Встречные курсы

– Покажи энтропийную кривую.

Соколов вывел график на соседний экран. Чен смотрел на него, и что-то внутри него – что-то, привыкшее к порядку и предсказуемости физических законов – начало медленно сжиматься.

Линия шла вниз.

Не вверх, как положено любому объекту во вселенной. Не горизонтально, что было бы странно, но объяснимо. Вниз. Плавно, последовательно, неумолимо.

– Это невозможно, – сказал Чен вслух, хотя знал, что учёному не следует произносить такие слова.

– Я проверил калибровку, – повторил Соколов. – Дважды. И запустил диагностику. Детектор в норме.

– Покажи сырые данные.

Следующие двадцать минут Чен провёл, погружаясь в цифры. Он проверил алгоритмы обработки, сравнил показания детектора три-семь с соседними детекторами, запросил архивные данные по сектору. Соколов стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь ни уйти, ни заговорить.

Ханна Бергстрём подняла голову от пульта связи.

– Лиам, всё в порядке?

– Нет, – ответил Чен, не отрываясь от экрана. – Ханна, подними логи калибровки за последние сутки. Маркус, мне нужен независимый анализ объекта в Дж-47. Используй резервную систему, не основную.

В голосе появились нотки, которых Чен сам не ожидал – что-то среднее между тревогой и возбуждением. Бергстрём и Вэй переглянулись, но выполнили просьбу без вопросов. Четырнадцать лет совместной работы научили их доверять интуиции старшего астрофизика.

Фатима Аль-Рашид отложила отчёт и подошла ближе.

– Что ты нашёл?

– Пока не знаю. Возможно, ничего. Возможно… – Чен не закончил фразу.

Резервная система Маркуса подтвердила показания основной. Логи калибровки оказались безупречны. Объект UNCAT-2147-0314-001 действительно демонстрировал отрицательный энтропийный градиент.

Чен откинулся на спинку кресла и потёр глаза. За окном Юпитер продолжал своё медленное вращение, безразличный к тому, что на его орбите происходило нечто, противоречащее второму закону термодинамики.

– Лиам. – Фатима положила руку ему на плечо. – Объясни нормальным языком.

Он посмотрел на неё – на умные тёмные глаза, на морщинки усталости вокруг них, на седую прядь, которую она перестала закрашивать после пятидесяти.

– Энтропия – это мера беспорядка в системе. Во вселенной энтропия всегда растёт. Это фундаментальный закон: вещи разрушаются, тепло рассеивается, порядок превращается в хаос. Мы используем это как индикатор – чем выше энтропия объекта, тем дольше он существует, тем больше подвергся воздействию среды.

– И этот объект…

– Становится более упорядоченным. Его энтропия падает. Это… – Чен поискал слова. – Это как если бы разбитая чашка сама собой собиралась обратно. Как если бы дым возвращался в сигарету.

Фатима нахмурилась.

– Артефакт? Технология какой-то колонии?

– Ни одна известная технология не способна на такое. Локальное уменьшение энтропии возможно – холодильник это делает, – но только за счёт увеличения энтропии в более широкой системе. Здесь… – Чен покачал головой. – Здесь энтропия убывает сама по себе. Без видимого источника энергии, без компенсации. Это нарушает второй закон.

– Законы не нарушаются, – сказала Фатима. – Они уточняются.

Чен посмотрел на неё с чем-то похожим на благодарность. Она всегда умела находить правильные слова – даже когда сама не понимала, о чём речь.

– Нужно доложить руководству, – сказал он. – Юра, оформи первичный отчёт. Стандартная форма, минимум интерпретаций, только факты. Ханна, запроси приоритетное время на главном телескопе – мне нужны визуальные данные.

– Сейчас три часа ночи по станционному, – напомнила Бергстрём. – Директор Ямамото спит.

– Разбуди её.

Кэйко Ямамото не выглядела разбуженной – она выглядела так, словно и не ложилась. Безупречный костюм, собранные волосы, острый взгляд человека, который руководит крупнейшим исследовательским проектом в истории и привык к тому, что проблемы не выбирают удобное время.

