Осмос

Тем парадоксальнее был факт, что за стенами госучреждения, вне книжных страниц метафизика не дремала и плотоядно улыбалась мне, потирая руки. Пока я по утрам прилежно отбывала положенный срок в классе строгого режима, а вечером тряслась от страха рецидива, «шизометафрения» ласково подбиралась и гладила костлявой ладонью по моему вспотевшему лбу.

Был вечер. Не знала, куда себя деть. «Поиски истины и исцеления» зашли в тупик, привязали там себя наручниками и ехидно отказывались выходить. Уроки были прилежно сделаны, аккуратно, даже как-то легко. Встал выбор между прогулкой в веселой компании или погружением в грустные мысли. Вариант два я выбирала три дня кряду, поэтому субботним вечером мы с моей распрекрасной Динкой пошли прошататься по парку. Я – с целью выполнения пункта «Дельта» моего плана, она – с целью продемонстрировать свою новую ветровку поросячье-клубничного цвета.

Нас было человек пять девчонок. Там, где Диана – всегда много народу, она у нас такой стайный зверь, что волки могут себе зубы в крошку стереть, куда уж им, героям детских сказок, до нашей Ди; ее чувство стадности – неистребимый инстинкт, от которого нет лекарства, кроме как тупой тяжелый предмет в основание черепа. Звезде нужны почитатели, иначе она тускнеет и куксится. К слову, наши отношения, и без того далеко не идеальные, охладились. Дина, несмотря ни на что, удивительно чуткий человек. Она явно учуяла, что со мной было не все ладно. Интуиция у нее хорошая, а соображалка так себе, посему общаться со мной ей расхотелось, а рациональной причины себе объяснить она не может.

Апрель уже подбирался к концу, в парке было почти по-летнему тепло, солнечно и джага-джага. Девчонок потянуло на адреналин и аттракционы. Все молоденькие дурочки решили прокатиться на электромобилях, а я их сроду не люблю – вот и осталась одна-одинешенька, покинутая и гордая; присела на скамейку под развесистым деревом и закрыла глаза, всего на минуту, но этого хватило, чтобы очнуться в своем кошмаре. Узнала эту жуткую атмосферу, привычную дрожь, темноту и холод. Парк исчез, превратился в свою карикатуру, набросанную углем на старом картоне. Кто-то просто потянул за рычаг и выключил все цвета, кроме черного и пепельно-серого, затем повысил плотность воздуха и наградил каждую молекулу кислорода острой колючкой. В довершение этот садист выставил на невидимой консоли охлаждение до минус сорока градусов Цельсия и довольно, как насытившийся обжора, хитро ухмылялся. Его жирные и отвратные губы с правой стороны приподнимались, отражая гримасу злобного ликования. Но все же в этот раз я была готова к встрече. Быстро встала, пока опять не примерзла к поверхности, и принялась делать то, что спасло меня предыдущие два раза, – бежать. Неслась бесконечно долго среди сухих мертвых деревьев. Они – скелеты, серые, как вековые кости в музее. Мяла жухлую траву, сбоку мелькали мрачные, зловещие решетки сада с ершистой краской. Такой темный, одинокий парк, представлявший собой бескрайнее поле черных остовов деревьев и кустов. Без единого листа, они стояли ровно, как стражники. Страх действовал на мозг так, что тот начинал подмечать все мельчайшие детали и дорисовывать им несуществующий смысл. Секунду назад мне казалось, что за ближайшим деревом стоит, сгорбившись, какая-то страшная черная человеческая фигура, но, подойдя ближе, я узнала куст. Порой мне чудилось, что с вершин деревьев смотрят сотни глаз, но это тоже была иллюзия. Спина всегда самое уязвимое место. Я постоянно оглядывалась, нет ли кого-либо сзади. Не зная, откуда ждать атаки, то и дело крутилась вокруг себя, пытаясь контролировать все четыре стороны враз. Ветки были похожи на протянутые тощие пальцы. Они закрывали небо черной сеткой. Противный мокрый песок на обожженной земле, дорога, ведущая в никуда и массивные грозовые тучи. Все выглядело, как в тот первый понедельник: паршиво, конечно, но по сравнению с коридором в школе здесь был почти курорт. Бег в обуви класса «сверхмодная и сверхнеудобная» выжал из меня силы, как сок из апельсина. Остановилась хоть немного перевести дух и дать возможность боли под ребрами чуточку утихнуть. Уповала на то, что она перестанет сверлить меня, как дрель. Безмолвно созерцала мертвый пейзаж, вдыхала мерзкий кислород с привкусом серы; сердечко сжималось от невообразимой тоски, а мозг пытался найти хоть какую-нибудь щель, хоть какое-то убежище в этом крае отчаянья и полной безысходности. Кругом не было ни души, зато искореженные деревья отбрасывали черные дыры вместо теней; да и не могли они иметь обычную тень, ведь солнца не было, а свет излучал сам окружающий воздух – и этот свет был мертв, как и все вокруг. Порожденные им пятна жаждали уничтожить единственное существо в этой Вселенной, в котором по-прежнему теплилась искорка жизни. Шептали мне: «Будь уверена, мы исполним свое ужасающее намерение, стоит тебе только отвернуться». Этот сад скорби был похож на инверсию моей реальности: омертвевшую, изуродованную сторону бытия, искалеченную, угробленную и невыносимо чуждую всему живому. Здесь навсегда поселился страх, и, как на фотографии убитого, запечатлено одно-единственное мгновенье величайшего страдания и боли, читаемое в стеклянных глазах трупа.

