Венский нуар: призраки прошлого

– «Ублюдок» – промелькнуло в голове.

Руки тряслись от желания разорвать его, показать, что значит играть с настоящим монстром. Инстинкт хищника рвался наружу – древний, голодный, требующий крови. Под кожей что-то шевелилось, готовясь вырваться.

Но где-то в глубине сознания мелькнула тревожная мысль: а что, если это именно то, чего он добивается? Что, если весь этот спектакль – лишь способ заставить меня потерять контроль, показать истинную сущность перед камерами?

– «Он провоцирует. Методично, как хирург скальпелем. Феликс, служанка, Артур… Каждое слово – удар по болевым точкам. Он хочет, чтобы я сорвалась. Чтобы все, кто наблюдает за нами, увидели, что я – не человек», – взгляд скользнул к зеркалу. – «Максимилиан. Франц. Штайнер. Все они увидят. И тогда Артур действительно станет не единственным, кто знает правду. Но… если я не сорвусь – те люди умрут. А я снова буду виновата в чьей-то смерти».

Воздух стал электрическим – предгрозовое напряжение, когда молния вот-вот ударит. Выбор между монстром и убийцей. Между разоблачением и ещё одной могилой на совести. Маркус загнал меня в угол, где любое решение ведёт к поражению.

✼✼✼

Неоновый свет мерцал над столом, превращая лицо Маркуса в маску из света и тени. Каждое слово падало в тишину, как капли кислоты на металл – медленно, но неумолимо разъедая защитную броню.

Он умело тянул время, направлял разговор в нужное ему русло, словно дирижер, управляющий оркестром, где каждый инструмент настроен на мою боль.

Я ощущала себя крысой в запутанном лабиринте – каждый его ответ вел из одного тупика в другой, расплывчатые фразы сплетались в запутанную паутину, где он паук, а все остальные – добыча. Но в каждой игре есть правила.

– «Стоп. Он не просто болтает», – мысль пронзила сознание, острая как лезвие скальпеля. – «Каждое слово выбрано специально. Как в шахматах. Каждый ход имеет смысл»

Я мысленно прокручивала наш разговор, анализируя каждую деталь, паузу. Он называл меня генералом. Не детективом, не по фамилии – именно генералом. Это ключ, который нарочно подбросил.

А потом был вопрос про Вену. Он прозвучал странно, но его интонация… Медленная. Значительная. Почти интимная – как врач, изучающий рану. Не «долго ли вы в городе», а именно «знакома ли с Веной». Слишком личное обращение для случайности.

– «Вена. Город? Или…» – пульс участился. – «Артерия. Кровеносный сосуд. Жизнь, текущая по венам».

Маркус, уловив обрывки мыслей, ехидно улыбнулся, словно намекая: «Вы на правильном пути». Ублюдок. Игра в ассоциации, где каждое слово – подсказка, а каждая подсказка – новая петля на шее.

Сердце заколотилось как бешеное. Если Вена – артерия, источник жизни, то что является ее противоположностью для такого чудовища, как я? Место, где жизнь не просто заканчивается, а где она была отнята в промышленных масштабах.

– «Генерал… воплощение ярости, мясник. Он намекает на то, кто я есть на самом деле?»

Агония. Страдания. Он не просто спрашивал – проверял, признаю ли свою сущность. Генералы не просто убивают. Мы создаем – бойни. Мы – те, кто превращает сотни жизней в статистику. А где смерть и страдания существуют неотделимо? Где каждый квадратный метр пропитан чужой болью?

– «Больница? Да, люди там умирают, но это… естественно, почти мирно. Морг? Там тишина, покой, никто не страдает – мертвые не чувствуют боли. А где лежат жертвы тех, кто убивает не ради выживания, а… наслаждения? Где находится финальная точка для тех, кого порвали на части такие, как… я?»

Адреналин острой иглой вонзился в сердце. Озарение ударило, как молния в темноте – ослепительное, болезненное, неизбежное.

– Они на кладбище?! – я широко открыла глаза, ошеломленная собственной догадкой. Голос сорвался, царапая слух.

Кладбище. Конечно! Не просто место смерти – место, где страдания эхом отзываются веками. Сотни, тысячи смертей лежат рядом, как слои геологических пород. Каждая могила – чья-то агония. И не только мертвых, но и тех, кто приходит скорбеть. Вдовы, родители, дети… бесконечная цепь горя, что тянется через поколения. Идеальное место для психопата, который питается чужими страданиями.