Станция «Янус» была её детищем. Двадцать лет назад, когда она была ещё рядовым астрофизиком, Ямамото написала докладную записку о необходимости создания постоянной обсерватории на орбите Юпитера. Записку положили под сукно. Она написала ещё одну. И ещё. К тому моменту, когда финансирование наконец было одобрено, Ямамото успела стать директором отдела, потом – заместителем главы программы, потом – человеком, без которого решения не принимались.

Сейчас она стояла в центре управления, окружённая голографическими проекциями данных, и слушала доклад Чена с выражением лица хирурга, оценивающего снимок опухоли.

– Повторите временну́ю шкалу.

– Первая фиксация – 02:17 по станционному времени. Детектор три-семь зарегистрировал аномальные показатели энтропии для объекта в секторе Дж-47. К 02:57 мы подтвердили данные через независимые системы. На данный момент – 04:30 – объект продолжает демонстрировать отрицательный энтропийный градиент.

– Скорость изменения?

– Примерно 0,3 джоуля на кельвин в минуту. Стабильная.

Ямамото повернулась к массиву экранов. Объект висел в центре проекции – маленькая точка на фоне бесконечной черноты.

– Визуальные данные?

– Главный телескоп будет наведён через двенадцать минут. Пока только радарная сигнатура: объект неправильной формы, примерно четыре метра в поперечнике, низкое альбедо.

– Орбита?

– Стабильная. Никаких признаков маневрирования.

Ямамото помолчала. В центре управления собралось уже человек пятнадцать – новость распространилась по станции с той скоростью, с какой новости распространяются в замкнутых пространствах.

– Версии? – спросила она, обращаясь ко всем сразу.

– Сбой оборудования, – предложил Маркус Вэй. – Я знаю, мы проверили, но…

– Проверьте ещё раз.

– Неизвестный физический процесс, – сказала Фатима. – Может быть, мы наблюдаем что-то, что просто не описано в учебниках.

– Например?

Фатима развела руками.

– Если бы я знала, это уже было бы в учебниках.

Несколько человек нервно усмехнулись. Напряжение в комнате ощущалось почти физически – смесь возбуждения и тревоги, которая бывает, когда привычная картина мира начинает трещать по швам.

– Доктор Чен, – Ямамото повернулась к нему, – ваше мнение?

Чен помедлил. Он не любил делать заявления, которые не мог подкрепить данными. Но сейчас данные сами требовали интерпретации.

– Я не думаю, что это сбой. И я не думаю, что это известный физический процесс.

– Тогда что?

– Не знаю. Но… – он указал на график энтропии, – посмотрите на кривую. Она не хаотичная, не зашумлённая. Она гладкая, почти идеально гладкая. Природные процессы так не выглядят. Это похоже на… – он снова замялся.

– Договаривайте.

– Это похоже на инженерию. На что-то сделанное.

Тишина. Потом – взрыв голосов. Маркус Вэй что-то возражал, Бергстрём требовала уточнений, кто-то из младших аналитиков спорил с коллегой. Ямамото подняла руку, и шум стих.

– Это серьёзное заявление, доктор Чен.

– Я знаю. И я могу ошибаться. Но мы должны рассмотреть все варианты.

– Включая внеземной артефакт?

Слово повисло в воздухе. Внеземной. Станция «Янус» была построена для поиска жизни – в первую очередь микробной, в спутниках Юпитера. Никто всерьёз не ожидал найти что-то разумное. Никто не ожидал, что такое вообще возможно при их жизни.

– Включая, – сказал Чен. – Как одну из гипотез.

Ямамото кивнула. Её лицо не выражало ни скептицизма, ни воодушевления – только холодную концентрацию.

– Протокол «Неизвестное». Все данные засекречиваются до особого распоряжения. Никаких внешних сообщений без моего одобрения. Доктор Чен, вы возглавляете исследовательскую группу. Полный анализ объекта – физические параметры, химический состав, если сможем определить, динамика орбиты. Я хочу знать о нём всё.

– Когда?

– Вчера.

Главный телескоп станции «Янус» носил неофициальное название «Глаз Аргуса» – в честь стоглазого великана из греческой мифологии. Название было неточным: у телескопа имелось всего семь независимых оптических систем, но каждая из них превосходила по разрешению всё, что человечество создавало до этого момента.

Чен стоял в операционном зале, глядя, как на экране проступает изображение.