Без сил я медленно брела по коварной нескончаемой дороге ради того, чтобы только не стоять, продолжать движение наперекор всему. Знала, остановка равна падению в бездну. Рисковала стать частью этого глухого пространства, увязнуть навсегда в омерзительном холоде. На голову словно был надет целлофановый пакет, вынуждена была дышать через него, и это была задача не из легких. Кажется, стенки моей трахеи прилипли друг к другу от тех усилий, которые я тратила на вдох. Впереди, чуть левее дороги зияло инородное пятно. Возможно, это была лужа. Приблизилась к ней. Метровая дыра в почве одновременно лежала на земле и парила в воздухе. Это была не вода, а скорее хаотично двигавшиеся песчинки, напоминавшие белый шум телевизора. Масса была сплошь черная, но не однородная. Видимо, даже у этого цвета есть оттенки. Быстро нашарила в кармане монетку. Кинула в центр пятна. Звука падения не было. Субстанция сожрала попавший в нее предмет. Мгновенно сожрала, без остатка. Я попятилась от нее и силилась двигаться дальше, придерживаясь хода тропы. Глаза щипало, как в солевом растворе. Как же страшно было быть одной, по-настоящему одной! Помощи не будет, звать некого. Рассчитывать приходилось лишь на свои хилые, еще недавно детские ручки и ножки. Глупо. Пусть только захотел бы кто-то или что-то разделаться со мной и – вуаля! Желание было бы исполнено, мне совершенно нечего было противопоставить даже малейшей опасности. Я была как мышь в аквариуме с питоном: оставалось только дрожать и надеяться на милость хищника. Вот уже и нет было вокруг сада – теперь окружали меня едва знакомые неприветливые кирпичи; из них были сложены застывшие громады зданий; каждое окно – омут, из которого выглядывал черт, готовый поведать мне последнюю сказку. Ровный стук моих подошв по грубому асфальту был так чужд этой улице. Если вслушаться, то кроме воя ветра можно было различить скрежет, шуршание и непонятные режущие слух удары. Из тумана у меня на пути материализовался прохожий. Он восстал словно из-под земли, мгновенно и беззвучно. Нет, не ждала я ничего хорошего от нашей встречи – оцепенела, сжала кулаки, чтобы оставаться в сознании, не упасть без чувств на твердый тротуар.

Как кошка, почуявшая опасность, выгнулась, ждала нападения, замерла, даже дышать перестала, вся собралась в комочек из чистого напряжения. А он, мой мучитель, двигался медленно, неотвратимо, прямо на меня – казалось, что его ботинки не касались земли. Дымчатое пальто, шляпа, чтобы скрыть лицо. Все ближе, ближе, ближе… И вот – между нами больше не было ни одной свободной клетки, не было путей к отступлению. Вся была в его власти, как на ладони у этого монстра, и ему оставалось только прихлопнуть меня второй рукой, будто букашку. Убивать меня он не спешил, а только изучал режущим взглядом. Я стояла одна посреди неизвестной улицы в мертвом мире, рядом громоздилось существо на три головы выше и раза в четыре шире; одного удара его хватило бы, чтобы искрошить мое тело; слушала его негромкое зловещее дыханье – и так прошла целая вечность.

