Осмос

Я со вздохом покачала головой. Снова возникла заминка. Скверный я дипломат. Ни одной тайны не могла выудить. Надо было пытки утюгом ей устроить, что ли?

Роскошные волосы Клары лежали строго и недвижно. Ветер их не трогал, отыгрываясь на моих сумасшедших кудрях. От миловидного лика и осанки исходила волна основательности, гордости, даже некой надменности. Женщина была очень приятна, она и располагала и настораживала одновременно. В ней чувствовался внутренний стержень и непостижимая сила. Я не доверяла этой особе, но в тоже время ближе ее у меня тогда никого не было и быть не могло. Пусть она строила из себя образцовую госпожу с петроградской стороны, не раскрывала своих внеземных тайн. Мне они были не нужны. Лишь бы разобралась в моей проблеме, помогла сбросить этот крест. И тогда пусть хоть горит фиолетовым пламенем в центре Невского, стоя на одной ноге. Я была бы не против.

– Расскажите мне о вашей магии.

– Хм… – по лицу ее теперь пробежала задорная улыбка. В эту секунду оно, как серебряный поднос, вернуло солнцу его лучи обратно. Прокачанная тетенька. – Это я могу, ненаглядная, если позволишь, начну с конца. Во-первых, никакая это не магия. Правда, не знаю, что ты вкладываешь в это слово. По крайне мере, никто так это не называет. Главное сразу отделайся от всей этой гадости в голове: о магах в длинных сорочках, о ведьмах в черных шляпах, почесывающих затылок метлами. Забудь о сексапильных оборотнях и брутальных кровососах. Прости, но в твоей жизни не появится волшебных палочек и магических академий. Даже не получится встретить героев, которые, разрывая последнюю рубашку, оголяя мускулистый торс, спасают мир от третьего пришествия Доктора Зло. Ты, я, и еще, ты удивишься, много людей – скорее простые переводчики. И все фокусы вроде телепортации – всего лишь бонусы работы, но не ее суть. Чем мы по-настоящему занимаемся – даем обратную связь Большому Боссу. Который, в свою очередь, как раз и делает для нас все чудеса, если мы хорошо попросим, конечно.

– Ух… – я с шумом выдохнула. Познакомиться с сексапильным оборотнем было бы не так уж плохо. – Так что же происходит у Вас? Чем Вы занимаетесь, если не отражаете еженедельные атаки темных лордов?

– И снова все просто. Сразу извиняюсь за использование метафор, но они очень мне помогут донести до тебя суть. Представь, что тебя приняли на работу в огромную корпорацию. У всех у нас общий работодатель, назовем его БОМ (безбрежный океан могущества), или ВИС (великий источник силы), или как угодно в том же духе. Теперь ты можешь пользоваться ресурсами корпорации на свое усмотрение, но не забывать о цели.

– Какой цели? – я напряглась в ожидании плохих новостей.

– Ну, конкретную цель тебе сообщит работодатель, – ее глаза лучезарно сверкали. – Расслабься, моя прелестница! В глобальном смысле нужно просто следовать политике компании. Если чувствуешь, что босс не противится тому, что ты делаешь, значит все окей. Красный флаг в руки, продолжай в том же духе. Имеешь полную свободу творчества. – Кларе очень понравилась ее последняя фраза, и она ждала от меня проявлений почитания ее остроумия.

– Вроде я сейчас что-то подобное сопротивлению чувствую. Наверное, я провалилась на работе с первого же дня. Это только подтверждает теорию о моей никчемности.

– Не спеши с выводами, деточка. Помни, ты выполняешь работу, это и не должно быть легко. Ты же пока ничего не создала сама, ничего не сотворила. Продукта нет – значит начальник не может быть тобой недоволен. Он пока лишь показал рабочее место, больше ничего. Осваивайся.

– А кто он? Кто эта сила?

– Ну, это уже тонкости. Мы почтительно зовем ее Сатурания. Сатурания – это Бог, начальник, сила, источник, Босс. Слова разные – суть одна. Не подведи ее.

– Сатурания. Сатурания. Са-ту-ра-ни-я, – я попробовала слово на вкус. – Как нас взяли на работу?