– Поразительно! – Маркус вновь иронично захлопал. Его голос звучал как смесь сарказма и болезненного восхищения. – У вас, несомненно, есть шанс спасти тех… несчастных.

Самоуверенность сочилась из каждой поры этого ничтожества, как гной из инфицированной раны. Я была права, но пазл оставался нерешенным – в Вене почти полсотни кладбищ: старые, новые, заброшенные. Осмотреть за короткий срок даже одно – почти непосильная задача.

Маркус играл на время. Пока я разгадывала его загадки – жертвы умирали. Весь этот разговор – просто уловка для отвлечения внимания. А значит, пора сорвать маски и показать, что происходит, когда загоняют в угол настоящего хищника.

– Забавно, – я ехидно посмотрела ему в глаза. – Так наивно убежден в собственной… неприкосновенности, – привстав, оперлась руками на стол – движение кошки, готовящейся к прыжку. Его зрачки слегка расширились от предчувствия опасности. Инстинкт выживания, заложенный в каждом смертном, наконец дал о себе знать. – Считаешь, ты… лучше? – произнесла шепотом, наслаждаясь тем, как он непроизвольно подался назад. Спинка стула скрипнула под его весом. – Думал, придешь в департамент, разыграешь дешевый спектакль, и слава… твоя? – усмехнулась, и в этой улыбке не было ничего человеческого. – Да по сравнению с настоящим маньяком, не говоря обо мне, ты полное ничтожество!

Уловка сработала превосходно. Поддавшись на провокацию, он резко изменился в лице – ухмылка растворилась, как сахар в кислоте. Взгляд переполнился гневом и раненым самолюбием.

– Как вы смеете?! – импульсивно вскочил на ноги, стул с грохотом опрокинулся. Глаза сузились, вены на висках пульсировали бешеным ритмом. – Я могу, – дрожащим пальцем указал на стекло, – за секунду разрушить вашу жизнь!

– Правда? – я наигранно удивилась, медленно поднимаясь во весь рост. Пустая угроза загнанного в угол щенка. – Давай проверим.

Время словно замедлилось – как кадры съемки. Я вышла из-за стола. Два шага, может три. Молниеносно оказалась рядом. Его глаза расширились, рот приоткрылся в безмолвном крике, но было поздно.

Пальцы впились в ворот его куртки, дешевая синтетика простонала под натиском. В нос ударил запах страха – кислый, острый, знакомый. Его тело напряглось. Потащила к дальней стене, наслаждаясь тем, как он беспомощно сопротивляется.

Удар спиной о бетон. Глухой звук, от которого внутри загорелся садистский огонь удовольствия. Его дыхание сбилось, превратилось в рваные хрипы.

– Итак, – рывком прижала к стене, сдавила шею, чувствуя под ладонью бешеный пульс, – все еще уверен, что находишься в… безопасности?

Кожа под пальцами была горячей, влажной от пота. Маркус думал, что все просчитал. Смешно. Беззащитный щенок перед волком. Задыхаясь, тщетно пытался освободиться – хрупкие смертные руки царапали мои запястья, оставляя красные полосы. Ногти впивались в кожу, но боли не чувствовала. Только сладкое удовлетворение от контроля над чужой жизнью.

Его сердце отчаянно билось, как птица в клетке. Губы приобрели нездоровый синеватый оттенок.

– «Оборви его никчемную жизнь» – шептал внутренний демон. – «Такие не заслуживают жизни! Он – отброс, паразит!»

В крови бурлил адреналин – наркотик, от которого невозможно отказаться. Я чувствовала, как ногти впиваются в плоть, как под кожей рвутся капилляры. Он хрипел, дергался, словно рыба, выброшенная на берег. Хотелось заставить его кричать, умолять о пощаде, признать мое превосходство.

Но вдруг – тяжелые шаги за дверью, лязг оружия, щелчки предохранителей – спецназ ворвался в комнату, автоматы мгновенно нацелились на меня. Красные точки лазерных прицелов заплясали по спине.

– Шаг, – бросила ледяной взгляд через плечо, не ослабляя хватку. – И он покойник.

Капитан дернулся вперед, палец на спусковом крючке. Но Аларик резко поднял руку:

– Стой! Она получает информацию! – голос прозвучал как приказ. – Никто не стреляет без моей команды!

