Встречные курсы

Она перестала произносить это имя вслух примерно через год после похорон.

Не потому что забыла. Потому что каждый раз, когда звук срывался с губ, что-то внутри неё ломалось заново. Кости можно сломать один раз, и они срастутся. Сердце ломается бесконечно, снова и снова, каждый раз по одной и той же трещине.

– Привет, – сказала она теперь, впервые за долгое время. Голос прозвучал хрипло; она откашлялась. – Привет, малышка.

Надгробие не ответило. Могилы не разговаривают – ещё одна истина, которую Анна усвоила за эти десять лет. Люди приходят на кладбища, чтобы говорить с мёртвыми, но на самом деле они говорят сами с собой. Монологи, притворяющиеся диалогами. Утешение, маскирующееся под общение.

Она не знала, зачем пришла сегодня. Круглые даты ничего не значат – время не измеряется годовщинами, оно просто течёт, равнодушное к человеческим условностям. И всё же что-то подняло её утром с постели, заставило надеть тёмное пальто, сесть в автобус до Ассистенс – старого кладбища в центре города, где хоронили ещё со времён Андерсена.

Может быть, привычка. Тело помнит ритуалы, даже когда разум от них отказывается.

Может быть, вина. Вина никогда не уходит до конца; она просто затихает на время, как болезнь в ремиссии.

Анна села на мокрую скамейку напротив могилы. Дождь усиливался; вода стекала по лицу, по волосам, по рукам. Она не шевелилась. В детстве ей диагностировали высокофункциональный аутизм – способность часами сидеть неподвижно была частью этого. Врачи называли это «гипофокусом»; мать называла «странностью»; сама Анна называла спасением. Неподвижность помогала думать. Неподвижность помогала не чувствовать.

Сейчас она не хотела думать. И чувствовать – не хотела тоже.

Но воспоминания приходили сами.

Март 2137 года. Десять лет назад.

Анна сидела в конференц-зале Копенгагенского университета, готовясь к докладу о семиотических паттернах в древних письменностях. Презентация была почти завершена; оставалось добавить несколько графиков и проверить цитаты. Рутинная работа, привычный ритм – тот самый ритм, который держал её на плаву все эти годы после развода с Томасом.

Телефон зазвонил в 14:37. Она помнила время точно – цифры отпечатались в памяти, как след на мокром песке.

Номер незнакомый. Голос – тоже.

– Госпожа Рен? Анна Катарина Рен?

– Да.

– Вас беспокоят из Национального госпиталя. Ваша дочь, Майя Рен, поступила к нам час назад. Произошла авария.

Мир остановился.

Не метафора – именно так она это восприняла. Звуки замерли, цвета поблекли, время перестало двигаться. Она стояла посреди застывшей вселенной, и единственное, что существовало, – это голос в телефоне, произносящий слова, которые не могли быть правдой.

– Какая авария?

– Аэротакси. Столкновение над Эресунном. Госпожа Рен, вам нужно приехать.

– Она жива?

Пауза. Слишком долгая пауза.

– Приезжайте, пожалуйста. Как можно скорее.

Госпиталь пахнул антисептиком и страхом.

Анна не помнила, как добралась – такси, метро, бегом по коридорам. Она помнила только двери реанимации, и врача в зелёном халате, и его лицо – усталое, виноватое, профессионально-сочувственное.

– Травмы несовместимы с жизнью, – говорил он. – Мы делаем всё возможное, но… Вы должны быть готовы.

Готовы. К чему? К тому, что двадцатидвухлетняя девочка, которая ещё вчера звонила и смеялась в трубку, рассказывая о новой работе и новом парне, теперь лежит за этими дверями, опутанная трубками и проводами, и её тело уже не принадлежит ей – оно принадлежит машинам, которые пытаются удержать то, что нельзя удержать?

– Я хочу её видеть.

– Госпожа Рен…

– Я хочу её видеть.

Врач кивнул. Он видел это сотни раз – матерей, отцов, мужей, жён, – всех, кто требовал увидеть, прежде чем поверить. Неверие – первая стадия горя. Самая милосердная.

Он провёл её внутрь.

Анна не узнала Майю.

Тело на койке было слишком маленьким, слишком неподвижным, слишком… неправильным. Лицо скрывали бинты; открыты были только глаза – закрытые, с синеватыми тенями на веках. Руки – те самые руки, которые Анна держала, когда учила дочь писать буквы, – лежали поверх одеяла, покрытые ожогами и порезами.