– Это было давно. Сатурания появилась на этой планете уже после того, как здесь зародилась жизнь. Мудрая сила выбрала один вид животных, догадайся какой, став его частью. Все взаимовыгодно: у человека появилась «душа», эфемерное понятие, по большей части как раз описывающее нашу связь с великой праматерью. Во многом современные люди созданы по ее образу и подобию. Но человек и Сатурания – это не равные понятия. Хотя и внутри нас, но она живет своей жизнью. Так и человек на многое способен сам и, в сущности, проживает век не как раб ее воли, а, скорее, как сосуд, хранящий ее силу. Очень скоро Сатурания пожелала пойти дальше и обучила один древний народ своему неземному языку. Так появились первые Раны. Те, кто слышат ее и могут отвечать, общаясь, прося, помогая существовать с людьми в гармонии. Тогда все Раны были из одного народа, но очень скоро распространились всюду, передавая знание великого языка вместе со своей кровью каждому потомку. И здесь самое главное – понять, что язык Сатурании – это не как французский или иврит, не набор звуков и письменности. Ее язык – это умение видеть, слышать, осязать, обонять, воспринимать по-особому. Конечно, у нас есть и свое особое письмо. Вот сейчас, например, кажется, что мы говорим по-русски. Оглянись. Видишь того парня на ближайшей скамье? Если он слышит нас, то уверен, что мы беседуем о погоде или марке машин. Все устроено очень мудро. Не Ран никогда не сможет узнать наш язык, никогда не увидит, как я появляюсь из воздуха, как твои руки заживают от лекарства. У них свой мир, у нас свой. И хотя мы рядом, но мы не вместе. Тайна нашей избранности бережет себя сама. Ничего не нужно делать! Малейшие меры предосторожности – это все, что требуется. Удобно, правда?

– По крайней мере, это многое объясняет… – задумчиво протянула я.

– Ты думала, красавица, что очень качественно ломаешь комедию, обводя всех вокруг пальца, и уже приготовилась ехать получать Оскар?! – расхохоталась злодейка.

– Боюсь, что я буду награждена посмертно, если не выйдет, как Вы сказали, «изменить ход истории».

– Тогда все будет не так.

– А как?

Клара придвинулась ко мне с видом тибетского монаха, хранителя великого знания. Я подставила ухо и готовилась поглотить каждый звук.

– Не так пафосно, – с чувством произнесла она. – На сегодня с тебя, родная, хватит впечатлений.

– Но как же? Ведь мы еще не закончили, только начали! Я должна знать как можно больше, чтобы выжить!

– Мое время дорого и пока тебе не по карману, – усмехнулась она с необычным блеском в глазах. – Если мои догадки верны, то тебе там ничего не грозит, – она вновь попыталась войти в образ терпеливой наставницы, но провалилась.

– Но ведь…

– Встретимся здесь в другой день. Договорились? – улыбнулась жемчугом зубов. Снова хотела обидеться, но ее последнее утверждение разлилось морошковым бальзамом по моей душе, и я испытала к ней лишь чувство искренней щенячьей преданности.

– Спасибо, за все.

Увидимся, моя дорогая бортпроводница, в этом красивом падающем лайнере.

Капля шестая, сердечная

Случился очередной взрыв эмоций: надоела мне вся эта чертовщина! Когда ж жить станет легче, станет веселей? А эта Клара ну и грузило, ей на рыбалке было самое место! Это надо же так мне мозг запудрить по самые пятки: вроде, пока она рассказывала – все понятно… Рядом с ней было как под крылом у грифона: тепло и сухо, но не ровен час – и птичка проголодается…

Подбираясь к дому, размышляла о ее словах. Приятен был факт, что мне не придется брать уроки маскировки у господина Бонда, а так хотелось. Нет, такое количество информации мне было не переварить: желудок бы справился, он у меня сильный, а вот мозг нет. На алгебре было научно доказано: в моей голове на кубический сантиметр серого вещества приходится три кубических сантиметра тормозной жидкости. В оправдание себя могла бы заявить: для блондинок наличие серого вещества уже роскошь, так что грех мне было жаловаться. А вот второе заявление Клары, прямо скажем, не очень обнадежило. Работай, дескать, на дядю. Без зарплаты. В случае смерти на производстве – компенсация не предусмотрена. Поймешь, чего он хочет – молодец. Не поймешь – в топку! Пристрелите меня сразу.