– Что с тобой сделать… – раскат грома, не голос: властный, мощный, прямо у самого уха, а в ответ были лишь мои тяжелые вдохи. Он был так близко, слишком близко. В его интонации звенел весь гнев и презрение. Он приказал, но я не могла подчиниться. Я была котенком в руках у злобного садиста. – Слышишь, дрянь! Не смей здесь появляться! – его слова били долотом по моей голове. Я зажмурилась. Больше ничего не могла сделать.

Он резко отступил на полшага. Крикнул какую-то дикость, нечеловеческой силой поднял меня за воротник и шмякнул о кирпичную стену.

Капля четвертая, увесистая

Вокруг моей безжизненной тушки столпились прохожие, думали: то ли плохо мне стало, то ли просто малолетка пьяная или обкурившаяся; а подойти, спросить никто не решался – стояли зеваки, смотрели исподлобья.

А мне теперь было на все плевать, я была на своем месте – в сладкой, солнечной, а главное живой атмосфере – отдышалась маленько и пошла домой: опасность миновала, прошла и нет ее, а обо всем остальном стоило подумать завтра. Дома телефон разрывался от Динкиных настойчивых звонков и сообщений. Она думала, я возьму трубку и выслушаю ее «где была, зачем ушла, нас бросила-а-а-а», будто я не знала, что она скажет. Обычная жизнь внезапно стала такой предсказуемой, а люди виделись мне теперь не более чем муравьями, копошащимися в помойке. Врать и оправдываться не хотелось, да и было бы перед кем. Все равно никому из подруг не было интересно, что со мной действительно происходило. Никто никому не был нужен, никто никого не волновал хотя все старательно делали вид, что это не так. У каждой была своя маленькая цифровая мусорка, откуда она выковыривала свои маленькие радости. Я воображала, каково было бы выложить правду, сказать, что пока, мол, вы там фигней страдали, я уже в иной мир смоталась, да еще и связи с местным жителем завязать успела. Но вместо этого просто выдернула шнур из телефонной розетки, вырубила мобильный, взяла общую фотку нашего класса. На ней слева было изображено такое желанное, такое до боли красивое лицо моего любимого. Как бы я хотела тогда обнять его плечи и прикоснуться губами к загорелому лбу. Его сильные руки прижали бы меня к груди, и ласковый шепот на ушко разогнал бы все страхи, как завтрашний дождь. Завтрашний дождь. Поцеловала милое сердцу изображение и в куртке легла на кровать. Заснула, как только моя голова коснулась подушки: уж больно это было утомительное занятие – путешествовать в чистилище и обратно.

Существование с того дня стало совершенно невыносимо: то и дело проваливалась в гибельное чрево чужой реальности, иногда на несколько минут, иногда на несколько часов. Заложница замкнутого круга, демонического вертепа. Безошибочно узнавала смрад падали и сточной сырости, преследующий меня везде. Сосуды глаз лопались, лечебные капли не помогали. Зрение садилось с ужасающей скоростью. Проблемы с дыханием начались и в обычной жизни. По три раза за ночь просыпалась продышаться. Кожа стала тонкой, на ней постоянно выступала крапивница. Эти пытки повторялись ежедневно. Была истощена и духовно, и физически. В основной своей массе погружения в темную клоаку были ужасны, доставляли мне нестерпимую физическую боль, иные можно было вытерпеть, вытереть слезы и идти дальше. Подчас видела очертания Никлеона, просто выглянув вечером в окно, а там вместо зеленых деревьев зияли мертвые коряги; через мгновенье двор приобретал прежний вид, но вот раны на душе заживали, к несчастью, не так быстро. Но самое отвратительное было, когда приходилось часами блуждать по монотонно серым улицам кошмарного города, прислушиваться, не шел ли кто по моим следам, прятаться от прохожих, созерцать похоронное убранство зданий, искать путь на волю, зная, что игра шла по правилам, о которых я не имела и малейшего представления. Освобождение чаще всего приходило неожиданно: мираж рассеивался так же быстро, как появляется. Когда я, наконец, выбиралась из смертельного лабиринта, наступало всего лишь облегчение, ведь осознавала, что вскоре предстоит продолжить прогулку. Видимо, человек действительно ко всему привыкает: больше не теряла сознание, не паниковала – просто, отчаявшись, повиновалась судьбе. После встречи с великаном у парка нашла в своем кармане странный предмет: тяжелую, величиной почти с ладонь штуковину из темного металла. Вещь была округлой формы, ее поверхность испещрена непонятными рисунками-символами, выведенными золотой нитью. Прослеживалась четкая геометрия узора: много треугольников, замешанных в некой последовательности, и примесь черточек разной длины и направления. Это было похоже на амулет или еще что-то в этом роде. Поиск подобного в интернете не дал результатов. Все же я чувствовала, что эта игрушка – подсказка к разгадке природы Никлеона. От нее сочилась энергия, но мне, как обычно, достался опасный техприбор без инструкции.