Спецназовцы растерялись – стрелять федерального детектива? Кто-то неуверенно сглотнул, кто-то переступил с ноги на ногу. Оружие оставалось направленным на меня, но пальцы дрожали.

– Последний раз спрашиваю, – я воспользовалась их замешательством, посмотрела на Маркуса. – Где похищенные? И никаких загадок! – голос упал до шепота. – Они не успеют тебя спасти.

– Цен…тра…льное… кладб…ище… – прохрипел он, теряя сознание. Глаза начали закатываться.

– Кладбище большое. Где именно? – я чувствовала, как жизнь уходит из него, и немного ослабила хватку. Достаточно, чтобы он мог дышать, но не настолько, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Молчание. Только хрипы и звук собственного сердцебиения.

– Где?! – теряя терпение, оскалилась, позволив инстинкту почти взять вверх.

– Восьмой сектор! – он зажмурился, голос сорвался на крик. – Поверьте, я ничего больше не знаю! Я простой посланник!

Ужас – настоящий, первобытный, чистый – знакомый как собственное дыхание. Лучшее подтверждение правды.

Я отпустила его. Маркус тяжело рухнул на пол, словно мешок с костями, схватился за горло обеими руками. Напряженную тишину пронзил лихорадочный кашель. Тело дрожало, как в лихорадке.

Прекрасно. Урок был усвоен. Осталось разобраться с другой… проблемой.

– Все в порядке, – я медленно повернулась к полицейским, поднимая руки в миротворческом жесте. Дыхание постепенно выравнивалось, пульс замедлялся. – Опустите оружие. Я не буду устраивать… беспорядок.

– Беспорядок…?! – Аларик был вне себя от злости. Голос звучал как раскат грома. – Розенкрофт, какого черта? Ты что себе позволяешь?! Да я тебя уволю! Прямо сейчас!

Стоящие позади него Штайнер и Максимилиан обменялись взглядами – смесь растерянности и привычного раздражения. Кто-то сглотнул, кто-то поправил автомат на плече. Казалось, даже спецназовцы были в шоке от «представления».

И только Вальтер стоял невозмутимо – статуя из мрамора. Почти. За годы службы он привык к моим импульсивным выходкам. Не смирился. Нет. Но понимал: меня не изменить. Только пристрелить. Хладнокровно. Самолично.

– Простите, шеф, потом поговорим, – сделала шаг к выходу. – Сейчас нужно…

– Стой! – Аларик шагнул вперед, лицо побагровело от ярости. – Никуда ты не…

– Шеф, заложники умирают! – крикнул Максимилиан, протягивая планшет. – Посмотрите на экран! Они истекают кровью!

На мониторе фигуры почти не шевелились. Один из связанных – тот, что был похож на Феликса – безжизненно свесил голову. Аларик сжал зубы до скрежета. Взгляд метнулся от меня к экрану, и обратно. Кулаки сжались.

– Пропустите её! – гневно махнул рукой спецназовцам. – Но это ещё не конец, Розенкрофт! Мы с тобой серьёзно поговорим!

Я кивнула, чувствуя, как в груди разливается холодное облегчение. Прошла мимо опущенных стволов. У самой двери обернулась – Маркус все еще сидел на полу, массируя горло. Поднял голову, и в его глазах не было ни страха, ни ярости. Только… удовлетворение? Словно все произошло именно так, как планировал.

А потом он – улыбнулся. Тихо. Почти нежно. И в этой улыбке было что-то такое, что заставило застыть.

– «Он хотел этого. С самого начала. Каждая провокация. Каждая загадка», – мысль пронзила сознание ледяным кинжалом. – «Что, если весь этот допрос был не о заложниках? Что, если он пришёл сюда ради меня? Чтобы разоблачить? Проверить? Или…»

– До свидания, генерал, – прошептал он, и в его голосе слышался звук, который не слышала веками. Звук, который заставил все внутри сжаться от узнавания.

Я знала этот голос. Знала, но не могла вспомнить откуда. Нет – могла. Просто не хотела. Потому что если это правда, то не просто проиграла один раунд – проиграла всю игру, даже не начав играть. И это пугало больше, чем любая физическая угроза.

✼✼✼

Ветер свистел между надгробиями – голос мертвых, что не может найти покоя. Опавшие листья кружились в воздухе, как сожженные молитвы, шепчась под ногами с сухим треском старых костей.