Тут же, словно в утешение, я шепчу сама себе: посмотри, Минди, ты права. Ты нужна, ты это чувствуешь. Где-то на уровне подсознания, животных инстинктов ты знаешь – знаешь наверняка, что секрет выживания в этом сложном мире, в этой сложной Вселенной заключен всего в одном слове. Великий Круговорот Жизни весь построен на том, что от маленькой букашки до галактики, от капли воды до зеленого листочка, от камешка до молекулы сероводорода – все взаимосвязано. Ты уже поняла, что счастлив тот, кто нашел свое место, кто умен и знает: любого берущего больше, чем отдающего время без колебаний сотрет между своих жерновов. Но если ты нужна, то не важно: в мирное или военное время – силы найдутся, и Вселенная сделает все, чтобы тебя сохранить. Будь «нужной» – вот и вся тайна. Будь необходима, полезна, незаменима сильным мира сего. Там, в Никлеоне, изнывая от боли на ступенях, ты чувствовала себя на месте, ты знала, что в какой-то странной, хитроумной игре ты «нужна», ты тот самый элемент, винтик, без которого никак. Система не будет вертеться, если не ты. Раньше, наслаждаясь простой жизнью пятнадцатилетней школьницы, ты не ведала этого чувства, но теперь оно все было твое. Возьми его и напиши на сердце. Это будет светом, что проведет тебя через все темные коридоры. Пусть Никлеон есть боль и ужас, но где-то там, через него проходит дорожка к особому месту. Твоему.

Уже на своей родной улице меня посетила воистину гениальная идея. Какой лучший способ избавиться от плохого настроения? Ну конечно! Каждый человек, разбуди его среди ночи, скажет без запинки великую формулу счастья, а именно: «Мо-ро-же-но-е!!!» Никакие магические прибамбасы не сравнятся с этим чудом кулинарии. Тем более что из-за этой Ираны моя аура сначала почистилась от трехслойного мазута, но эффект был недолог, и после беседы с белым ангелом настроение двигалось в направлении флажка с надписью «Жизнь есть великое мучение». Итак, я и мой инстинкт самосохранения решили заглянуть в ближайший магазинчик за эликсиром вечного блаженства, когда неожиданно внимание привлек знакомый силуэт. Некая темная личность стояла у моей парадной и никак не могла решиться позвонить в домофон. Он просто стоял и гипнотизировал это чудо техники, поднимая руку, чтобы нажать номер квартиры, но затем судорожно ее опускал. А я, словно завороженная, смотрела на это, по правде сказать, комичное зрелище. Так прошло минуты три моей распрекрасной жизни. Вдруг Александр резко развернулся и пустился бежать, как воришка с места преступления. Он, конечно, не бежал, но шел так быстро, что лучше б вправду бежал. Я даже опомниться не успела, как он начал скрываться из поля зрения. И что, вы думаете, я сделала? Побежала за ним как предпоследняя дура, не подумав, что стану делать, когда догоню? Правильно думаете.

Я уже говорила, что бегаю быстро? Особенно когда это происходит не в зловонном киселе. На мгновенье мое тяжелое дыханье он мог ощутить на своем затылке, я положила руку на плечо … его плечо – и мгновенно он обернулся. Мы встретились лицом к лицу: я – красная от бега, и он – бледный как полотно. Взгляд напуганных карих глаз парализовал меня, и в который раз за день я была совершенно обездвижена… Следующие 180 секунд жизни всплывали перед внутренним взором каждый вечер. Перед тем как уснуть, я вновь и вновь переживала все заново… Невинность – к черту невинность, муки совести и все прочие! Я и пара глаз цвета древесной коры на смуглом побелевшем лице, в которых боль, нечеловеческая тоска, тревога, надежда и… безмерная любовь слились в водоворот, тянущий меня все дальше и дальше в Зазеркалье. Сколько вечеров он провел, думая обо мне, рисуя вновь и вновь в воображении наши короткие встречи, мой размытый белый образ, игривые линии лица? Все было здесь, открыто моему взору. Я, Минди Римски, видела тогда на тротуаре у дешевой кофейни человеческую душу во всем ее великолепии. Не было в мире ничего прекрасней его преданного чуткого сердца, наполненного мной; но оно по-прежнему было одиноко и ныло, ныло от яда, который я влила туда однажды и позабыла о противоядии… Он был болен мной. И болезнь была смертельна, все сжигала изнутри, и если бы я так и была расплывчатым облачком вдали, то скоро сердечко устало бы верить и закрылось, стало жестким, как у других. Никто больше не смог бы пробиться через гранитную баррикаду, построенную для обороны от первого же удара чистейшего чувства. Горемычный, он был влюблен в лучистую нимфетку, на которую недавно целиком обрушились небеса.

