Встречные курсы

– Дэвид. – Она пожала его руку. – Спасибо, что встретил.

– Как перелёт? Ужасно, да? Эти челноки – пыточные камеры с двигателями. – Он уже вёл её по коридору, не дожидаясь ответа. – Я помню свой первый рейс сюда – три дня в позе эмбриона, и потом неделю не мог разогнуться. Но привыкаешь. Ко всему привыкаешь.

Станция «Янус» изнутри выглядела так, как Анна и ожидала: функциональная, утилитарная, лишённая украшений. Серые стены, трубы под потолком, маркировка на каждом углу. Люди в форменных комбинезонах – учёные, техники, администраторы – проходили мимо, кивая Дэвиду, бросая на неё любопытные взгляды.

– Разместишься в жилом модуле, – говорил Дэвид. – Каюта небольшая, но приватная. Душ, туалет, стол для работы. Всё необходимое.

– Я хочу увидеть данные.

Дэвид остановился так резко, что она едва не врезалась ему в спину.

– Сейчас? Ты только прилетела. Тебе нужен отдых, акклиматизация…

– Данные, – повторила она. – Ты привёз меня за шестьсот миллионов километров. Не думаю, что для того, чтобы я отдыхала.

Он смотрел на неё – изучающе, оценивающе. Потом рассмеялся.

– Ты не изменилась. Совсем не изменилась. – Он развернулся и зашагал в другом направлении. – Ладно. Данные так данные. Но потом – обед. И сон. Хотя бы четыре часа.

– Посмотрим.

Операционный центр занимал целый модуль – огромное помещение с куполообразным потолком, заставленное терминалами и голографическими проекторами. В центре висело трёхмерное изображение: Юпитер, его луны, орбитальные траектории, и – отдельно, увеличенная в сотни раз – точка. Объект.

Анна остановилась у входа.

– Это он?

– Это он. – Дэвид подошёл к проекции. – UNCAT-2147-0314-001. Мы называем его «Аномалия». Хотя, между нами, это слово уже кажется слишком мягким.

Она подошла ближе. Объект в проекции медленно вращался, показывая все грани – если это вообще можно было назвать гранями. Форма не поддавалась описанию: не сфера, не куб, не что-то знакомое. Что-то иное.

– Он выглядит… – Анна поискала слово, – …неудобным.

– Неудобным?

– Для восприятия. Глаз не может за него зацепиться. Нет привычных точек отсчёта.

Дэвид кивнул.

– Многие жалуются. Некоторые говорят, что у них кружится голова, когда смотрят слишком долго. Наш штатный психолог списывает это на когнитивный диссонанс – мозг не может классифицировать форму и начинает сбоить.

– А ты что думаешь?

– Я думаю, что он не предназначен для наших глаз. – Дэвид обошёл проекцию кругом. – Он не эволюционировал в нашей среде. Не создан существами, которые видят мир так же, как мы. Его эстетика – если это вообще эстетика – основана на других принципах.

– Каких?

– Вот это, – он улыбнулся, – мы и надеемся, что ты поможешь выяснить.

Лиам Чен оказался не таким, каким Анна его представляла.

По описаниям Дэвида, она ожидала увидеть типичного астрофизика – рассеянного, погружённого в формулы, с трудом формулирующего мысли для неспециалистов. Вместо этого перед ней стоял собранный человек среднего роста, с внимательными глазами и манерой говорить так, словно каждое слово тщательно взвешивалось.

– Доктор Рен. – Он пожал ей руку. – Рад, что вы согласились.

– Доктор Чен. Расскажите мне об объекте.

Они сидели в небольшой переговорной – Анна, Чен, Дэвид и ещё одна женщина, которую представили как Фатиму Аль-Рашид, специалиста по анализу данных. На стене висел экран, показывающий ту же проекцию Аномалии.

– Основные факты вы, вероятно, знаете из брифинга, – начал Чен. – Объект обнаружен двенадцать дней назад. Размер – примерно четыре метра в поперечнике. Состав – неопределим. Масса – не поддаётся стандартным измерениям.

– Не поддаётся?

– Гравиметрические датчики дают противоречивые показания. Иногда объект ведёт себя так, словно весит несколько тонн. Иногда – словно не весит ничего. Иногда… – Чен замолчал.