Сначала – пиксельная каша, мешанина света и тени. Потом алгоритмы обработки начали свою работу: убирали шум, усиливали контраст, складывали данные с разных систем в единую картину.

Объект.

Он не был похож ни на что знакомое. Не астероид – слишком симметричный. Не обломок космического аппарата – слишком неправильный. Неправильной формы, но не хаотичной – скорее, как если бы кто-то намеренно создал форму, которую невозможно описать евклидовой геометрией.

– Боже мой, – прошептала Фатима рядом.

Поверхность объекта… переливалась. Не отражала свет – именно переливалась, словно по ней бежали волны, хотя никакого движения оптика не фиксировала. Чен моргнул, потряс головой. Оптическая иллюзия? Артефакт обработки?

– Запустите спектральный анализ, – сказал он.

Результаты появились через минуту. Чен смотрел на них, и тёмное, холодное чувство в груди стало ещё тяжелее.

– Состав не определён.

– Что значит «не определён»? – спросил Соколов.

– Значит, что спектр не соответствует ни одному известному веществу. Ни одному. – Чен указал на график. – Это не земной материал. Это не материал с Марса, Титана или любого тела в Солнечной системе, которое мы изучали. Это… что-то другое.

– Может быть, межзвёздный объект? Из другой системы?

– Межзвёздные объекты состоят из тех же элементов, что и мы. Водород, углерод, кислород, железо… Здесь спектральные линии вообще не укладываются в таблицу Менделеева.

– Это невозможно.

– Второй раз за сегодня слышу это слово, – Чен устало потёр виски. – Начинаю думать, что нам нужен новый словарь.

За окном операционного зала тянулся коридор станции – серые стены, тусклое освещение, трубы и кабели, уходящие в бесконечность. Люди проходили мимо, останавливались, заглядывали внутрь. Слухи распространялись быстрее официальных каналов.

– Лиам, – Фатима понизила голос, – что мы нашли?

Он покачал головой.

– Не знаю. Но энтропия продолжает падать. Уже пять часов. Если это процесс, он должен был бы замедлиться – любой процесс замедляется, когда приближается к равновесию. А здесь – стабильный градиент. Как будто… – он поискал аналогию, – как будто кто-то держит палец на кнопке «отмотать назад».

– Отмотать что?

– Время, – сказал Чен. – Или что-то очень на него похожее.

К полудню станционного времени Чен не спал уже тридцать часов.

Он сидел в своём кабинете – крошечной каморке, заставленной экранами, книгами и распечатками, – и пытался сформулировать отчёт для директора Ямамото. Слова не складывались. Каждый раз, когда он начинал писать, данные на экране отвлекали его: кривая энтропии продолжала ползти вниз, и каждая новая точка на графике была ударом молотка по фундаменту его понимания мира.

На столе мигал индикатор входящего вызова. Личный канал – значит, не работа.

Мэй.

Он нажал кнопку принятия, и в углу экрана появилось её лицо. Тёплое, немного размытое из-за задержки сигнала – полчаса до Земли в одну сторону. Они научились разговаривать рваными фразами, привыкли к паузам, заполненным молчанием космоса.

– Лиам. Ты выглядишь ужасно.

– Спасибо, дорогая. Ты тоже прекрасно выглядишь.

Она улыбнулась – знакомая улыбка, которую он видел двадцать два года, с того дня, когда они встретились на конференции в Осло. Она была теологом, он – физиком. Идеальный рецепт для споров, которые не заканчивались никогда.

– Новости дошли до нас, – сказала она. – Ничего конкретного, только слухи. Говорят, вы что-то нашли.

Чен помедлил. Протокол «Неизвестное» запрещал внешние коммуникации о находке. Но Мэй была его женой, и он никогда не умел ей лгать.

– Мы нашли объект. Странный объект. Пока не знаем, что это.

Она смотрела на него – сквозь миллионы километров, сквозь получасовую задержку, сквозь все годы разлуки, которую требовала его работа.

– Насколько странный?

– Достаточно странный, чтобы я не спал тридцать часов.

Пауза. Она обдумывала его слова, и он знал, что она спросит, – знал её так же хорошо, как знал себя.

– Это знак, Лиам?

Он вздохнул.