Что видел он в моих глазах – знает только Александр, мой милый бедный одноклассник-возлюбленный-друг Александр.

Мы бы так и стояли в последних лучах вечернего солнца и мягкого ветра – так близко, так далеко, так нелепо, такие разные и одно целое! От него веяло теплом, от меня исходило ледяное пламя, вокруг все застыло, город испарился, и неземная музыка зазвучала где-то на краю сознания. Тук-тук его сердцебиение, тук-тук мое. Увязли друг в друге, ощутив, как нечто миллионы лет разбитое соединилось; как невидимый поэт вдруг нашел рифму для самого древнего в мире слова, как пухлый ребенок подобрал последнюю часть головоломки – все на секунду встало на верную позицию, замерло… И тут же вновь разлетелось на миллион осколков.

И вот малахитовая шкатулка захлопнулась – невероятная сила притянула его лицо к моему, а может, наоборот. Ближе, ближе, ближе… Теперь у нас одно дыханье на двоих, одно сердцебиение… Дрожь ресниц, слезинка на смуглой щеке… Мои глаза закрылись, но я все видела, как никогда: его, его, его – такого, какой есть; и ощущала запах молодой кожи, как от свежего хлеба. На мгновенье ничего не чувствовала, затем… страстный поцелуй горячих губ обжог пламенем, обдал морозом… мягкие уста, бархат кожи, холодок выдоха… тепло ладоней на лопатках, изгиб шеи под подушечками пальцев… сливочный вкус во рту, трение мягких локонов о щеку, легкая щекотка на распаленных губах… и желание стать частью моей любви…

Так прошла вечность, но мгновенье… Наш поцелуй был безбожно прерван неуклюжим прохожим, сильно задевшим меня справа – магия разрушена, тонкая шелковая нить разорвана, и наши уста потеряли друг друга, медленно, неотвратимо. Я осмелилась открыть глаза и на секунду увидеть лицо Александра, его выражение нельзя было передать словами: он был похож на потерявшегося щеночка – такие печальные, глубокие глаза…

Я не могла выдержать всего этого, мое сердце готовилось разорвется в клочья! За что! Моментально развернулась, вырывалась из горячих объятий и убежала, не оглядываясь: не от него, а от себя, своих чувств. Только возле двери подъезда остановилась и оглянулась со страхом, но меня никто не преследовал. Я знала, Александр еще долго стоял там посреди тротуара, у кафе; люди толкали его, некоторые бранились, мол, чего встал посередь дороги; может, кто-то спросил, все ли в порядке, а он стоял и стоял. Первый поцелуй, непростительная ошибка…

Капля седьмая, отравленная

Дома оставалось только орать: «Как мне всё надоело! Всё, все, вся!» Слезы на глазах. Кружилась голова, домашние не смели ко мне приближаться. Если бы им предложить на выбор клетку с разъяренным тигром на яблочной диете и мою комнату, то, не мешкая, они забежали бы к дикой киске – там безопасней. Только брат, мой лучик света, самая понимающая душа, не побоялся. Зашел, молча вырвал у меня из рук очередную фарфоровую безделушку. Ее я собиралась отправить к соплеменникам, которые после встречи со стенкой валялись расчлененными в углу. Он усадил слабо сопротивлявшуюся Миндину тушку на кровать, присел рядом, обнял, сильно-сильно прижал своими теплыми руками к груди, меня, маленькую, кричащую: «Хочу мою жизнь обратно!», «Верните все обратно!» – и все в таком духе. В пятнадцать надо жить, любить и делать глупости! А не умирать ежедневно! Не работать на невидимых боссов! В пятнадцать нужно прижиматься к загорелым щекам и целовать любимые губы! Нужно отдаваться любви, а не выживать на невидимой войне!