Интересно, что стоило приложить диск к открытому участку кожи, как он прилипал к плоти, при этом раздавались еле слышные звуки «кша-кша-кша», и пробегал неприятный холодок. После контакта с загадочным предметом кожа выглядела морщинистой и мягкой, словно несколько часов провела в воде. Иного действия приобретенного артефакта я на себе не испытала, да и полезной информации из него вытянуть не удалось. Засунула предмет подальше под кровать, в укромный тайничок, до лучших времен.

Все думала, думала над тем, чего хотел от меня этот Никлеон, будь он четырежды проклят! С грустью и тягостным привкусом безысходности отдавала себе отчет, что разобраться была не в силах. Вроде я там освоилась, не сопротивлялась, искала ответа, но не находила. Первые провалы в этот мрак были как проба пера. Меня ощупывали, смотрели, не окочурюсь ли я там, в этой пульсирующей бездне. Выяснили: нет, нормально, живучая. Будем брать такое качественное мясо. Чувствовала – теперь это было мое дело. Мое и больше ничье. Рука провидения возложила смердящий груз на мои плечи. И от этого щемило, сосало под ложечкой. Изо всех сил старалась не подавать родителям повода для беспокойств. Они, как и прочие предки, видели то, что желали видеть: «девочка усердно учится, совсем устала бедняжка, все эта новая программа, реформа образования, экзамены ГИА, ЕГЭ, вот когда мы учились…»

Любая одежда после возвращений из Никлеона становилась тусклой и выцветшей, словно до меня ее носили все триста спартанцев по очереди. Нитки были перетерты в труху, обувь сношена как после прохождения пути Святого Иакова. Новенький дорогущий мобильный телефон уже отказывались чинить по гарантии. Микросхемы внутри обожали трескаться и лопаться, лишь только повеет зловонием мертвого мира. Ходила теперь вся потрепанная, выглядела неряшливо, глаза были чумные, с постоянно сломанным гаджетом, на связи бывала редко. Правду сказала Лиза – я стала блаженной, натуральной городской сумасшедшей по меркам двадцать первого века.

В школе дела у меня были плохи, еле-еле вытягивала четверки, только чтобы дома не начали сильнее беспокоиться. На вопросы «что случилось?» – врала безбожно, кому что: то про проблемы в семье, то про любовь неразделенную. Часто находила в портфеле сладости, украдкой подложенные туда моим возлюбленным «тайным поклонником», приятно. Я так долго ждала, и вот наконец кареглазый идеал стал открыто проявлять свои чувства. Еще буквально шаг, и между нами исчезли бы границы недомолвок и стеснения, но увы, не могла тогда ничем ответить: сердечко мое болело и ныло, и на возвышенные чувства у него не хватало запала.