– Мэй…

– Я серьёзно. Вы столько лет смотрите в небо, ищете что-то, и вот – находите. Это же… – она подбирала слова, – это ведь может быть чем-то большим, чем просто научное открытие? Может быть, это ответ? Послание?

– От кого?

– Не знаю. От Бога. От вселенной. От кого-то, кто хочет, чтобы мы знали, что мы не одни.

Чен смотрел на экран, на лицо женщины, с которой прожил полжизни. Они спорили об этом тысячу раз – о её вере, о его скептицизме, о пропасти между наукой и религией. Обычно он отвечал статистикой, вероятностями, аргументами о бритве Оккама.

Сегодня у него не было сил.

– Это данные, Мэй. Цифры на экране. Я не знаю, что они значат.

– Но ты что-то чувствуешь, – она наклонилась ближе к камере. – Я вижу. Ты напуган.

– Не напуган. Озадачен.

– Лиам.

Он закрыл глаза. Тридцать часов без сна, и единственный человек, который понимал его по-настоящему, был так далеко, что слова добирались до него только через полчаса.

– Ладно. Может быть, немного напуган.

– Почему?

Как объяснить? Как передать ощущение, когда смотришь на график и понимаешь, что всё, чему тебя учили, все уравнения и теории, вся стройная архитектура физики – всё это может оказаться лишь частью картины? Не ложью, но и не всей правдой?

– Потому что если это то, чем кажется… – он открыл глаза, – если это действительно что-то, а не сбой или ошибка… тогда мы не понимаем мир, в котором живём. Мы думали, что понимаем. Думали, что знаем правила. А теперь… – он развёл руками.

Мэй молчала. Потом:

– Это пугает. Но это и прекрасно, разве нет?

– Прекрасно?

– Значит, есть что-то ещё. Что-то за пределами того, что мы знаем. Разве это не то, чего ты всегда хотел? Разве не поэтому ты стал учёным?

Чен не нашёлся с ответом. Она была права – как обычно. Он стал учёным, потому что хотел понять вселенную. И теперь вселенная предлагала ему нечто новое, нечто невозможное, нечто за пределами понимания.

– Я не знаю, что это, Мэй. Я честно не знаю. Может быть, завтра мы найдём объяснение, и всё это окажется ошибкой калибровки. Может быть, через неделю я буду смеяться над своими страхами.

– А может быть, нет.

– Может быть, нет.

Она улыбнулась – мягко, с той нежностью, которую он так любил.

– Тогда делай свою работу, Лиам. Ищи ответы. И потом расскажи мне, что нашёл.

– Обязательно.

– И поспи.

– Попробую.

– Я серьёзно. Ты не можешь изменить законы физики, если падаешь от усталости.

Он рассмеялся – впервые за тридцать часов.

– Я тебя люблю.

– Я тебя тоже. Береги себя.

Связь оборвалась. Экран погас. Чен остался один в своём кабинете, с холодным кофе, нерешёнными уравнениями и объектом, который медленно, неумолимо переписывал всё, что он знал о мире.

Совещание состоялось вечером.

Конференц-зал станции «Янус» был рассчитан на двадцать человек, но сегодня в нём собралось почти пятьдесят. Люди стояли вдоль стен, сидели на подоконниках, теснились в дверном проёме. Слухи давно вышли за пределы научного отдела – техники, медики, даже повара с камбуза пришли послушать.

Директор Ямамото стояла у главного экрана, где вращалось голографическое изображение объекта. За прошедшие часы «Глаз Аргуса» собрал достаточно данных для трёхмерной реконструкции. Объект выглядел… неприятно. Не в том смысле, что был уродлив, – скорее, как оптическая иллюзия, которая заставляет мозг спотыкаться. Углы не сходились правильно. Поверхности изгибались не в тех направлениях.

– Доктор Чен представит предварительные результаты, – объявила Ямамото. – Вопросы после доклада.

Чен вышел к экрану. Он успел поспать три часа – недостаточно, чтобы чувствовать себя человеком, но достаточно, чтобы связно говорить.

– Объект UNCAT-2147-0314-001. Мы называем его «Аномалия» – за неимением лучшего термина. – Он вывел на экран сводку данных. – Размеры: приблизительно 4,2 метра в максимальном поперечнике. Масса: неопределима стандартными методами – гравитационные измерения дают противоречивые результаты. Состав: неопределим – спектральный анализ не соответствует ни одному известному веществу или комбинации веществ.

