плечами и сбросил с себя немецких солдат. Но на него тут же набросились другие, стали заламывать ему руки.

– Проскурин, ко мне!.. – закричал Булатов, не ведая, что тот тоже врукопашную сошелся с врагами.

– Я здесь, товарищ полковник!.. Держитесь!.. Прокладывая путь к комдиву, кричал Проскурин. Стрелять было уже нельзя. Немцы и русские перемешались. В ход пошли ножевые штыки и приклады.

Отбиваясь от гитлеровцев, Булатов на какую-то долю секунды, как при вспышке молнии, увидел Проскурина. Тот сквозь разъяренную толпу гитлеровцев, словно через непроходимый бурелом, пробивался к нему.

"Ах, молодец парень!.. Какой же ты молодец!.. Славно воюешь, славно!..» – восхищался Булатов бойцом, но сам он уже заметно сдавал, не мог сопротивляться по-настоящему. В эту минуту он снова увидел Проскурина. В его руке был пулемет.

– Стреляй, Роман!.. По мне стреляй!.. – что было силы, крикнул комдив. – Стреляй, я тебе приказываю!!!

II

По ковровой дорожке длинного кремлевского коридора не спеша шагал невысокий человек в полувоенном защитном костюме. Седоусое, рябоватое лицо его было задумчивым и даже суровым. Это был Сталин. Дойдя до одной из дверей, он открыл ее и вошел в маленькую прихожую. Бросил мимолетный взгляд на вешалку и свою солдатскую шинель, которая сохранилась у него еще с гражданской войны, вошел в полуовальную столовую. Огляделся, приблизился к дивану. На нем в детстве спал его старший сын, Яков. Потом заглянул в одну комнату, другую, третью и никого не нашел в них. Младший сын был на службе, дочь жила на даче, а Яков…

Сталин возвратился в столовую, сел в кресло, которое стояло у большого изразцового камина, и долго сидел, задумчиво глядя на огонь. Потом поднялся на ноги и стал шагать по комнате. Порой он останавливался, делал из трубки глубокую затяжку. Затем, выдыхая и окутываясь густым, сероватым дымом, машинально делал шаг, второй, третий и… снова замедлял движение, снова углублялся в мысли, которые, как видно, не давали ему покоя, многоводной, бурливой рекой текли по извилистому руслу внутренних и международных событий, сталкивались между собой, а то вдруг, словно натолкнувшись на неприступную скалу, раздваивались, растекались в разные стороны, а через какое-то время снова сливались в одно русло.

На первый взгляд казалось, что у него не было оснований для тяжелых размышлений и недовольства. Новый, 1942 год для Красной Армии начался неплохо. Под Москвой была разгромлена самая сильная немецко-фашистская группировка, а ее остатки отброшены от советской столицы от стапятидесяти до трехсот километров. Поражение вражеских войск под Ростовом, Тихвином и высадка нашего десанта в Крыму укрепили стратегическое положение Советской Армии. К этому же времени удалось решить и главную задачу – завершить эвакуацию основных промышленных предприятий и рабочей силы из западных районов страны на восток. В Поволжье, Средней Азии, на Урале и в Сибири были созданы новые оборонные предприятия и отрасли промышленности. Армия стала получать больше оружия и боевой техники.

Эти победы имели огромное международное значение. Впервые во второй Мировой войне германская армия потерпела крупное поражение, советские войска вырвали из ее рук стратегическую инициативу, и она вынуждена была перейти к обороне. Вначале это обстоятельство привело Сталина к мысли, что к весне сорок второго года людские силы Германии иссякнут. Но когда Гитлер начал перебрасывать на советско-германский фронт новые пехотные, танковые и авиационные дивизии, он понял, что его прогнозы не оправдались. Действительность оказалась гораздо суровее его страстных желаний и надежд. Уже тогда, в начале марта, стало ясно, что с наступлением весны немецкие войска нанесут новый мощный удар по Красной Армии.