Если бы только можно было измерить в каких-либо единицах мои душевные страдания, например, в Жаннах д’Арк или Графах Монте-Кристо, то получилась бы очень значительная сумма, а уж в Динках вообще неисчислимое количество, скажем, 100 000 кубических Мегадинок в час. Еще сложнее было сосчитать сумму цифр во всех телефонных номерах Глобо-Центров, а по-нашему цехов бабок-ведуний, которые я педантично обзванивала. Их сайты и страницы в соцсетях – как под копирку: завлекающие, многообещающие, полные воды, словоблудия и издевательств над религией и мифологией. На личные встречи к ясновидящим и провидицам я ходила с опаской, с детства побаивалась представительниц этой профессии: уж очень много нелестных историй о них было рассказано в нашей семье потомственных врачей, знающих, что гипноз – вполне реальная штука. Все же я нашла время, храбрость и деньги съездить к нескольким Пифиям. Они с порога орошали меня диагнозами вроде сглаза, порчи, венца безбрачия. Две из них вообще отказались меня принимать, сказав, что я слишком молоденькая. Оно и к лучшему. Моим последним шансом оставались так называемые магические магазины, на деле оказавшиеся банальными сувенирными лавками. Они сбывали всевозможные безделушки, поделки из камня и дерева. Лучшее, что они могли предоставить моему скептическому вкусу, – это этнические обереги (коих я накупила вагон и маленькую тележку и увешивалась ими, делая вид, что это модные украшения). Парадоксально, как куча ушлого народу делает деньги на том, во что вторая куча доверчивого люда хочет верить (в то, что, скажем, от развода их спасет не мудрость и работа над отношениями, а настойка хвоста рожденной в полнолуние ящерицы). Финансовые же трудности разрешимы путем коллекционирования дырявых монет, красных ленточек, жаб и статуэток толстых мужиков. Легко выходит нажиться на вере в высшие силы, но когда с тобой происходит нечто действительно выходящее за рамки обыденности – ты остаешься наедине с этим. Все мифы, легенды и иллюзии развеиваются как дым. Остается полагаться только на свою выносливость и трезвость мысли.

Все же удача мне улыбнулась, правда той самой загадочной улыбкой Моны Лизы, над секретом которой бьются зануды-искусствоведы. А мне и без научных дебатов все было ясно: посиди полдня без движения, позируя великому мастеру, – тебя еще и не так перекосит. Шутка а-ля мой братец, между прочим. Так вот, посетив очередной сувенирный магазин, я, в конце концов, нашла ее – искомую ниточку, разматывающую клубок загадки Никлеона. В самом магазинчике интересного было мало, небольшой набор редких «целебных» трав – вот единственное, что отличало лавочку от прочих, зато на выходе меня ожидала многообещающая встреча.

С традиционным чувством разочарования и скорби на лице вышла из той лавки, нырнула вглубь арки, которая, если ничего не случилось бы, вывела меня на широкую улицу, а та к ближайшей станции метро. Но сбоку, как песнь арфы, я услышала нежный, мягкий голос, явно обращенный ко мне.

– Что же ты так носик повесила, душа моя? Такой молодой и сильной девочке не стоит огорчаться по пустякам!

Обернулась на мелодичный звук и увидела ее, нет – Ее. Исчадие Рая. Я сразу поняла, что к чему. Поняла, что все мои паломничества по псевдомагическим местам были небесполезны. Через все тернии упорство вывело к цели. Статная блондинка предо мной выделялась из общей картины действительности: ее особенность, невероятность сразу бросалась в глаза. Беглый взгляд на нее – и сомнений не осталось. Мой поиск окончен. Каждый истинный петербуржец знает, что все по-настоящему значительные встречи происходят под сводами арок.

Стояла как вкопанная, разглядывала свою находку, а та улыбалась.

– Может, я чем-то могу помочь тебе, дорогуша?

Подошла ближе, с опаской пялясь на это удивительное создание из плоти и света – мой ларец с ответами, вполне могущий оказаться трансформаторной будкой или, не дай бог, пустой банкой из-под чая. Выглядела эта женщина изумительно. Я не могла разобрать ее возраста: то ли это была старушка, то ли молодая женщина. Хотя скорее – первое. Ухоженные седые, или даже платиновые, тонкие волосы были аккуратно собраны в хвост. Вокруг женственного овала лица были отпущены светлые кудрявые пряди. Само лицо было чистое, кожа белая-белая, а на щеках не румянец, а поцелуй ветра, ни единой морщинки, все черты более чем правильные. Невероятно привлекательный, я бы сказала, просто вылепленный на заказ лик. Но самое невероятное – это, конечно, глаза: глаза, в которых читалась вся доброта, мудрость, могущество. Пламенно-голубые – такой цвет рождается, когда горит газ или спирт – глаза были наполнены одновременно и озерной голубизной, и синевой бурлящего моря. Они не имели ничего общего с блеклым, серо-синеватым цветом очей русских красавиц. Ее глаза жили собственной жизнью, казалось, что тело – лишь умелая огранка этих драгоценных камней. Ее облик излучал сияние, подобное инею в морозный зимний день; свет струился из очаровательной, умопомрачительно и фактически насильно располагающей к себе улыбки, милой, манящей. На минуту в моей голове проскользнула мысль о том, что в лице незнакомки я улавливала мои собственные черты, доведенные до неоспоримого, абсолютного совершенства.