Мониторы пищали. Графики на экранах показывали что-то – пульс, давление, уровень кислорода, – но Анна не понимала цифр. Она понимала только одно: линии на графиках становились всё более плоскими.

– Мама?

Голос. Слабый, едва слышный. Но – голос.

Анна бросилась к койке, схватила руку дочери – осторожно, боясь причинить боль, боясь, что прикосновение разрушит иллюзию.

– Я здесь. Я здесь, малышка. Я с тобой.

Глаза Майи приоткрылись. Зрачки были расширены, взгляд – мутный, далёкий. Она смотрела на мать, но видела ли – Анна не знала.

– Мама… – повторила Майя. – Мне… холодно.

– Сейчас. Сейчас принесут одеяло. Всё будет хорошо. Ты слышишь? Всё будет хорошо.

Ложь. Анна знала, что это ложь. Врач сказал – травмы несовместимы с жизнью. Но какая мать может сказать правду умирающему ребёнку? Какая мать может признать, что не в силах защитить, спасти, уберечь?

– Мама… – голос Майи становился тише. – Я… боюсь.

– Не бойся. Я здесь. Я никуда не уйду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Майя улыбнулась. Слабо, едва заметно – но улыбнулась. Та самая улыбка, которую Анна помнила с младенчества: открытая, доверчивая, абсолютно беззащитная.

– Хорошо… – прошептала Майя. – Тогда… не страшно.

Она закрыла глаза.

Мониторы продолжали пищать ещё семнадцать минут. Потом звук стал ровным, непрерывным, однотонным.

Анна держала руку дочери ещё два часа, пока медсёстры не уговорили её отпустить.

Дождь перешёл в морось, потом в туман. Копенгаген затянуло серой дымкой, превратившей город в размытую акварель.

Анна сидела на скамейке, промокшая до нитки, и смотрела на надгробие. Воспоминания отступили, оставив после себя привычную пустоту – ту самую пустоту, которую она научилась носить внутри, как вторую кожу.

Десять лет.

Три тысячи шестьсот пятьдесят дней.

Восемьдесят семь тысяч шестьсот часов.

Она могла бы посчитать и минуты, но это было бы уже патологией. Хотя, возможно, патология начиналась гораздо раньше – в тот момент, когда она решила, что боль можно превратить в числа, а числа – контролировать.

– Я скучаю по тебе, – сказала она надгробию. – Каждый день. Каждый час. Это не проходит. Говорят, время лечит, но это неправда. Время просто… – она поискала слово, – время просто добавляет слои. Боль никуда не девается. Она просто уходит глубже.

Надгробие молчало. Разумеется.

– Мне сегодня пятьдесят два, – продолжила Анна. – Ты знала? Наверное, нет. Мы не отмечали дни рождения, когда ты была… когда ты была. – Она сглотнула. – Мне пятьдесят два, и я не знаю, что делать дальше. Я работаю. Преподаю. Пишу статьи. Делаю всё то же, что делала раньше. Но это не имеет смысла. Ничего не имеет смысла без тебя.

Она замолчала. Где-то вдалеке прогудел автобус; голоса прохожих донеслись сквозь туман – обрывки фраз, смех, обычная жизнь обычных людей.

– Твой отец… – Анна запнулась. Она редко думала о Томасе, ещё реже – говорила о нём. – Он справляется по-своему. Мы не общаемся. Это, наверное, неправильно, но… мы напоминаем друг другу о тебе. А напоминание – это больно. Проще молчать.

Она встала. Ноги затекли; она не заметила, сколько времени просидела на скамейке. Час? Два? Время на кладбищах течёт иначе – медленнее, гуще, как патока.

– Я приду снова, – сказала она, касаясь надгробия. – Не знаю когда. Но приду.

Она развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь.

Оглядываться было бы слишком.

Квартира встретила её тишиной.

Анна жила одна уже двенадцать лет – с момента развода с Томасом. Двухкомнатная квартира в Нёрребро, старый район, старый дом, скрипучие полы и высокие потолки. Она могла бы переехать в что-то современное – университетская зарплата позволяла, – но не видела смысла. Пространство – это просто пространство. Стены не делают человека счастливым.