От брата пахло парфюмом с древесными нотками – такой знакомый, но забытый запах; он поцеловал меня в макушку, немного покачивая, выслушал всхлипы, вытер горячие слезы. Вдруг вспомнила глупые наши ссоры, мои надутые губки, его насмешливую ухмылку. Вспомнила, как ненавидела его, шалопая. Мы всегда были такие разные, он – старший, всегда первый, заслоняет малышку от горестей и бед. Часто пропадал в компаниях друзей, которых я люто ненавидела. Считала большинство из них идиотами, бездарностями, недостойными дружбы светлоокого Влада, хоть и не идеального, но нашего. Вспомнила, как в детстве мы соперничали за родительскую любовь. Вспомнила, что в этом всегда побеждала. Меня – покладистую серьезную девочку – ставили в пример шаловливому парню. Внутри он страдал, что родители так не нарадуются на свою Ми, а сын был всегда в стороне. Бунтовал. А сколько раз я сама случайным словом или даже нарочно обижала его? Била в самое больное место души. Как Влад хотел, чтобы хоть раз в жизни они похвалили за заслуги его, а не белокурую тихоню! С возрастом он остепенился, сам стал тише, даже немного грустнее. Красивый, с правильными чертами лица, алыми губками – всегда был предметом воздыхания девушек. Даже некоторые мои подруги тайно были влюблены в этого статного мускулистого русского молодца. Особенно привлекали голубые, чуть печальные, но мудрые глаза. И, конечно, улыбка – бездна обаяния. Но я считаю, что самая замечательная его черта – голос: звучный, мелодичный, умиротворяющий. Таким голосом можно говорить самые страшные вещи как поздравление с Новым годом. В нем было столько ласки, рассудительности, мужественности – лучшее взял от отца.

Таким я видела его сейчас, не скучая по неугомонному, проблемному пацану, которого отовсюду шпыняли и не верили в его будущее. Из-за него мама пролила столько слез, а папа чуть не каждый день проводил разъяснительные беседы. Страшно подумать, как много ошибок родители наделали при воспитании первого ребенка и как боялись повторить их вновь – уже в отношении меня. Его пятнадцать лет не были гладкими, но они были живыми и правильными, какими, естественно, должны были быть. И всегда загадкой оставалось то, почему Влад не возненавидел свою подчас высокомерную, правильную и сумасбродную сестру, относящуюся с плохо скрываемым презрением ко многим вещам, которые были ему дороги. Напротив, он несокрушимой горой стоял за меня в самые трудные моменты, всегда плечом к плечу, всегда готовый выслушать и помочь. Временами больше, чем предки трясся надо мной, искренне верил в успех. А я всегда была слепой эгоисткой: брала тонны, а отдавала крупицы, да еще и высокомерно осуждала. Сейчас новая Минди смотрела на это все с болью в душе. Ах, если бы можно было все вернуть! Какой дурочкой я была! Как толстокожа и твердолоба! Вдыхала терпкий запах парфюма – и уже не плакала. Просто сидела, прижавшись к дорогому телу, и первый раз за столько лет сказала давно заслуженное и по-настоящему искреннее «спасибо», глядя в голубые, ясные, родные глаза.

Вечером у меня состоялся разговор с папой, в котором тот преуспел в убеждении вместе посетить старого друга семьи, отцовского коллегу и по совместительству детского практикующего психиатра.

Из квартиры меня теперь выпускали только в сопровождении «надежной и хорошей девочки Дины». Именно так ее охарактеризовали родители, приставив ко мне надсмотрщиком. Сама Дина, привлеченная к спасательной операции в качестве тяжелой артиллерии, была до опупения счастлива. Перспектива прослыть в обществе одноклассников второй Матерью Терезой, Великой Покровительницей заблудших душ грела ее тщеславное сердечко, как меховые варежки греют руки зимой. Есть порода людей, всегда готовых услужить не ради выгоды, но ради осознания: помогаю – значит я сильней. Наверно, это один из самых гуманных способов самоутверждения, но в действительно трудную минуту к таким личностям лучше не обращаться. Их сострадание и поддержка эфемерны, не крепче дымка над свечкой.