– Иногда – что?

– Иногда показания отрицательные. Словно объект отталкивает, а не притягивает.

Анна откинулась на спинку кресла. Отрицательная масса. Антигравитация. Понятия из учебников теоретической физики, которые никогда не наблюдались в реальности.

– Но главная аномалия – не это, – продолжил Чен. – Главное – энтропия.

– Дэвид упоминал.

– Энтропия объекта убывает. – Чен вывел на экран график – нисходящую линию, плавную и устойчивую. – Уже двенадцать дней. Стабильный градиент, без замедления. Это… – он поискал слово.

– Невозможно, – подсказала Фатима.

– Я предпочитаю слово «необъяснимо», – поправил Чен. – «Невозможно» предполагает, что мы точно знаем все законы физики. Очевидно, это не так.

Анна смотрела на график. Линия шла вниз – слева направо, от высокой точки к низкой. Обратное направление времени. Или обратное направление чего-то, что они привыкли считать связанным со временем.

– Какие гипотезы?

– Несколько. – Чен переключил экран. – Первая: сбой измерений. Мы проверили всё, что можно проверить. Сбоя нет. Вторая: неизвестный физический процесс, который мы не можем объяснить в рамках существующей теории. Возможно, но маловероятно – наша теория достаточно полна, чтобы описать большинство макроскопических явлений. Третья…

Он помедлил. Дэвид и Фатима переглянулись.

– Третья?

– Третья: объект существует в иных граничных условиях, чем остальная вселенная. Его термодинамическая стрела времени направлена… – Чен снова сделал паузу, – …в противоположную сторону.

Анна почувствовала, как что-то сжимается внутри. Не страх – что-то другое. Предчувствие понимания, которое ещё не оформилось в мысль.

– Вы хотите сказать, что для этого объекта время течёт назад?

– Я хочу сказать, что с его точки зрения наше будущее – его прошлое. И наоборот. – Чен посмотрел на неё. – Это одна из гипотез. Не доказанная. Возможно, ошибочная. Но она объясняет данные.

Фатима подалась вперёд.

– И вот тут начинается самое интересное. То, ради чего вас позвали.

– Паттерны?

– Паттерны. – Она вывела на экран новое изображение – хаотичное месиво линий и точек. – Это запись… скажем так, поверхности объекта. То, как она выглядит сейчас. Видите?

Анна видела. Хаос. Случайное нагромождение форм, лишённое структуры и смысла.

– А теперь, – Фатима нажала кнопку, – смотрите.

Изображение на экране начало меняться. Точки двигались, линии перестраивались – не хаотично, а… закономерно. Как если бы кто-то собирал рассыпанный пазл, возвращая каждую деталь на место.

– Это обратная перемотка, – пояснила Фатима. – Мы взяли записи изменений поверхности за последнюю неделю и воспроизвели их в обратном порядке. С нашей точки зрения – распад превращается в сборку.

Анна смотрела, не отрываясь. На экране хаос превращался в порядок. Случайные линии складывались в узоры. Узоры – в структуры. Структуры – в…

– Остановите.

Фатима остановила запись. На экране застыло изображение – не хаотичное, не случайное. Организованное. Симметричные формы, повторяющиеся элементы, ритмические паттерны.

– Вы это видите? – спросила Анна.

– Видим, – ответил Чен. – Но не понимаем.

– Это не случайность.

– Мы знаем.

– Это структура. Сложная, многоуровневая структура. Такие структуры не возникают естественным путём.

– Мы знаем, – повторил Чен.

Анна встала. Подошла к экрану. Пальцами обвела один из повторяющихся узоров – симметричный, элегантный, почти… красивый.

– Вы понимаете, что это значит?

– Мы надеемся, что вы объясните.

Она обернулась.

– Это не просто объект. Это артефакт. Что-то созданное. Что-то несущее информацию. – Она снова посмотрела на экран. – Это сообщение.

Тишина.

Потом Дэвид рассмеялся – нервно, облегчённо.

– Вот. Вот почему мы тебя позвали.

Анна не выходила из лаборатории три дня.