Надо было готовиться к отражению этого удара. После неоднократных обсуждений плана весенне-летней кампании, было решено одновременно с переходом к стратегической обороне подготовить и провести наступательные операции в районе Харькова, в Крыму и на северо-западе. Такой план действия, по его мнению, мог помочь Советскому Верховному Главнокомандованию удержать в своих руках стратегическую инициативу и сорвать новое наступление врага летом сорок второго года. Вместе с тем некоторые члены Ставки, в том числе и сам Сталин, понимали, что уязвимым местом этого плана являлось решение: одновременно обороняться и наступать. Но очень уж хотелось закрепить успехи зимней кампании, улучшить оперативное положение Красной Армии и поймать руку врага на замахе, не позволить ему первым нанести удар.

С февраля до конца апреля Крымский фронт с Керченского полуострова трижды пытался прорвать оборону противника и освободить от него весь Крым. Больше трех месяцев войска Крымского фронта при поддержке кораблей Черноморского флота вели жестокие бои с врагом. Сталин с часу на час ждал сообщений о прорыве позиций врага, о продвижении вперед советских войск, но дождался иного донесения. Ему доложили, что утром 8 мая немецко-фашистские войска нанесли мощный удар вдоль побережья Черного моря, прорвали оборону 44-й армии и продвинулись вперед до восьми километров.

В этот тревожный день Сталин не покидал своего кабинета. То и дело связывался с командованием Крымфронта, с Генеральным штабом, требовал от них принятия срочных мер по ликвидации вражеского прорыва и восстановления прежнего положения. К вечеру от представителя Ставки на Крымфронте Мехлиса поступила телеграмма: «Теперь не время жаловаться, но я должен доложить, чтобы Ставка знала командующего фронтом. 7 мая, то есть накануне наступления противника, Козлов созвал военный совет для обсуждения проекта будущей операции по овладению Кой-Асаном. Я порекомендовал отложить этот проект и немедленно дать указание армиям в связи с ожидаемым наступлением противника. В подписанном приказании комфронта в нескольких местах ориентировал, что наступление ожидается 10–15 мая, и предлагал проработать до 10 мая и изучить со всем начальством, командирами соединений и штабами план обороны армий. Это делалось тогда, когда вся обстановка истекшего дня показывала, что с утра противник будет наступать. По моему настоянию, ошибочная в сроках ориентировка была исправлена. Сопротивлялся также Козлов выдвижению дополнительных сил на участок 44-й армии».

Эта телеграмма разозлила Сталина. Он тут же вызвал Поскребышева и продиктовал ответ Мехлису: «Вы держитесь странной позиции постороннего наблюдателя, не отвечающего за дела Крымфронта. Эта позиция очень удобна, но она насквозь гнилая. На Крымском фронте Вы – не посторонний наблюдатель, а ответственный представитель Ставки, отвечающий за все успехи и неуспехи фронта, и обязаны исправлять на месте ошибки командования. Вы вместе с командованием отвечаете за то, что левый фланг фронта оказался из рук вон слабым. Если «вся обстановка показывала, что с утра противник будет наступать», а Вы не приняли всех мер к организации отпора, ограничившись пассивной критикой, то тем хуже для Вас. Значит, Вы еще не поняли, что Вы посланы на Крымфронт не в качестве Госконтроля, а как ответственный представитель Ставки.

Вы требуете, чтобы мы заменили Козлова кем-либо вроде Гинденбурга. Но Вы не можете не знать, что у нас нет в резерве Гинденбургов. Дела у Вас в Крыму несложные и Вы могли бы сами справиться с ними. Если бы Вы использовали штурмовую авиацию не на побочные дела, а против танков и живой силы противника, противник не прорвал бы фронта, и танки не прошли бы. Не нужно быть Гинденбургом, чтобы понять эту простую вещь, сидя два месяца на Крымфронте…»

Проходили дни за днями, а положение, несмотря на принимаемые срочные меры, не улучшалось. Через шесть дней после начала наступления гитлеровцы прорвались к окраинам Керчи. Советские войска вынуждены были отойти на Таманский полуостров. Потеря Керчи поставила в тяжелое положение защитников Севастополя.