Запах земли здесь был другим – не просто влажная почва, а что-то более глубокое. Тысячи разложившихся тел, впитавшихся в землю, создавали едва уловимый привкус в воздухе. Для смертных – незаметный. Для меня – как карта памяти, расписанная в слоях. Каждый вдох напоминал о том, сколько жизней закончилось здесь.

Где-то вдали каркнула ворона – крик, острый как лезвие, эхом разнесся по пустынным аллеям.

Центральное кладбище Вены. Крупнейшее в Европе, протянувшееся на бесконечные гектары – город мертвых, где каждый камень хранит чью-то историю. Но в тот момент оно казалось не мемориалом славы, где нашли свой приют Бетховен19 и ван дер Нюлль,20 а театром для финального акта мрачной трагедии. Декорации были готовы, актеры заняли свои места – оставалось только поднять занавес.

– «Как иронично» – подумала я, вдыхая воздух, пропитанный запахом влажной земли и чего-то еще – металлическим привкусом страха, что висел над могилами, как туман. – «Генерал среди своих трофеев. Сколько их здесь лежит – тех, кого я отправила в последний путь?»

Восьмой сектор – самый дальний уголок этого некрополя, поросший густыми деревьями – словно место, куда ссылают тех, кого хотят навсегда забыть.

Старинные захоронения покрывали трещины, как морщины на лице времени. Величественные мавзолеи с осыпающейся лепниной поросли мхом – зеленые саркофаги, где когда-то жили надежды и мечты. Тени от памятников ложились на землю причудливыми узорами, создавая впечатление, что сама смерть расставила здесь свои силки.

Каждый шаг отдавался эхом от мраморных плит. Звук собственного дыхания казался кощунственно громким в этой тишине. Сердце билось неровно – то ли от напряжения, или от того, что находиться здесь значило встретиться лицом к лицу с собственным прошлым.

– Черт возьми! – Артур ударил кулаком по дереву, кора осыпалась мелкой крошкой. – Мы будем искать их целую вечность! – голос дрожал от ярости и бессилия. Резко выдохну, плечи опустились под тяжестью отчаяния. – Это безнадежно… мы просто теряем время, пока они там…

Не договорил. Не нужно было. Все понимали, что происходит с заложниками каждую секунду промедления.

– Артур, успокойся, – я положила руку на его плечо, чувствуя, как мышцы напряжены. Под кожей пульсировала горячая кровь – адреналин превращал его в живую струну. – Направь кинологов. Собаки справятся быстрее нас.

Он кивнул, но в глазах читалось сомнение – темные круги под ними говорили о бессонных ночах и слишком большом количестве кофе. Рука дрожала, когда он поднес рацию ко рту.

Полицейские ищейки обладают поразительным нюхом способном уловить каплю крови в океане воспоминаний. Но даже они казались потерянными в этом лабиринте смерти – нервно рыскали между могилами, иногда останавливались у старых надгробий, будто чуя что-то тревожное, но тут же теряли след. Их скуление смешивалось с шорохом листьев.

Вместе с ними теряли надежду и полицейские. Они обыскивали метр за метром, но усталость и отчаяние читались в каждом движении – тяжелая поступь, опущенные плечи, взгляды, что все чаще обращались к небу, как в молитве.

Некоторые поглядывали на памятники, и в их взглядах мелькало суеверное беспокойство – каменные крылья ангелов казались слишком реальными в сгущающихся сумерках. Фонарики дрожали в руках, отбрасывая нервные тени на лица.

Время стремительно уходило. Минуты мучительно растягивались, как агония перед ожиданием казни. В висках все сильнее стучало:

– «Вы не успеете…» – набат, разрывающий перепонки громче любого крика. Каждая секунда была ножом, что медленно входил в плоть. – «Где вы?» – я сжала кулаки до боли, ногти впились в ладони. – «Покажитесь. Дайте хоть намек. Что угодно…».

И вдруг – словно ответ на отчаянную молитву…

– Детектив Розенкрофт, – прозвучал по рации прерывистый голос патрульного, он дрожал, как у человека, который увидел что-то, во что сам не верит. – Ко мне подошел человек. Я не уверен, но… – пауза смешалась с треском помех, – кажется, он может помочь отыскать похищенных.

– Поняла, Михель, – я махнула Артуру, указав направление к патрульному. Адреналин ударил в кровь. Сердце заколотилось бешено – наконец-то зацепка, надежда. – Сейчас буду.