Дэвид приносил еду – она ела автоматически, не замечая вкуса. Фатима приносила новые данные – Анна поглощала их с жадностью, как пересохшая земля поглощает воду. Чен заходил иногда, задавал вопросы, слушал её рассуждения вслух. Он был хорошим слушателем – молчаливым, внимательным, не перебивающим.

Она работала с записями.

Тысячи часов наблюдений, сжатых до минут. Поверхность объекта в прямом времени – распадающаяся, хаотизирующаяся, теряющая структуру. Та же поверхность в обратном времени – собирающаяся, упорядочивающаяся, обретающая форму.

Два взгляда на одну реальность. Два способа видеть одно и то же.

Анна перематывала записи снова и снова. Запоминала узоры. Искала повторения. Строила карты корреляций.

Паттерны.

Она видела их всю жизнь – в языках, в текстах, в поведении людей. Но эти паттерны были другими. Незнакомыми. Построенными на принципах, которые она не понимала.

И всё же – паттерны. Не хаос. Не случайность. Порядок.

На третий день она позвала Чена.

– У меня есть гипотеза.

Он сел напротив, сложив руки на столе. Терпеливый, выжидающий.

– Я смотрю на записи, – начала Анна, – и вижу два процесса. С нашей точки зрения – распад. Структуры разрушаются, паттерны исчезают, информация теряется. С обратной точки зрения – сборка. Структуры создаются, паттерны появляются, информация возникает.

– Да. Это то, что мы наблюдаем.

– Но вот что интересно. – Она вывела на экран два изображения рядом: начало прямой записи и конец обратной. – Эти два состояния – не зеркальные отражения. Структура в начале нашего времени – сложнее, чем структура в начале обратного времени.

Чен нахмурился.

– Объясните.

– Если бы время просто текло в обратном направлении, оба состояния были бы идентичны. Но они не идентичны. В прямом времени объект начинает со сложной структуры и распадается до простой. В обратном времени… – она увеличила изображение, – объект начинает с простой структуры и усложняется. Но конечные состояния – разные.

– Что это значит?

– Это значит, что объект – не просто «обратный». Он активен. Он не просто существует в обратном времени – он делает что-то. Создаёт что-то. – Она посмотрела на Чена. – Передаёт что-то.

Он молчал. Анна видела, как за его глазами работает мысль – сопоставление, оценка, проверка.

– Вы говорите, – произнёс он наконец, – что кто-то использует объект. Как носитель информации.

– Я говорю, что объект сам по себе – носитель информации. Его структура – не побочный эффект. Его структура – содержание.

Тишина. За окном лаборатории проплывал Юпитер – медленно, величественно, равнодушно.

– Если вы правы, – сказал Чен, – то объект – это послание. Письмо от кого-то… или чего-то… с обратной стрелой времени.

– Да.

– И мы читаем его… как? С нашей точки зрения оно распадается, а не создаётся.

– Именно поэтому нам нужна обратная перемотка. – Анна снова указала на экран. – Для отправителя – процесс идёт от простого к сложному. Они создают структуру. Для нас – процесс идёт от сложного к простому. Структура разрушается. Но если мы записываем разрушение и воспроизводим запись в обратном порядке…

– …мы видим создание.

– Мы видим, как они писали.

Чен откинулся на спинку кресла. Его лицо – обычно непроницаемое – выражало нечто похожее на потрясение.

– Это… – он не закончил фразу.

– Безумие? – подсказала Анна.

– Я хотел сказать «гениально». Но да, пожалуй, безумие тоже подходит.

Следующую неделю Анна провела, разрабатывая методологию.

Проблема была в масштабе. Объект размером в четыре метра, запись изменений за двенадцать дней, миллиарды точек данных. Человеческий мозг не способен обработать такой объём – даже её мозг, привыкший видеть паттерны там, где другие видели хаос.

Нужны были алгоритмы.

Она работала с Фатимой – писала код, тестировала модели, отбрасывала то, что не работало. Фатима была хорошим партнёром: практичная, быстрая, не задающая лишних вопросов.

– Ты думаешь, там действительно что-то есть? – спросила она однажды ночью, когда они вдвоём сидели перед экранами, уставшие и измученные.

– Что-то есть точно, – ответила Анна. – Вопрос – что.

– Может быть, это просто физика. Какой-нибудь процесс, который мы не понимаем. Не обязательно сообщение.