В самый разгар боев в Крыму войска Юго-Западного направления перешли в наступление на Харьков. Они прорвали оборону противника и за три дня продвинулись вперед до пятидесяти километров. Но вскоре 1-я танковая армия Клейста со стороны Славянска, а 6-я полевая от Балаклеи нанесли мощные ударе в тыл наступающих Советских войск и замкнули кольцо окружения. Эти неудачи привели к резкоцу ухудшению обстановки на Юге.

Не лучше обстояло дело и на Северо-западе. Длительное время войска Ленинградского и Волховского фронтов пытались пробиться навстречу друг другу и прорвать блокаду города Ленина, но также, как и на Юге, потерпели неудачу.

2-я ударная армия, вклинившись в глубину обороны противника на 60–70 километров, захватила большой лесисто-болотистый район, но до Любани – места встречи с ленинградцами, не дошла. Не пробились к этому пункту и войска 54-й армии, наступавшие со стороны Ленинграда. 2-я ударная армия, завязнув в лесах и болотах, оказалась в тяжелом положении. Ставка приказала генералу Козину срочно отвести войска 2-й ударной армии назад и тем обезопасить ее положение. Но фронт не смог своевременно выполнить это распоряжение. В малую Вишеру срочно были командированы генералы Мерецков и Василевский. 1-й в качестве командующего вновь восстановленного Волховского фронта, 2-й – представителя Ставки. Общими усилиями удалось пробить узкую брешь в немецком кольце и вывести из окружения часть войск этой армии. Но, несмотря на принятые меры, многие бойцы и командиры погибли.

Чудовищную роль в этой трагедии сыграл генерал Власов. В то время, когда его армия истекала кровью, он бездействовал, думал о том, как бы спасти свою шкуру. И, наконец, дождался удобного момента. Бросив свои войска на произвол судьбы, Власов переметнулся к врагу. И совершил он это преступление именно в тот момент, когда стало ясно, что он обанкротился, как командующий.

Партизаны нашли дневник убитого немецкого солдата, который участвовал в операции «Власов». Он писал, что в то время, как 2-я ударная армия русских, истекая кровью, пыталась пробиться к своим, Власов сидел в одной из хат в деревне Пятница и спокойно ждал появления немецких солдат, а когда они вошли в горницу, он закричал: «не стреляйте, я – генерал Власов».

Этот случай поразил Сталина словно громом. Советский генерал и вдруг перешел в лагерь врага. Такого еще не было. «Как это могло случиться?» – спрашивал себя Сталин. Кто был повинен в том, что такой как Власов, находился в рядах Советских Вооруженных Сил и даже командовал корпусами и армиями? Как же случилось, что он, Сталин, не раскусил гнилую душу этого человека? Ведь получается так, что Власов был совсем не тем человеком, каким выставлял себя. Все, что он делал до этого, он делал ради карьеры. Его «примерные» действия под Перемышлем в начале войны, под Киевом и Москвой были направлены на то, чтобы отличиться, показать свои «профессиональные» способности и поскорее выдвинуться? И его членство в коммунистической партии было ни чем иным, как дорогой к высоким постам и славе? Его интересовали не успехи Красной Армии и Родины, а совсем другое. К победам своего народа он, как теперь видно, был равнодушен.

«Да, но как же я допустил до этого? – снова и снова спрашивал себя Сталин. – Присваивал ему генеральские звания, назначал на высокие должности и даже награждал орденами». Как же он, стоящий у штурвала армии и целого Государства, допустил до этого? Ведь народ считал его человеком прозорливым и справедливым. Но куда же девались его прозорливость и справедливость? Власова он всячески поддерживал, а некоторых других, может бить более способных, а главное честных, снимал с ответственных постов и даже отдавал под суд. Не в этом ли кроется его главная ошибка? Очень возможно, что те, которые были в свое время отстранены им от командования, сейчас вели бы себя гораздо честнее и успешнее руководили бы военными операциями.