По залу прокатился ропот. Чен поднял руку.

– Знаю, это звучит невозможно. Но самое интересное – не это. – Он переключил экран на график. – Энтропийные показатели. За последние восемнадцать часов энтропия объекта снизилась на 340 джоулей на кельвин. Градиент стабильный. Никаких признаков замедления.

– Это точно не ошибка измерений? – спросил кто-то из задних рядов.

– Мы проверили всё, что можно проверить. Шесть независимых детекторов, три разные методологии. Результат один и тот же.

– Как такое возможно?

– Строго говоря – никак, – Чен развёл руками. – Второй закон термодинамики утверждает, что энтропия изолированной системы не может убывать. Это один из фундаментальных принципов физики. Но объект перед нами демонстрирует обратное.

Молодая женщина в первом ряду – Чен не помнил её имени, кажется, из отдела программного обеспечения – подняла руку.

– Доктор Чен, а что если объект – не изолированная система? Что если он получает энергию откуда-то извне?

– Хороший вопрос. Мы проверили. Никакого внешнего излучения, никаких полей, никаких частиц. Объект не взаимодействует с окружающей средой – по крайней мере, ни одним из известных способов.

– Тогда что?

Чен помолчал. Он знал, что сейчас скажет нечто, что изменит атмосферу в зале. Нечто, что разделит присутствующих на скептиков и верующих.

– Одна из интерпретаций… – он тщательно выбирал слова, – одна из возможных интерпретаций – что объект подчиняется иным граничным условиям, чем остальная вселенная.

– Что это значит?

– Второй закон термодинамики – статистический закон. Он описывает наиболее вероятное поведение системы. Но вероятность определяется граничными условиями – начальным состоянием вселенной после Большого взрыва. Теоретически… – он глубоко вдохнул, – теоретически возможна область пространства, где граничные условия установлены не в прошлом, а в будущем. Для наблюдателя в такой области время текло бы… в обратном направлении.

Тишина.

– Вы хотите сказать, – медленно произнёс Маркус Вэй, – что этот объект… движется назад во времени?

– Я хочу сказать, что для него «прошлое» и «будущее» могут иметь иной смысл, чем для нас. Его энтропия убывает, потому что для него это естественный порядок вещей.

Кто-то в задних рядах издал нервный смешок. Кто-то другой выругался. Шёпот прокатился по залу, как волна.

– Это безумие, – сказал пожилой мужчина в форме инженерной службы. – Время не течёт назад. Это противоречит…

– Противоречит нашему опыту, – согласился Чен. – Но не обязательно противоречит законам физики. На квантовом уровне большинство процессов симметричны относительно обращения времени. Асимметрия возникает только статистически, на макроуровне, из-за граничных условий.

– Это всё теория, – возразил инженер. – Спекуляции.

– Да. Но объект – не спекуляция. Он реален. Он здесь. И он ведёт себя так, как не должен вести себя ни один объект в нашей вселенной.

Директор Ямамото подняла руку, прекращая дискуссию.

– Доктор Чен представил одну из гипотез. Не единственную и не обязательно верную. Наша задача – собрать больше данных, прежде чем делать выводы. – Она обвела взглядом зал. – До особого распоряжения вся информация об Аномалии классифицирована. Никаких внешних коммуникаций. Научная группа доктора Чена продолжает работу. Остальные – возвращайтесь к своим обязанностям.

Люди начали расходиться, переговариваясь вполголоса. Чен видел выражения их лиц: недоверие, страх, возбуждение, скептицизм. Спектр реакций на невозможное.

Фатима задержалась рядом с ним.

– Ты правда в это веришь? В обратное время?

– Я не знаю, во что верить. Но данные есть данные.

– Данные можно интерпретировать по-разному.

– Можно. Предложи другую интерпретацию.

Она покачала головой.

– Не могу. В этом и проблема.

Ночь – хотя на станции понятие «ночь» было чисто условным – принесла новые данные.

Чен сидел в операционном зале, в одиночестве, не считая дежурного техника в соседнем модуле. «Глаз Аргуса» продолжал наблюдение, и с каждым часом картина становилась всё более… невозможной.