– Да… здравствуйте, – судорожно выжала из себя приветствие. – Я бы хотела…мне надо… поговорить с Вами… если можно. – Чувствовала, что краснею, становясь похожей на платье гейши.

– Конечно, мне и самой будет интересно с тобой пообщаться, душенька, но что же мы тут встали посреди прохода?! Людям мешаем! В такой обстановке наша с тобой беседа может не заладиться.

Я кивнула.

– У памятника императрице есть замечательные скамеечки, я их давно облюбовала, там нам будет намного удобнее. Никто нас не побеспокоит, и мы никому не помешаем, что скажешь?

– Пойдемте, – промурлыкала растерянно. Все никак не могла взять себя в руки, а надо было бы.

– Вот и славно.

Мы шли с незнакомкой по кишащей людом улице, молча, она впереди, я следом. Временную передышку в беседе я использовала, чтобы собраться с мыслями. Была зачарована внешностью этой красавицы, глубиной немыслимых глаз. Она держала спину прямо и шла, как плыла, ровно и грациозно. Прохожие не обращали на нее никакого внимания – это мне было совершенно непонятно! Ведь она по меньшей мере воплощение ангела, не иначе, как только что спустившегося с небес. Не бывает таких людей, даже картин таких не бывает! Я была обескуражена поведением этих слепых глупцов-обывателей! Им следовало бы немедленно броситься ей в ноги и молить о возможности поцеловать краешек серебристых сапожек.

Тем временем мы добрались до парковых скамеек, расставленных в небольшом садике вокруг величественного монумента; на небе выглянуло солнышко, как по заказу сегодня был отменный денек. Правда, только в плане погоды. Легкий ветерок не доставлял неудобств, рев машинных моторов, достигая наших ушей, успевал рассеяться. Это действительно было удобное, не слишком уединенное, не слишком многолюдное место, как раз для двух впервые встретившихся нелюдей.

– Садись, милая, тут чисто. Как тебе кажется, подходящее местечко для разговора?

– Мне нравится… очень… я…

– Давай для начала познакомимся – так, я слышала, поступают все приличные люди при встрече, – она улыбнулась, оголяя жемчужины зубов.

– Ой, извините, – почувствовала неловкость. – Меня зовут Минди Римски… Я совсем забыла, что надо…

Совладать с речью мне по-прежнему не удавалось. Наверное, если бы я встретила на улице короля Нидерландов и тот предложил мне немного поболтать о жизни, то чувства были бы те же.

– Ничего, не волнуйся, я Клара. И, кажется, нам есть что обсудить.

Смотрела на нее жадно, подбрила слова.

– Вы правы, с некоторых пор у меня начались проблемы… Со мной случаются необъяснимые странности… сверхъестественные. Возможно… В магазине я искала ответы, а когда увидела Вас, то сразу поняла, что Вы тоже, такая же… – мой язык заплетается. Речь была быстрой и прерывистой, как из дробовика.

Клара тихонько улыбнулась, откинулась на спинку скамьи.

– Такая же, это точно, – она снова лучезарно сложила губы в улыбку. С меня же бежал холодный пот, вся спина взмокла, а ладони можно было выжимать. – Держу пари, у тебя есть история, которую мне следует послушать, и в зависимости от того, что ты расскажешь, я смогу тебе что-нибудь подсказать.

Следующие полтора часа мы просидели на холодной скамье. Из моих уст лилась правдивая история об истинном аде, в котором мне пришлось побывать, и о том ужасном человеке, больно швырнувшем меня в стену. В довершение я показала ей шишку от удара и описала все свои переживания, все подробности моей эпопеи. Пару раз я была готова разреветься от нахлынувших воспоминаний, но добрый взгляд голубых очей не дал мне упасть в грязь лицом и забиться в истерике.

За все время Клара не проронила ни слова, несколько раз она сочувственно улыбалась, а к концу рассказа ее брови несколько сдвинулись, но выражение лица осталось неизменным: то ли холодно-бесстрастным, то ли матерински-добрым. Ее возраст выдавали только маленькие гусиные лапки у глаз да скромные полоски в уголках губ. Прядки платиново-седых волос изящно обрамляли идеальную форму скул.

Когда я окончила исповедь, понадобилось минут семь, чтобы восстановить дыхание… Повисло молчание – не неловкое, как при разговоре малознакомых людей, а, скорее, как между старыми друзьями, которым «есть о чем помолчать».