Чем больше Сталин думал об этом, тем больше приходил к мысли, что не во всем он был прав, что делал до войны. Особенно в вопросах, связанных с кадрами высшего командного состава. Конечно, были объективные причины. Ему много раз докладывали «достоверные» материалы и разведанные, которые порочили некоторых советских полководцев и партийных работников. В этом потоке «неопровержимых» доказательств порой трудно было определить, где правда, а где ложь. Тем более, что правда в отдельных случаях все-таки имела место. Но ведь он крупный государственный деятель. И не один год стоял у руля правления. Он обязан был предвидеть, что враги, чтобы лишить Красную Армию талантливых полководцев, обезглавить ее, могли дезинформировать его, клеветать на его генералов, И он должен был разгадать их коварные замыслы и не поддаваться на провокации…

Наконец, Сталин остановился и посмотрел на часы. Был пятый час утра. Положив трубку на большую пепельницу, он направился в спальню. Проходя мимо карты боевых действий, которая висела на стене, он все же не утерпел, остановился и посмотрел на нее. За день он ни один раз обращался к ней, знал положение на фронтах чуть не наизусть. И все-таки решил перед сном еще раз взглянуть на нее. Обстановка не радовала. 4-я танковая группа Гота, стучалась уже в ворота Воронежа, 1-я танковая армия Клейста захватила Ростов и подходила к Батайску, 6-я полевая армия Паулюса вышла к западному берегу Дона и готовилась форсировать его, сделать последний рывок и ворваться в Сталинград. Советские войска с большим трудом сдерживали страшный натиск гитлеровских полчищ.

Постояв в задумчивости несколько минут у карты, он попросил помощника связать его с первым секретарем Сталинградского обкома. Когда там, в Сталинграде, сняли трубку, он сказал:

– Здравствуйте, товарищ Чуянов…[1]

Секретарь обкома не успел ответить на приветствие, а Сталин уже задавал один вопрос за другим:

– Как у вас идут дела? Как вы готовы встретить врага, который рвется к городу и попытается взять его сходу? Что предпринимает областной комитет партии?

Чуянов ответил не сразу.

– Что же вы молчите? – торопил его Верховный, хотя в иное время он никогда не проявлял такой торопливости. Старался дать возможность человеку собраться с мыслями.

– Обстановка, товарищ Сталин, в городе тревожная, – начал докладывать Алексей Семенович. – Но промышленность работает с огромным напряжением, выполняя заказы фронта. В городе относительно, спокойно…

Сталин насторожился.

– Значит, "относительно"?

– Относительно в том смысле, что, несмотря на налеты немецкой авиации на город, рабочие заводов стойко держатся на своих местах. Население чувствует себя уверенно. Правда, многие из тех, которые прибыли к нам с запада, постепенно уходят из города на восток страны.

– Ну, а как дела на фронте? – спросил Сталин.

– Командование из отходящих частей формирует соединения, укрепляет ими оборону города. Резервов, особенно танковых, недостаточно…

– Значит, в общем, дела идут спокойно? Все хорошо?.. – Сталин начинал сердиться. – У вас под носом утекают трусы, паникеры… Ведь убежал же от вас военный округ в Астрахань со всеми своими службами. А вы, секретарь обкома, член ЦК, меня успокаиваете. Вы решили успокоить Сталина и нарисовать все в розовых красках?

– Переезд командования и аппарата военного округа, товарищ Сталин, начался по распоряжению генерала Щаденко…

– Передайте командующему округом: я требую немедленно вернуться и заняться обороной Города. А вам поручаю нещадно бороться с дезорганизаторами и паникерами!

Положив трубку, Сталин еще раз бросил хмурый взгляд на большую излучину Волги, которую с запада красными зубчатыми дугами охватывали три оборонительных полосы. На них с севера, запада и юга были нацелены синие стрелы немецких танковых, моторизованных и пехотных дивизий.