Мы побежали, не теряя ни секунды. Воздух резал легкие холодными лезвиями, но боль была желанной – значит, еще живы, еще можем бороться.

Мужчина, стоявший напротив Михеля, был живым воплощением городского дна – призрак нашего времени. Волосы и борода спутались в грязные пряди, одежда в пятнах и заплатках рассказывала историю выживания на улицах. Кожа серая, словно впитала в себя пыль города. Пульс – учащённый, неровный. Дыхание – поверхностное, прерывистое.

И только глаза – единственное живое в этом разрушенном лице – горели тревожным огнем.

В двух шагах за его спиной стояла старая металлическая тележка, набитая мусором и странными находками – ржавыми банками, проволокой, стеклом, что блестело в тусклом свете как осколки разбитой жизни. Весь его мир помещался в этой тележке – скитальца XXI века.

– Михель, – я перевела дыхание, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках болезненными волнами. – Что именно он тебе рассказал?

– Детектив, он… – патрульный неуверенно посмотрел на бродягу, в голосе слышалось замешательство. – Он пытался что-то объяснить жестами, но я почти ничего не понял. Похоже, он немой.

Я повернулась к мужчине, стараясь не показать нетерпения. Он напрягся, словно ожидая удара – знакомая реакция для тех, кто видел слишком много людского зла. В глазах мелькнул страх – не физический, а более глубокий – быть непонятым в момент, когда каждое слово может спасти жизни.

– Добрый вечер. Старший детектив Розенкрофт, – представилась, стараясь говорить четко и спокойно. – Офицер сказал, что вы можете помочь нам найти похищенных людей. Это так?

Он кратко кивнул, но глаза бегали по сторонам, словно боялся, что тени между памятниками могут его услышать. Руки дрожали – мелкая судорога холода.

– Хорошо, – Артур на радостях достал блокнот, пальцы дрожали от возбуждения. – Тогда скорее расскажите, что знаете. Время уходит…

Бродяга опустил голову, молча посмотрел на свои руки – грязные, покрытые ссадинами, рассказывающие историю тяжелой жизни. На лице отразились разочарование и неуверенность – боль человека, который хочет помочь, но не может.

– Михель прав, – предположила я, наблюдая за его мимикой. – Вы не можете говорить?

Кивок. Глаза вспыхнули благодарностью – кто-то понял без слов, без объяснений. В них читалось облегчение человека, которого наконец услышали.

– Не беспокойтесь, – я подняла обе ладони перед собой, мягко покачав ими из стороны в сторону, затем сложила пальцы в жест «ОК» и покачала головой. – Это не проблема. Мы найдем способ понять друг друга.

Увидев знакомые движения, он мгновенно оживился – плечи расправились, взгляд стал более осмысленным. Появилась надежда – он не одинок в этом мире тишины. Начал активно жестикулировать, движения стали четкими.

Он ткнул на свою грудь указательным пальцем, затем вытянул руку в направлении южной части кладбища – словно обнимая пространство. Потом сложил обе ладони под правой щекой, слегка наклонив голову – универсальный жест сна. Он живет здесь, среди мертвых.

– «Бездомный, который сделал кладбище своим домом. Как символично… Живой среди мертвых. Или мертвый среди живых?»

Его движения стали более напряженными, в них появилась срочность. Он сложил пальцы кольцом возле правого глаза, имитируя подзорную трубу, после чего указал на восток, затем поднял обе руки, показывая восходящее солнце. Жест стал резче: вытянул указательный палец, словно показывая на конкретного человека, а затем его лицо исказилось в гримасе – что-то подозрительное, что-то… неправильное. Брови сошлись, губы сжались.

– Он видел подозрительного человека рано утром, – перевела я Артуру, наблюдая, как бродяга энергично кивает. – Что-то в этом человеке было не так.

Дальше жесты стали тревожнее, в них появилась паника прошедшего дня. Он указал в направлении старых склепов, затем поднял указательный палец – один человек. Но тут же покачал головой и показал растопыренную ладонь, пальцы дрожали.

– Он был не один? – уточнила я, чувствуя, как холод пробирается под кожу.

Бродяга кивнул. Руки задвигались быстрее, жесты стали хаотичными от волнения: поднял несколько пальцев – показал группу людей, потом провел ладонью по лицу сверху вниз, покачал головой с выражением отвращения. После этого сжал кулаки, сделал резкие толкающие движения вперед, лицо исказилось угрожающей гримасой – воспоминание о насилии.