Она сняла мокрое пальто, повесила на крючок у двери. Стянула ботинки, прошла на кухню, включила чайник. Ритуалы. Якоря, удерживающие в реальности.

На столе лежала стопка непроверенных работ – эссе студентов по курсу «Введение в семиотику». Она должна была сдать оценки до конца недели. Должна была – но не могла заставить себя сесть за проверку. Не сегодня.

Чайник закипел; она заварила чай – чёрный, без сахара, – и села у окна. За окном темнело; фонари включались один за другим, расчерчивая улицу жёлтыми пятнами света.

Она думала о Майе.

Не о мёртвой Майе, не о Майе в госпитале – о живой. О маленькой девочке, которая боялась темноты и требовала оставлять дверь приоткрытой. О подростке, которая красила волосы в немыслимые цвета и слушала музыку, от которой у Анны болела голова. О молодой женщине, которая нашла работу в архитектурном бюро и звонила по воскресеньям, рассказывая о проектах, коллегах, планах на будущее.

Будущее, которое так и не наступило.

Анна отпила чай. Он был слишком горячим; она обожгла язык, но не обратила внимания.

Телефон зазвонил.

Она посмотрела на экран. Номер незнакомый – международный код, длинная последовательность цифр. Обычно она не отвечала на такие звонки; обычно это был спам или мошенники. Но сегодня – сегодня что-то заставило её нажать кнопку ответа.

– Алло?

– Анна? Анна Рен?

Голос был мужским, с лёгким акцентом – то ли американским, то ли канадским. Знакомый голос, хотя она не могла сразу вспомнить откуда.

– Да, это я.

– Это Дэвид Лоуренс. Мы работали вместе в Берне, помнишь? Девяносто восьмой, проект по машинному переводу.

Берн. Девяносто восьмой. Почти пятьдесят лет назад – она была тогда молодым исследователем, только что защитившим диссертацию. Дэвид Лоуренс – высокий, рыжеволосый, с громким смехом и привычкой говорить слишком быстро.

– Дэвид. Да, конечно. – Она помедлила. – Давно не слышала.

– Я знаю. Прости, что звоню вот так, без предупреждения. Особенно сегодня.

Сегодня. Значит, он знал. Значит, помнил дату.

– Откуда ты…

– Я следил за новостями. Тогда, десять лет назад. Мне очень жаль, Анна. Я хотел позвонить тогда, но… – он замялся, – я не знал, что сказать.

– Никто не знает, – ответила она ровно. – Это нормально.

Молчание. Потом:

– Анна, я звоню не просто так. У меня к тебе предложение. Точнее, не у меня – у людей, с которыми я работаю.

– Какое предложение?

– Ты слышала о станции «Янус»?

Станция «Янус». Орбита Юпитера. Крупнейший исследовательский проект в истории человечества. Она читала о нём – все читали, – но никогда не интересовалась подробностями. Космос был далёк от её области; она занималась языками, паттернами, семиотикой.

– Слышала. Что с ней?

– Там кое-что нашли. – Голос Дэвида стал тише, осторожнее. – Я не могу говорить по открытой связи, но… это серьёзно, Анна. Очень серьёзно. И нам нужен специалист твоего профиля.

– Моего профиля? Я занимаюсь лингвистикой, Дэвид. Не астрофизикой.

– Я знаю. Именно поэтому и звоню. – Пауза. – Анна, ты когда-нибудь задумывалась, как может выглядеть язык… нечеловеческий?

Она замерла с чашкой у губ.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду – язык существа, которое мыслит иначе, чем мы. Которое воспринимает мир иначе. Которое… – он снова замялся, подбирая слова, – которое может существовать по другим правилам.

– Дэвид, ты говоришь загадками.

– Потому что не могу говорить прямо. Не по телефону. Но если ты согласишься приехать – если ты хотя бы рассмотришь возможность, – я объясню всё на месте.

Анна поставила чашку на стол. Руки слегка дрожали – от холода, от усталости, от чего-то ещё, что она не могла назвать.

– Почему я?

– Потому что ты лучшая. – Дэвид сказал это просто, без лести. – Я помню, как ты работала в Берне. Ты видишь паттерны там, где другие видят хаос. Ты можешь читать структуру, прежде чем понять содержание. Нам нужен именно такой человек.

– Для чего?