Наконец, Сталин отвел свой взгляд от карты и прошел в спальню. Не было смысла без конца пялить глаза на эти стрелы. Все, что было сделать для укрепления обороны Сталинграда и отражения немецких атак, было сделано. Остальное зависело от генералов и офицеров, от их умения управлять войсками и стойкости солдат.

Раздевшись, Верховный лег в постель. Хотелось на короткое время отключиться от дел, забыть о войне и отдохнуть немного. Но забыть о войне было невозможно. Он еще долго лежал с открытыми глазами и думал о том, как дальше развернутся события на фронтах…

Наконец, веки Сталина отяжелели, начали закрываться, закрываться и… он задремал. А через какое-то время снова открыл глаза. Но видел уже не поле битвы и лавины фашистских танков, изрыгающих огонь, не тучи самолетов, сбрасывающих бомбы на позиции советских войск, а зеленую долину, расцвеченную полевыми ромашками и дикими розами. Эту благоухающую долину, словно кривым мечом рассекала буйная Кура. Затем перед его глазами, словно в калейдоскопе, стали мелькать какие-то отрывочные и не всегда понятные, порой смещенные во времени эпизоды.

Вот, словно из тумана, выплыла старая крепость, стоявшая на высоком холме. Потом показались маленькие причудливые сакли и домики, разбросанные по склонам этой высотки. За крепостью виднелись горы, изъеденные многочисленными пещерами. А еще дальше, на самом горизонте, завиднелись белоголовые, снежные вершины главного Кавказского хребта. Он узнал эту крепость и эти сакли. Перед ним был Гори. Небольшой городок, где он родился и вырос.

А вот он уже видит другую картину. По неширокой улочке, со стороны крепости по неровной, бугристой мостовой, сломя голову, несется белозубый мальчишка, в темной, строгой форме питомца духовного училища. Он бежит к домику с кирпичными углами и тесовой крышей. В нем его родители снимали комнату, которая служила им одновременно спальней, столовой и сапожной мастерской. Не останавливаясь, мальчик врывается в дверь и, сверкая зрачками больших глаз, задыхающимся, прерывистым голосом, кричит отцу, который сидел за сапожным верстаком и шил кому-то чувяки.

– Что же ты сидишь, отец? Их уже!.. Уже повели!

Отец поднимает голову и пытливо смотрит на встревоженного сына.

– Ты что, Иосиф? Кого повели? Куда?

– На казнь! – с досадой произнес мальчик, удивляясь тому, что отец не сразу понял его. – Ну, тех крестьян, которых царь приказал повесить!

– Как приказал? Как можно вешать невинных людей? – с возмущением произнес Виссарион Джугашвили, поспешно отложил в сторону работу и поднялся на ноги.

Иосиф знал, что эти слова вырвались у отца невольно. Ему было хорошо известно, что речь шла о тех двух молодых крестьянах, которое работали вместе с другими голодающими на строительстве шоссе Сухуми-Новороссийск и, не выдержав жестокой эксплуатации, бежали в горы, совершали нападения на помещиков и помогали бедным. Вот за что царский суд и приговорил этих «разбойников» к смертной казни.

Когда Иосиф с отцом – Виссарионом Джугашвили – прибежали на площадь, приговоренные уже стояли на табуретках под виселицами с петлями на жилистых шеях. Толстый священник, с массивным красным лицом, поднял крест к устам «разбойников». Те по очереди поцеловали распятие Христа.

Черноволосый, смуглолицый парень, который первым поцеловал крест, низко поклонился толпе, собравшейся вокруг помоста, и назло палачам, сам спрыгнул с табуретки, повис на натянувшейся пеньковой веревке. Тут же по его телу пробежала дрожь, и он стал извиваться, словно червь на крючке. Толпа замерла, а потом по ней прокатился глухой гневный ропот.

Иосиф не мог больше смотреть на это жуткое зрелище.

– Пойдем отсюда, отец… – потянул он за руку родителя.