Объект менялся.

Не хаотично – закономерно. Поверхность, которая восемнадцать часов назад казалась изломанной и неправильной, теперь выглядела… проще. Чётче. Как если бы кто-то постепенно собирал головоломку, которая раньше была разбросана по столу.

– Он не просто теряет энтропию, – пробормотал Чен, глядя на экран. – Он собирается.

Как разбитая чашка, возвращающаяся в целое состояние. Как дым, втягивающийся обратно в сигарету. Как время, текущее вспять.

Он думал о разговоре с Мэй. «Это знак?» – спросила она. Он не верил в знаки. Он верил в причины и следствия, в уравнения и закономерности.

Но что, если следствие предшествует причине?

Что, если это и есть закономерность, просто с другой стороны?

Мысль была головокружительной. Чен встал, прошёлся по залу, пытаясь упорядочить хаос в голове. За окном Юпитер продолжал своё вечное вращение, безразличный к человеческим терзаниям.

Сигнал тревоги заставил его вздрогнуть.

– Что такое? – он бросился к пульту.

На экране – объект. Та же точка, те же координаты. Но теперь вокруг него… что-то происходило. Пространство искривлялось, словно линза, преломляя свет фоновых звёзд.

– Гравитационное возмущение, – голос автоматики звучал ровно и бесстрастно. – Источник: UNCAT-2147-0314-001. Интенсивность растёт.

Чен смотрел, как линии координатной сетки вокруг объекта изгибаются, сходятся, расходятся – как будто кто-то тянул за ткань пространства.

– Доктор Чен, – дежурный техник появился в дверях, – станция фиксирует микровибрации. Источник – в направлении объекта.

– Зафиксируйте всё. Включите все системы записи.

Он не знал, что происходит. Не знал, чего ожидать. Но знал одно: это не сбой, не ошибка, не артефакт измерений.

Это нечто.

Нечто реальное, нечто чужое, нечто за пределами всего, что человечество когда-либо встречало.

Гравитационное возмущение достигло пика – и исчезло. Объект продолжал висеть в пустоте, такой же, как и прежде. Только энтропийная кривая на графике сделала резкий скачок вниз.

Чен медленно сел в кресло.

Руки дрожали.

«Это данные», – сказал он Мэй. Цифры на экране.

Но цифры не дрожали. Цифры не чувствовали.

Он чувствовал.

Страх? Да. Но не только.

Благоговение.

Благоговение перед вселенной, которая оказалась больше, сложнее, иначе, чем он думал. Благоговение перед тайной, которая разворачивалась перед ним – медленно, неумолимо, как сам объект.

– Что ты такое? – прошептал он, глядя на экран.

Объект не ответил.

Но Чен знал: ответ существует. Где-то. Когда-то.

Может быть – в обратном потоке времени, где прошлое и будущее меняются местами.

Он откинулся в кресле и закрыл глаза.

Вопрос «что это?» больше не казался главным.

Главным стал другой вопрос.

Кто это?

Глава 2: Десять лет молчания

Копенгаген, Дания, Земля 17 марта 2147 года

Дождь начался ровно в полдень.

Анна Рен стояла у могилы дочери и смотрела, как капли разбиваются о серый гранит надгробия. Она не взяла зонт – не потому что забыла, а потому что дождь казался уместным. Десять лет назад, в день похорон, тоже шёл дождь. Тогда она думала: природа оплакивает вместе с ней. Теперь понимала: природе всё равно. Дождь – это просто дождь. Вода, конденсирующаяся в облаках и падающая вниз под действием гравитации. Никакого смысла, никакой эмпатии.

Смысл – человеческое изобретение. Способ выносить невыносимое.

Майя Рен. 2115–2137. Любима.

Двадцать два года. Возраст, когда жизнь только начинается. Возраст, когда мир кажется бесконечным полем возможностей, и каждая дорога открыта, и каждый выбор ещё впереди.

Анна провела пальцами по выгравированным буквам. Камень был холодным и мокрым. Она чувствовала каждую бороздку, каждый изгиб – М, А, Й, Я. Четыре буквы. Четыре звука. Имя, которое она произносила тысячи раз – сначала с нежностью, потом с тревогой, потом с отчаянием, и наконец – с тишиной внутри, которая была хуже любого крика.