– Для… – он замолчал. – Анна, я не могу сказать больше. Правда, не могу. Но поверь мне – это важно. Возможно, самое важное, что происходило с человечеством за всю его историю.

Она смотрела в окно. Дождь снова усилился; капли стучали по стеклу, размывая огни фонарей в жёлтые пятна.

Самое важное, что происходило с человечеством.

Громкие слова. Дэвид всегда любил громкие слова – ещё тогда, в Берне. Но в его голосе сейчас было что-то другое. Не энтузиазм учёного, нашедшего интересную задачу. Что-то более глубокое. Что-то похожее на страх.

– Когда? – спросила она.

– Как можно скорее. Я могу организовать транспорт завтра. Шаттл с космодрома Куру, потом пересадка на орбитальной станции. Ты будешь на «Янусе» через неделю.

Неделя. Через неделю она должна сдать оценки за семестр, провести факультетское собрание, встретиться с аспирантом, который никак не мог закончить диссертацию. Обычная жизнь, обычные обязательства.

– Я подумаю, – сказала она.

– Конечно. – Дэвид помолчал. – Анна, я понимаю, что прошу многого. Особенно сегодня. Но… подумай. Пожалуйста. И перезвони мне до завтрашнего полудня.

Он продиктовал номер. Она записала на салфетке – автоматически, не задумываясь.

– До свидания, Дэвид.

– До свидания, Анна. И… я рад, что ты ответила.

Связь оборвалась.

Анна сидела в темноте, глядя на мокрое окно, и думала.

Она не спала.

Это было привычно – бессонница преследовала её годами, то отступая, то возвращаясь. Врачи предлагали препараты; она отказывалась. Сон был единственным временем, когда она видела Майю – во снах дочь была живой, смеющейся, такой, какой была до аварии. Просыпаться после таких снов было невыносимо, но всё же лучше, чем не видеть её совсем.

Сегодня снов не было. Только мысли – кружащие, повторяющиеся, беспокойные.

Язык нечеловеческий.

Существо, которое мыслит иначе.

Что они нашли на «Янусе»?

Анна встала с постели, прошла в гостиную, включила компьютер. Экран осветил комнату голубоватым сиянием; она набрала в поиске «станция Янус новости».

Ничего нового. Официальные пресс-релизы, научные публикации годичной давности, фотографии Юпитера. Если на станции и произошло что-то серьёзное, об этом пока не сообщали публично.

Засекречено, подумала она. Как в старых фильмах – правительственные агенты, секретные лаборатории, заговоры в высших эшелонах власти.

Но Дэвид никогда не был параноиком. Он был учёным – прагматичным, рациональным, скептичным. Если он говорил, что это важно, значит, это действительно было важно.

Ты видишь паттерны там, где другие видят хаос.

Да. Это было её проклятие и её дар.

С детства Анна замечала структуры – в языках, в музыке, в поведении людей. Узоры, повторяющиеся мотивы, скрытые закономерности. Врачи объясняли это аутизмом; она сама предпочитала думать, что просто видит мир иначе. Не лучше и не хуже – просто иначе.

Это помогало в работе. Лингвистика – наука о паттернах; семиотика – наука о том, как паттерны превращаются в смысл. Она написала три книги, десятки статей, расшифровала несколько «нерасшифровываемых» текстов – не потому что была гениальней других, а потому что видела то, что другие пропускали.

Но это же мешало в жизни. Люди – не тексты; их нельзя читать, как книги. Их эмоции не подчиняются грамматике; их намерения не укладываются в паттерны. Анна научилась маскироваться – улыбаться, когда нужно, говорить правильные вещи в правильные моменты, – но это всегда требовало усилий. Общение с людьми утомляло её так же, как других утомляет марафон.

Томас понимал это. В начале. Потом – перестал понимать, или устал понимать, или просто устал. Развод был неизбежен; единственное, что удивляло, – что они продержались так долго.

Майя понимала всегда.

Дочь унаследовала от неё способность видеть паттерны, но не унаследовала неспособность к эмпатии. Майя была мостом – между Анной и миром, между логикой и чувствами, между тем, что есть, и тем, что должно быть.

А потом моста не стало.

Анна закрыла компьютер. За окном начинало светать – серое, бледное утро, без намёка на солнце.

Она приняла решение.

– Ты уверена?