Артур побледнел, сглотнул сухо. Михель нервно поправил ремень – инстинктивный жест перед опасностью.

Следующий жест заставил кровь застыть в жилах. Он указал на ближайший склеп, соединил ладони перед собой и резко сдвинул их, имитируя закрывающуюся дверь – звук смерти. Потом поднял руки к лицу, проводя указательными пальцами по щекам сверху вниз – слезы, отчаяние, последняя надежда.

Артур нервно переминался с ноги на ногу.

– «Быстрее. Быстрее. Каждая секунда…» – я чувствовала, как нетерпение сжимает горло – хотелось схватить бродягу за плечи, вытряхнуть из него информацию. Но насилие над беззащитным человеком не даст ответов. Только терпение.

– Их насильно заперли в склепе? – спросила, стараясь сохранить спокойствие в голосе. Руки сжались в кулаки – единственный способ удержать контроль.

Кивок. Затем самый страшный жест – он приложил ладонь к правому уху, наклонил голову, лицо исказилось от боли воспоминаний. Потом открыл рот, беззвучно имитируя крики – безмолвный ужас, что громче любого звука. Снова провел пальцами по щекам – слезы, что не высохнут никогда.

Артур и Михель побледнели. Даже они все поняли без слов – язык страдания универсален.

– Где именно этот склеп? – голос прозвучал тише, чем планировала. Горло сжалось, словно невидимая рука давила на трахею.

Бродяга вытянул руку, указывая в глубину восьмого сектора – туда, где тени гуще, а мертвые спят беспокойным сном. Затем прошелся пальцами по воздуху, словно считая ряды могил в своей памяти. Один, два, три… и остановился, сжав ладонь в кулак – там, в самом сердце города мертвых, где даже ангелы отворачивают лица.

– «Наконец-то» – сердце заколотилось бешено – не только от предвкушения спасения, но и от страха. – «Что мы найдём там? Шесть живых людей? Или шесть… трупов, остывающих в каменном гробу?» – образ светловолосого юноши, похожего на Феликса, всплыл перед глазами. – «Не снова. Только не снова…»

Время снова начало течь с прежней скоростью – каждая секунда как удар молота. Заложники ждали. Если еще могли ждать.

✼✼✼

Воздух был густым, мертвым – каждый вдох отдавался в груди тяжестью расплавленного свинца. Склеп походил на преддверие ада, где души ждут последнего суда, а камень впитал в себя столетия отчаяния.

Запах плесени смешивался с металлическим привкусом крови – коктейль смерти, что пропитал каждую трещину в стенах.

Один из полицейских спустился вниз, щелкнул фонариком – луч света дрогнул в его руке, словно боялся осветить то, что скрывалось во тьме. Каменные стены, покрытые влагой, плакали холодными слезами. Капли медленно стекали вниз, отсчитывая время, которого уже не было.

Увиденное ударило как кувалда по затылку: бледные силуэты в полумраке. Шесть человек. Молодые – жизнь, не успевшая расцвести, увядала на глазах. Тела изуродованы глубокими порезами, кровь запеклась черными корками на холодном камне – не просто жестокость – это ритуал страдания, растянутый во времени, словно кто-то наслаждался каждой секундой агонии.

– Эй! – окликнул Артур, его голос эхом отразился от сводов, как приговор. Звук расплылся в пустоте, превратившись в стон. – Этой девушке совсем плохо! – он присел рядом, руки едва заметно тряслись, развязал веревку. – Она вот-вот потеряет сознание!

Я сделала шаг ближе. Каблуки гулко стучали по камню – отсчет времени до неизбежного. Взгляд скользнул по хрупким плечам. Девушка лежала как сломанная кукла – губы цвета зимнего неба, кожа почти восковая. Дыхание прерывалось долгими паузами, каждая длиннее предыдущей. Она умирала. Прямо сейчас. На моих глазах.

– Я вызывал скорую, – окликнул Максимилиан, держа телефон у уха.

Запах смерти становился сильнее – сладковатый, приторный, знакомый. Слишком знакомый. Я вдыхала его веками, но сейчас он вызывал только отвращение.

– Слишком много крови, – слова вырвались сдавленно, горло сжималось от напряжения. – Скорая не успеет. Она умрет раньше.