Анна помолчала. Это была законная возможность. Паттерны могли быть результатом неизвестных физических законов, а не намеренной передачи информации. Она могла видеть смысл там, где его не было – как люди видят лица в облаках или созвездия в случайных звёздах.

– Может быть, – согласилась она. – Но посмотри на это.

Она вывела на экран один из паттернов – симметричную структуру, повторяющуюся шесть раз на протяжении записи.

– Это повторяется. Не случайно – регулярно. Через равные интервалы. Как если бы кто-то ставил точки в конце предложений.

Фатима смотрела на экран.

– Или как если бы физический процесс имел цикличную природу.

– Или так. – Анна пожала плечами. – Поэтому нам нужно больше данных. И лучшие алгоритмы.

– И сон, – добавила Фатима. – Когда ты последний раз спала больше трёх часов?

– Не помню.

– Вот это и пугает.

Прорыв случился на четырнадцатый день.

Анна работала с новой версией алгоритма – оптимизированной, более чувствительной к мелким паттернам. Она загрузила данные, запустила обработку, откинулась в кресле, ожидая результатов.

Экран мигнул. Появилось изображение.

Она замерла.

Это была не просто структура. Это была иерархия структур. Вложенные уровни, каждый из которых содержал свои паттерны. Макроуровень – крупные, очевидные формы. Мезоуровень – более тонкие связи между формами. Микроуровень – детали внутри каждой формы.

Три уровня. Как три слоя смысла в сложном тексте.

– Фатима, – позвала она, не отрывая глаз от экрана. – Иди сюда.

Фатима подошла. Остановилась за её плечом.

– Что это?

– Структура. Настоящая структура. – Анна указала на экран. – Смотри. Вот макроуровень – большие формы. Они повторяются нерегулярно, но с определённой закономерностью. Это может быть… – она поискала аналогию, – …как слова. Или как фразы.

– А эти? – Фатима указала на мезоуровень.

– Связи между «словами». Синтаксис. То, как элементы соединяются друг с другом.

– А здесь?

– Микроуровень. – Анна увеличила фрагмент. – Детали внутри каждой формы. Возможно – оттенки смысла. Или… грамматические маркеры. Что-то, что модифицирует значение.

Фатима села рядом.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно.

– Ты хочешь сказать, что это… язык?

– Я хочу сказать, что это похоже на язык. На систему, организованную для передачи информации. Со своей грамматикой, своим синтаксисом, своей семантикой.

– Но… – Фатима помотала головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение. – Но это же… это означает, что там кто-то есть. Кто-то, кто говорит. Кто-то разумный.

– Да.

– В обратном времени.

– Да.

Тишина. Юпитер за окном медленно поворачивался, показывая новые полосы облаков.

– Нужно звать Чена, – сказала наконец Фатима. – И Дэвида. И… и всех.

– Подожди. – Анна подняла руку. – Сначала я хочу кое-что проверить.

Проверка заняла ещё три часа.

Анна запустила серию тестов – статистический анализ распределения паттернов, поиск корреляций между уровнями, измерение энтропии в разных частях структуры. Результаты были однозначными.

Паттерны не были случайными.

Вероятность случайного возникновения такой структуры – один к десяти в степени сто восемнадцать. Число настолько маленькое, что практически равнялось нулю. Это не могло быть совпадением. Это не могло быть физическим артефактом. Это было намеренным.

Она вызвала Чена и Дэвида по внутренней связи. Они пришли через десять минут – встревоженные, сонные, явно вырванные из постелей.

– Что случилось? – спросил Дэвид.

– Садитесь. – Анна указала на кресла. – Я нашла кое-что.

Она показала им результаты. Объяснила методологию. Продемонстрировала статистику. Чен слушал молча, не перебивая. Дэвид несколько раз порывался что-то сказать, но замолкал, не договорив.

Когда она закончила, оба сидели неподвижно.

– Это… – Дэвид провёл рукой по лицу. – Это меняет всё.

– Не всё, – возразила Анна. – Это подтверждает то, что мы подозревали. Объект – артефакт. Он несёт информацию. Информация структурирована как язык.

– Но мы не знаем, что она значит.

– Пока не знаем. Но теперь мы знаем, что есть что-то, что нужно расшифровать. Это первый шаг.