Голос декана звучал скептически. Элизабет Мортенсен была женщиной прагматичной; она не любила неожиданностей, особенно посреди семестра.

– Да, – ответила Анна. – Это важно.

– Ты даже не можешь сказать мне, о чём идёт речь.

– Не могу. Но это… – она поискала слова, которые убедили бы, не раскрывая сути, – это возможность, которая бывает раз в жизни.

Элизабет вздохнула. Они знали друг друга двадцать лет; декан видела Анну в худшие моменты – после развода, после смерти Майи, в те месяцы, когда она едва могла подняться с постели.

– Сколько времени?

– Не знаю. Может быть, несколько месяцев. Может быть, дольше.

– А курсы?

– Йенсен может меня заменить. Он знает материал.

Элизабет помолчала. За её спиной, в окне кабинета, виднелись шпили старого Копенгагена – готические башни, красные крыши, вечный ветер с моря.

– Анна, – сказала она наконец, – ты выглядишь… иначе. Не могу понять, лучше или хуже, но – иначе.

– Это плохо?

– Не знаю. – Декан откинулась в кресле. – Последние десять лет ты была как… как механизм. Работала, преподавала, писала статьи. Всё безупречно, всё по расписанию. Но в тебе не было жизни. Как будто ты просто ждала, когда всё закончится.

Анна не ответила. Элизабет была права – хотя Анна никогда бы не призналась в этом вслух.

– И вот сейчас ты приходишь и говоришь, что уезжаешь. Куда-то. На какое-то время. По какой-то причине, которую не можешь объяснить. – Декан наклонилась вперёд. – Это похоже на жизнь, Анна. Впервые за долгое время.

– Может быть.

– Тогда езжай. – Элизабет улыбнулась – редко, непривычно. – Я разберусь с курсами. И с факультетом. Просто… – она помедлила, – просто не исчезай совсем, хорошо? Дай знать, что с тобой всё в порядке.

– Обещаю.

Анна встала. На пороге она обернулась.

– Элизабет… спасибо.

– За что?

– За то, что не спрашиваешь больше.

Декан кивнула. Она понимала – как понимает любой, кто достаточно долго работает с людьми, – что иногда лучше не спрашивать.

Квартира выглядела иначе, когда Анна начала собирать вещи.

Не физически – те же стены, та же мебель, те же книги на полках. Но что-то сместилось в её восприятии. Она смотрела на комнаты глазами человека, который уезжает, – и видела не дом, а набор предметов. Функциональных, практичных, лишённых души.

Она не была привязана к вещам. Никогда не была. Томас жаловался на это – на её способность бросить всё и уехать, не оглядываясь. «Ты как кошка, – говорил он. – Привязываешься к месту, не к людям». Это было несправедливо, но доля правды в его словах была.

Майя была исключением. Единственным исключением за всю её жизнь.

Чемодан заполнялся медленно. Одежда – практичная, немаркая. Планшет с книгами. Личные документы. Небольшая шкатулка с украшениями, которые она никогда не носила, но не могла выбросить – подарки матери, давно умершей.

И фотография.

Единственная фотография, которую она позволяла себе держать.

Майя в семнадцать лет. Выпускной бал – нелепое платье, слишком яркий макияж, счастливая улыбка. Она только что получила письмо о зачислении в университет; жизнь казалась бесконечной, полной возможностей.

Анна долго смотрела на фотографию. Потом аккуратно положила её между страницами книги – так, чтобы не помялась, – и убрала в чемодан.

– Я еду, – сказала она пустой квартире. – Не знаю зачем. Не знаю, что найду. Но… – она замолчала, подбирая слова, – но оставаться здесь больше не могу. Понимаешь?

Квартира не ответила. Квартиры не разговаривают, как и надгробия.

Но Анне показалось – на мгновение, на долю секунды, – что где-то далеко, на границе восприятия, кто-то услышал.

Дэвид перезвонил вечером.

– Ты приняла решение?

– Да.

– И?

– Я еду.

На том конце линии – тишина. Потом:

– Спасибо, Анна. Ты не пожалеешь.

– Не обещай того, чего не знаешь.

– Ты права. – Он рассмеялся – нервно, отрывисто. – Я не знаю, к чему это приведёт. Никто не знает. Но это… это важно. Ты сама увидишь.

– Расскажи мне хотя бы что-нибудь. Хоть намёк.

Долгое молчание. Анна слышала его дыхание в трубке – неровное, напряжённое.

– На орбите Юпитера нашли объект, – сказал он наконец. – Он ведёт себя… неправильно. С точки зрения физики – невозможно. Но он есть. И он… – пауза, – он несёт структуры. Паттерны. Что-то, что может быть… сообщением.

Сообщением.

Анна почувствовала, как что-то сжимается в груди. Не страх – предчувствие. Ощущение, что мир вот-вот изменится необратимо.

– Сообщением от кого?

– Мы не знаем. Поэтому нам и нужна ты.

Она закрыла глаза. За веками – темнота, пустота, тишина. И где-то на краю этой тишины – голос Майи. «Не бойся, мама. Я здесь».

Иллюзия. Память, притворяющаяся реальностью.

Но всё же – утешение.

– Хорошо, – сказала Анна. – Я буду готова завтра.

– Шаттл вылетает из Куру в 14:00 по местному времени. Документы пришлю на твою почту. И, Анна…

– Да?

– Добро пожаловать в проект «Перекрёсток».

Связь оборвалась.

Анна сидела в темноте, держа телефон в руках. За окном город готовился ко сну – гасли огни, стихали звуки, улицы пустели.

Проект «Перекрёсток».

Она не знала, что её ждёт. Не знала, что она найдёт на станции «Янус», в шестистах миллионах километров от Земли. Не знала, сможет ли разгадать паттерны, которые не смогли разгадать другие.

Но она знала одно.

Впервые за десять лет – она хотела узнать.

Впервые за десять лет – она чувствовала что-то, кроме пустоты.

Это было похоже на пробуждение.

Или на прощание.

Она ещё не понимала – с чем.

В эту ночь ей приснилась Майя.

Дочь стояла на берегу моря – не датского, не земного, какого-то другого. Вода была чёрной и неподвижной; небо – полным незнакомых звёзд.

– Мама, – сказала Майя, – ты едешь.

– Да.

– Это хорошо. – Она улыбнулась – той самой улыбкой, открытой и беззащитной. – Ты найдёшь что-то важное. Что-то, что изменит всё.

– Что я найду?

– Не могу сказать. – Майя повернулась к морю. – Но ты узнаешь, когда увидишь. Ты всегда умела видеть.

– Я скучаю по тебе.

– Я знаю. – Она не обернулась. – Я тоже скучаю. Но скучать – не значит терять. Помни об этом.

– Что это значит?

– Поймёшь. Со временем.

Майя шагнула в воду. Чёрные волны сомкнулись над её головой без единого всплеска.

Анна хотела закричать, броситься следом, но не могла двинуться. Ноги примёрзли к песку; голос застрял в горле.

– Майя!

Молчание. Только звёзды – холодные, далёкие, равнодушные.

И голос – откуда-то из глубины чёрной воды:

– Не бойся, мама. Мы ещё встретимся.

Анна проснулась с именем дочери на губах.

За окном рассветало. Новый день. Новая жизнь.

Она встала, умылась, оделась.

Чемодан ждал у двери.

Космос ждал за горизонтом.

И где-то там – на орбите далёкой планеты – что-то ждало её.

Что-то, что несло в себе паттерны.

Что-то, что хотело быть понятым.

Глава 3: Игра в обратную перемотку

Станция «Янус», орбита Юпитера 27 марта 2147 года

Юпитер занимал половину обзорного окна – громадный, полосатый, совершенно безразличный к человеческому присутствию.

Анна стояла в шлюзовом отсеке, ожидая, пока система закончит проверку атмосферы. Неделя в пути – шаттл до орбитальной станции, пересадка, ещё один шаттл, и наконец челнок до «Януса». Неделя в тесных каютах, среди незнакомых людей, под постоянный гул двигателей. Она почти не спала; почти не ела; почти не разговаривала с попутчиками. Они, вероятно, считали её странной. Пусть.

Индикатор над дверью мигнул зелёным. Шлюз открылся.

– Доктор Рен!

Дэвид Лоуренс выглядел точно так же, как она его помнила – и совершенно иначе. Рыжие волосы поседели; лицо обзавелось сетью морщин; но энергия осталась прежней. Он двигался быстро, говорил быстро, улыбался быстро – словно боялся не успеть.