Чен поднялся. Подошёл к экрану. Долго смотрел на изображение – на иерархию паттернов, на вложенные уровни структуры.

– Кто они? – спросил он тихо. – Эти… существа с обратным временем. Кто они?

– Не знаю.

– Что они хотят сказать?

– Не знаю.

– Почему они… – он запнулся, – почему они пишут нам?

Анна помолчала. Этот вопрос она задавала себе сотни раз за последние дни. Если там кто-то есть – кто-то разумный, кто-то способный к коммуникации, – зачем им тратить усилия на послание, которое мы можем даже не понять?

– Может быть, – сказала она наконец, – они не пишут нам. Может быть, они просто пишут. А мы – те, кто случайно оказался достаточно близко, чтобы увидеть.

– Как бутылка с посланием в океане?

– Что-то вроде. Или как надписи на стенах пещеры. Мы не знаем, для кого они предназначены. Но мы можем попытаться их прочитать.

Дэвид встал, прошёлся по лаборатории.

– Если это правда… если это действительно язык… нам понадобится команда. Лингвисты, криптографы, специалисты по ИИ. Нужно будет уведомить Землю, запросить дополнительное финансирование…

– Подожди. – Чен повернулся. – Прежде чем мы поднимем тревогу, мне нужно быть уверенным. – Он посмотрел на Анну. – Вы уверены? Абсолютно?

Она выдержала его взгляд.

– Я уверена, что паттерны не случайны. Я уверена, что они организованы как информационная система. Я почти уверена, что это намеренная коммуникация. – Она помедлила. – Но чтобы быть абсолютно уверенной, мне нужно найти хоть какой-то смысл. Хоть один элемент, который мы сможем интерпретировать.

– Сколько времени?

– Не знаю. Может быть, недели. Может быть, месяцы. Может быть, годы. Чужой язык – это не шифр. У него нет ключа, который можно подобрать. Нужно понять мышление, которое за ним стоит.

– Мышление существ с обратным временем.

– Да.

Чен и Дэвид переглянулись.

– Хорошо, – сказал Чен. – Пока – ничего наружу. Работайте. Ищите смысл. Если найдёте что-то конкретное – сообщите мне немедленно.

– А если не найду?

– Тогда будем думать. Но пока – работайте.

Он вышел из лаборатории. Дэвид задержался у двери.

– Анна…

– Да?

– Спасибо. Что приехала. Что согласилась. – Он помолчал. – Я знаю, что это не лёгкое время для тебя. После… всего.

После Майи. Он не произнёс имя, но оно повисло в воздухе между ними.

– Это работа, – сказала Анна. – Работа помогает.

– Иногда. – Дэвид кивнул. – Иногда работа – единственное, что помогает.

Он ушёл. Анна осталась одна.

Экран светился в полумраке лаборатории. Паттерны – вложенные, многоуровневые, непостижимые – ждали своей очереди. Послание из другого мира. Голос существ, которые существовали иначе.

Она подвинула кресло ближе.

– Хорошо, – сказала она экрану. – Давай знакомиться.

Ночь на станции «Янус» была условностью – здесь всегда было темно или всегда светло, в зависимости от того, на какую сторону смотреть. Анна работала, не обращая внимания на время. Пила кофе, когда уставала. Ела протеиновые батончики, когда голод становился слишком назойливым. Спала урывками – двадцать минут здесь, полчаса там – прямо в кресле, положив голову на руки.

Паттерны начинали обретать… нет, не смысл. Пока не смысл. Но – характер.

Она заметила, что некоторые формы появляются чаще других. Как если бы это были самые распространённые «слова» – артикли, союзы, местоимения. Базовый словарь любого языка.

Она заметила, что определённые сочетания форм повторяются в определённых контекстах. Как если бы это были устойчивые фразы – приветствия, прощания, формулы вежливости.

Она заметила, что структура менялась волнами – периоды высокой сложности чередовались с периодами низкой. Как если бы это были абзацы – блоки информации, разделённые паузами.

Но понимания не было. Только наблюдения. Только данные. Только бесконечные паттерны, которые отказывались складываться в нечто осмысленное.

На седьмой день после открытия она почти сдалась.

Она сидела перед экраном, уставшая до дрожи в руках, и смотрела на очередную визуализацию. Паттерны плыли перед глазами – знакомые, изученные вдоль и поперёк, и абсолютно непонятные.

– Что ты хочешь сказать? – прошептала она. – Что?

Экран не ответил. Конечно, не ответил.

Она закрыла глаза. Усталость накатывала волнами – тяжёлая, давящая, почти осязаемая. Нужно было поспать. По-настоящему поспать, не в кресле, а в кровати. Хотя бы несколько часов.

Мама, ты едешь.

Голос Майи – из сна, который приснился перед отъездом. Анна вздрогнула, открыла глаза.

Ты найдёшь что-то важное. Что-то, что изменит всё.

Бред. Сон – это просто сон. Нейроны, случайно срабатывающие в мозгу. Никаких пророчеств, никаких посланий из загробного мира.

И всё же.

Она снова посмотрела на экран. На паттерны, которые отказывались открывать свои тайны.

Ты всегда умела видеть.

Видеть – что? Что именно она должна увидеть?

Анна встала, прошлась по лаборатории. Мышцы ныли от долгого сидения; голова гудела от недосыпа. Она подошла к окну – тому самому, за которым висел Юпитер.

Планета выглядела так же, как и в первый день. Полосы облаков, медленное вращение, Большое Красное Пятно. Вечная буря, бушующая миллионы лет.

Хаос, подумала она. Идеальный, прекрасный хаос.

И вдруг – как вспышка, как удар молнии – она поняла.

Хаос.

Она бросилась к экрану.

– Обратный порядок, – пробормотала она, открывая файлы. – Я смотрела на обратный порядок. Но что если…

Пальцы летали по клавиатуре. Она загрузила данные – не обработанные, не визуализированные. Сырые записи изменений поверхности объекта.

– Если они существуют в обратном времени, – говорила она вслух, – то для них наша запись – тоже обратная. Они видят то, что мы записываем, как распад. А мы видим их создание как распад.

Двойная инверсия.

– Но если взять их точку зрения…

Она переключила алгоритм. Вместо того чтобы искать паттерны в обратной перемотке, она начала искать паттерны в прямой записи – в том, что они до сих пор считали хаосом.

Экран мигнул.

Новые структуры.

Не те, что она видела раньше. Другие. Более… человеческие? Нет, не человеческие. Но более понятные. Формы, которые мозг мог обработать без головокружения.

– Боже мой, – прошептала она.

Это было как смотреть на картину, которую до сих пор видел только с изнанки. Нити, узлы, хаос – и вдруг ты переворачиваешь холст, и перед тобой – лицо. Или пейзаж. Или что-то ещё, но что-то осмысленное.

Паттерны на экране складывались в структуру. Не просто структуру – архитектуру. Сложную, многомерную, со своей внутренней логикой.

И в центре этой архитектуры – одна форма, повторяющаяся снова и снова.

Анна увеличила изображение.

Форма была… знакомой. Не в том смысле, что она видела её раньше. В том смысле, что она резонировала с чем-то внутри неё. С чем-то глубоким, базовым, универсальным.

Я.

Слово возникло само – не из данных, а из интуиции. Из способности видеть паттерны там, где другие видят хаос.

Эта форма означала я. Или мы. Или существо. Что-то, указывающее на субъект. На того, кто говорит.

Анна откинулась в кресле. Сердце колотилось так, словно она пробежала марафон.

– Это сообщение, – сказала она вслух. – Это действительно сообщение.

И где-то там – в обратном потоке времени, в мире, где энтропия убывает, а прошлое и будущее меняются местами, – кто-то ждал ответа.

Она не стала будить Чена.

Вместо этого она работала до утра – проверяя гипотезу, документируя результаты, строя карты соответствий. К тому моменту, когда станция начала просыпаться, у неё было достаточно данных для предварительного доклада.

Но больше, чем данные, у неё было понимание.

Артефакт – это письмо. Письмо от существ, которые живут в обратном времени. Они не могут говорить с нами напрямую – наши сигналы для них такой же хаос, как их сигналы для нас. Но они нашли способ. Создали структуру – достаточно сложную, чтобы нести смысл, достаточно устойчивую, чтобы пережить путешествие через границу между мирами.